Циклопиха и старый козёл

* * * Аберфорт уныло поковырялся вилкой в тарелке с завтраком минут пять и, в конце концов, отодвинул её подальше резким движением, едва не опрокинув молочник. Еще в ванной под душем он чувствовал зверский аппетит, а сейчас кусок не лез в горло, и настроение кувырком скатилось с отметки «превосходно» до уровня, называемого клиентами его забегаловки «полнейшим дерьмом». Аберфорт взгромоздил локти на стол и оперся лбом на напряженные пальцы, после чего прикрыл глаза. «Дракклову бабушку Волдеморту в печень! — выругался он про себя. — Куда вот эта дурёха подевалась? Наверняка ни крошки не слопала, а ей отъедаться нужно. У неё же все кости наружу выпирают, того гляди, кожицу прорвут. Почти насквозь просвечивает, дурочка, а туда же... Наверное, всё еще почитывает эти свои журнальчики — с диетами там разными, для похудения. Да еще это маггловское лечение ей приспичило, будь оно неладно! Ах, если б только он возродился! Если бы...» Аберфорт вздохнул и раздраженно потер лоб дрожащими пальцами, словно пытался разгладить его, убрать эти чертовы продольные бороздки, выдававшие возраст. Никогда раньше он не думал о том, как выглядит; ему и в молодости было откровенно наплевать на свою внешность, а уж к ста с лишним годам он вообще позабыл черты собственного лица. Потому что в зеркало не смотрелся принципиально. Ну, конечно, на что там было смотреть? Какого рожна разглядывать? Как седеют волосы? Как всё длиннее становится борода, а около глаз лучами разбегаются новые и новые морщинки? Как же было просто жить с этим раньше! И как невыносимо теперь, когда девочке, что пробудила от спячки, раскочегарила, завела, всего восемнадцать. Ну, почему всё так вышло? За что? Как теперь мириться с проклятой, ставшей в мгновение ока ненавистной и, главное, неумолимой старостью? Как прогнать её, как не позволить ей и дальше скукоживать физиономию, вытягивать вены на руках, отбирать надежду на взаимность той, что снилась в странных тревожных снах вот уже почти три года? Ну, почему эта надежда изволила доползти до него так поздно? Ну, почему? Аберфорт не знал ответов на эти вопросы. И, главное, не желал сейчас даже думать о том, что дряхл и неприятен для свежей юности. Да, эту юность жестоко искалечили, изуродовали, но ему это совсем неважно: Браун всё та же девчонка — глупенькая, непосредственная, такая нежная, манящая... И чистая. А он?.. «А ты, Аберфорт Дамблдор, всего лишь старый козёл!» — зло подумал он и резко вскочил из-за стола. Деревянный стул с высокой спинкой отлетел к невысокому буфету, отчищенному и обновленному стараниями Браун. Вон, даже салфеточку какую-то положила, наверное, чтобы было красивее и уютнее. И веточку падуба поставила в вазончик. А еще перестирала и перегладила все полотенца. Самому ему всегда было плевать на разные глупые мелочи, от которых никакого проку, так с чего же вдруг дыхание у него резко прервалось при взгляде на трогательную веточку с блестящими кожистыми листьями и ярко-алыми ягодками?.. Аберфорт замер, а затем вдруг поднял руку и легко прикоснулся к сочной изумрудной мякоти — такой гладкой, словно отполированной, коварно поманившей его обманчиво трогательной доступностью. Так и есть! Всё обман. Не успел Дамблдор дотронуться до листочка, как тут же укололся об острые шипы, грозно торчавшие в разные стороны. Он чертыхнулся и затряс кистью. В стороны полетели мельчайшие капли крови, забрызгивая блестевшие в первых лучах осеннего солнца стекла буфета, стены, пол. Боль привела Аберфорта в чувство: он сжал зубы и потряс головой, будто хотел стряхнуть с себя остатки одновременно и бредового, и желанного наваждения. Еще несколько секунд постоял неподвижно, собираясь с мыслями, после чего достал палочку из глубокого кармана кофты и убрал все до единого кровавые пятнышки одним плавным широким движением. Кровь всё еще сочилась из ранки, но Аберфорту было всё равно: он думал только о ночном разговоре с Браун, её порывистом неловком объятии и сегодняшнем взгляде на него. А ещё — о краске, бросившейся ей в лицо, частом дыхании и необъяснимом смятении, вызвавшем дрожь в её худеньком теле и испуг в глазу. С этим нужно было разобраться. Он сделал несколько шагов к буфету, одной рукой поднял стул, поставил его на пол и, окончательно собравшись с духом, двинулся наверх. * * * Через минуту Аберфорт уже неловко топтался у двери в спаленку Лаванды, точь-в-точь, как сегодня ночью. Он нервно сжимал пальцы в кулаки и тут же разжимал их, глубоко вздыхал и тихо сопел, не зная, под каким предлогом начать доставать девчонку. «Да как — под каким? Под тем самым, что не ест ничего! Вот и сегодня не завтракала. И вообще морит себя голодом. И это даже не предлог, а уважительная причина!» — Браун! Ты здесь? Открой немедленно! Из-за закрытой двери до слуха Аберфорта донеслись короткие всхлипы, затем послышалась какая-то возня. — Открой, я сказал! — заорал он, предчувствуя недоброе. — Немедленно! Или я применю Аллохомору! — И ни черта вы не откроете своей Аллохоморой... — голос Лаванды за закрытыми дверями звучал подозрительно — глухо, почти безжизненно. — Я хочу побыть одна. Неужели даже на это у меня нет права? — Что ты там пищишь? Какую ерунду городишь? К тому же ты не позавтракала, даже кусочка не проглотила. Уморить голодом себя задумала? — А если даже и так, то что? — Да что такое на тебя нашло? Совсем сдурела? Открой, я сказал! Или Бомбардой полстены разнесу! Наконец, через минуту, показавшуюся Аберфорту вечностью, дверь распахнулась. Лаванда стояла перед ним бледная, растрепанная, в неизменном сером вытянутом свитере, с огромной синей тенью вокруг здорового глаза. Аберфорт, почуяв неладное, бесцеремонно сжал её за плечи и, отодвинув в сторону, вошел внутрь. Она же обессилено привалилась к ближайшей стене и прикрыла глаз. -Та-ак! — он покрутил носом. — Чем ты тут занималась? — Ничем! — она вся дрожала, затем открыла глаз и с болью взглянула на Дамблдора. — Вам показалось. — Показалось? — Аберфорт шагнул к Лаванде и пристально уставился на неё потемневшим до синевы взглядом. — За дурачка меня держишь, Браун? Или думаешь, что на второй сотне обоняние у меня напрочь сдало? Зря. — Скорей уж, козья вонь вашу память обо всех остальных запахах подчистую из головы вытеснила, — заплетающимся языком пробормотала Лаванда. Губы её запеклись и едва шевелились. На здоровой стороне лба выступили крохотные капельки пота. Аберфорт наклонился к ней, опершись руками о стену по обе стороны от её худенькой, похожей на сломанную марионетку фигурки, и глубоко вздохнул. — Здесь пахнет кровью, Браун! Признавайся, что ты тут творила? — Ничего! А вы... Вы... — придушенно прошептала Лаванда. — Какое вам до меня дело? Ну, что вам от меня нужно? Из здорового глаза потекла слеза. Лаванда отвернула голову. — Прошу вас, мистер Дамблдор... Умоляю... Оставьте меня. Мне просто очень плохо сейчас... — её голос, напоминавший хрип, срывался. — Мне нужно остаться одной. Он резко отпрянул от стены и вдруг скривился в жутко пугающей усмешке. — Прости, Браун, но придется тебе чуток поднапрячься и уж как-нибудь перетерпеть моё присутствие. До тех пор, пока я не выясню, что тут стряслось. Каждое его слово обрушивалось на неё сверху, падало, точно камень и било прямо в темя. В мозг. — Не надо ничего выяснять. Успокойтесь, со мной всё в порядке. Это просто... просто... Аберфорт, прищурившись, наклонил голову. — Браун, я не идиот! Я знаю, о чем ты пытаешься мне соврать. Не забывай, у меня была сестра. Когда она умерла, ей было четырнадцать лет. Понимаешь? Четырнадцать! Ариана была уже вполне сформировавшейся девушкой. А нашей матери к тому времени месяца два в живых не было. И хоть в те времена семнадцатилетние парни о таких вещах даже не слыхивали, мне пришлось догадаться, что девушки... Ну, в общем, ты поняла, что я имею в виду. Так вот, та кровь пахнет не так. А сейчас признавайся немедленно! — В чем? — она уже едва ворочала языком и была почти без сил. — Что ты здесь делала? Что от меня скрываешь? Ну, пожалуйста, Браун. Я всё равно от тебя не отстану. Мой нюх не подводит меня; как пить дать, тут пахнет свежей кровью. Лаванда подняла на Аберфорта единственный глаз — совсем больной. И вдруг заплакала. Горько, навзрыд. Дамблдор не выдержал. Ах, пусть потом эта пигалица вопит и бранится. Пусть даже сквернословит, если умеет, конечно, и костерит его старым козлом или еще как, а он больше не может. Не может, и всё тут. Аберфорт уже привычным движением подхватил Лаванду на руки, сделал два шага и уселся вместе с нею на кровать, удобно устроив её у себя на коленях. Всё произошло за какие-то секунды. Аберфорт вдруг осознал, что сделал, и сам испугался своей выходки. Затаив дыхание, он ожидал, когда Браун начнет рыпаться и вырываться. Но она молчала, только положила голову на его плечо и тихонько всхлипывала. Он тихонько выдохнул и убрал свободной рукой длинные рыжевато-золотистые прядки, едва коснувшись кончиками пальцев её изуродованного шрамами лица. Лаванда вздрогнула и чуть приподняла голову. — Извини, Браун... Всё? Успокоилась? Теперь рассказывай, — он внимательно, чуть щурясь, взглянул на неё. — А что рассказывать? — она тихонько всхлипнула. — Всё хорошо, правда... Уже хорошо. — Браун, не юли, — Аберфорт чувствовал, что опять начинает заводиться. — Я чувствую, что с тобой ой, как всё неладно! — Чувствуете? — Да. — И что со мной не так? Аберфорт глубоко вздохнул, чувствуя, как дуреет от обволакивающего всё его существо аромата девчонки. — Вэнди, пожалуйста... — вдруг как-то слишком мягко произнес Аберфорт. Лаванда вздрогнула: этим уменьшительным именем её звала только мать, и из уст Аберфорта Дамблдора оно прозвучало так непривычно — бередяще и... нежно. Она помотала головой: нет-нет-нет, нежность и этот старик — понятия несовместимые. — Ваша борода... — еле слышно буркнула она вдруг. — Что — моя борода? — опешил Аберфорт, ожидая от неё каких угодно слов, но не этих. — Она жутко щекочется. — Вот что, Браун, — тон Аберфорта стал прежним: раздраженным и колючим, — ты мне зубы не заговаривай. Я чувствую, что тут дело нечисто. И не спорь. Меня не обманешь. Я всё равно докопаюсь до истины. Пристальный взгляд синих глаз заставил Лаванду вздрогнуть. — Ты что дергаешься, как припадочная, Браун? — Не смотрите на меня так. Мне... — она замялась. Аберфорт напрягся. — Что? Неприятно? Ну, прости, я ведь понимаю, что старость молодостью с трудом переносится. Всё, больше не буду, — он осторожно приподнял её и посадил на кровать, потом встал и молча направился к двери. Его голосом, наверное, можно было бы ад заморозить. — Подождите, мистер Дамблдор, вы всё не так поняли, — едва дыша, пробормотала Лаванда, вытянув по инерции вперед руку. Рукав задрался и чуть приоткрыл запястье. Аберфорт обернулся и... застыл. А Лаванда слишком поздно сообразила, что сделала глупость, и испуганно отдернула руку. Но было поздно. Он всё увидел. И в ту же секунду подлетел к ней. — Ну, ты и штучка, Браун! — прошипел он, не хуже Волдеморта, пытаясь задрать длинный рукав вытянутого свитера. — Ай! Больно! Но он уже разматывал окровавленную тряпку, которой она наспех перевязала себе запястье. — Больно ей! — Аберфорт взглянул на Лаванду так, что она отшатнулась, инстинктивно пытаясь прикрыть изувеченное лицо тыльной стороной кисти. — Сумасшедшая! Дура! Вторую руку тоже порезала? Отвечай! — Да! — от взвизга Лаванды у него чуть не лопнули барабанные перепонки. — Будь проклят тот день, когда вы меня спасли! И ваш чертов нюх тоже. Я не хочу жить!.. Не хочу! Пустите меня! Пустите! Дамблдор перехватил зареванную истерившую Браун и развернул её спиной, стараясь причинить как можно меньше боли и ничего не повредить. Сломать её цыплячью лапку — дело одной секунды, а о своей силе он знал прекрасно. Лаванда дрыгалась и вопила, Аберфорт же просто прижимал её к себе и лихорадочно пытался сообразить, какая муха укусила эту сумасшедшую. «Да что с ней такое? Как с цепи сорвалась. И ведь луна только начала расти, до полнолуния еще дней десять. Я отказываюсь понимать этих женщин! Теперь придется Поппи сюда вызывать». — Браун! Если ты не уймешься, наша с тобой поездка в Лондон отменяется! — Да мне плевать! Плевать! — орала она, захлебываясь рыданиями. — Потому что зря! Всё зря! — Так, всё! — пробасил Аберфорт грубо, совсем потеряв терпение. — Ты меня утомила. «Как бы палочку достать?.. Приглажу Петрификусом эту дикарку и пошлю своего козлика к месту встречи. Пусть Поппи накачает Браун успокоительным, а заодно и разъяснит мне все насчет бабских придурей». Лаванда глухо зарычала, запрокинув голову назад. Жуткая гримаса исказила её лицо. Искромсанные мышцы напряглись; через миг края шрамов начали расходиться и засочились кровью. Она во весь голос закричала от боли и, кажется, пришла в себя. Потом перестала дергаться в сильном захвате аберфортовых рук и обернулась назад. Встретившись с испуганным и, главное, обеспокоенным взглядом синих глаз, Лаванда понемногу начала соображать, что только что выкинула. Она тяжело задышала и зарыдала еще сильней. Горькие слезы, проливавшиеся из единственного глаза, — то ли раскаяния, то ли жалости, а может быть, и ненависти к самой себе — совсем обескуражили Дамблдора. Он немного ослабил хватку, и Лаванда, не устояв на ногах, рухнула бы на пол, если б Аберфорт в последнюю секунду не успел перехватить её за шиворот свитера. — Всё? Прооралась, чокнутая? Ох, ну и идиотка же ты, Браун! Что понаделала-то?! У тебя ж всё лицо в крови. И свитер... Он приподнял её, подхватил, как тряпичную куклу, и положил на кровать. Она лежала, отвернув окровавленное лицо, и тихонько выла. «Наверное, от боли, — подумал Аберфорт, присаживаясь рядом и незаметно доставая палочку. — И вот как теперь это месиво по новой заживлять? Да еще и руки... Дура! Какая ж она дура!» В первую секунду ему очень хотелось устроить ей хорошую трёпку, но он тут же устыдился этой мысли. В конце концов, бить женщину — это последнее дело. Он и на козочек-то ни разу руки не поднимал, а уж они, когда в охоте, такими упрямыми и глупыми становятся, что проще Мерлина оживить, чем сладить с этими рогатыми дурищами. Не, бить, не бил, конечно, но иногда гавкал, когда совсем уж нервы сдавали. Хорошо, что у него есть Таранис, иначе повесился бы. Стоило сердечному дружку нагнуть голову, выставить вперед рога, хорошенько потрясти бородой и выдать своё коронное «м-м-м-е-е-е», как козы умолкали и начинали стеснительно топтаться на месте. И ни одна даже не думала рыпаться, отпихивать товарок и лезть вперед. Знали, что «господин» вмиг приструнит — лбом боднёт или копытом лягнет. И что «даму» для утех сам выберет. Ту, которой «это» сейчас всего нужнее. «Молодец козлик, — одобрительно подумал Аберфорт, — понимает, что его дело не только козлят строгать, но и за порядком следить. За своими «женщинами»... Как бы и мне научиться хоть с одной справляться. Только вот Браун — не коза. У неё сердце есть. И душа. Неспроста у неё припадок случился. Она ж родителей потеряла. Кто знает, может, сегодня какая дата, с ними связанная. У матери, там, день рождения. Или у отца. Или свадьба у них в этот день была. Мало ли... Оттого и истерику закатила». Он перевёл взгляд на Лаванду. Залитое кровью и слезами лицо было ужасно, худая фигурка подергивалась от рыданий, приглушенные всхлипы, то и дело прерывавшиеся тоненьким надрывным повизгиванием, болью проходились по сердцу. Её болью. Солёная водичка на открытых ранах — то еще мучение. «Нет, одну её оставлять в таком состоянии нельзя. Не остановится ведь. Понять бы еще, что с ней, с чего так взбесилась. Совсем лицо изувечила себе, дурочка. Тут поскорей Поппи нужна со своими мазями». — Петрификус Тоталус! — взмахнул палочкой Аберфорт, скривившись. Тело Лаванды тотчас вытянулось в струнку и застыло на кровати, будто уродливая статуя. Аберфорт перевел дыхание и утер пот со лба. — Прости, пигалица, но так нужно... И вышел из спаленки, даже не обернувшись, словно страшился взглянуть на жуткую маску из запекшейся, будто корки, крови и зловеще поблескивающих студенисто-алых краёв шрамов. «Не буду вызывать Патронуса. Сам смотаюсь за Поппи. Она уже, должно быть, ждёт меня». И аппарировал к Визжащей хижине. * * * Медиковедьма уже дожидалась Аберфорта на полянке, где обычно паслись его питомицы и Таранис. Заслышав громкий хлопок аппарации, она обернулась. — Ах, Аб, да где тебя носит?.. — начала, было, она и осеклась, заметив, что Дамблдор на грани паники, а все руки и нижняя часть рукавов кофты у него в крови. — Поппи!.. Скорей!.. — Что случилось? — взвизгнула она, схватившись за голову. — Ты, что, убил мисс Браун? — Спятила, да?.. — проорал Аберфорт. — Вы меня обе в гроб загоните своими выходками! Скорей, аппарируем ко мне, похоже, Браун совсем умом тронулась!.. Мадам Помфри машинально кинулась к Дамблдору и крепко сжала его руку. Через секунду они очутились в пустом баре. Поппи не успела перевести дух и оглядеться, как Аберфорт схватил её за руку и, не говоря ни слова, поволок наверх. — Да что произошло, Аб? — задыхаясь, лепетала побледневшая Помфри, едва поспевая за его широкими шагами. — На кого ты похож? Что случилось? — Я и сам хотел бы понять, что случилось!.. Не иначе, эти твои дурацкие советы насчет маггловских кромсаний её доконали!.. — Ты, что, знаешь о планах мисс Браун насчет пластической операции?.. — удивленно спросила Поппи, пытаясь сообразить, как дело дошло до такой вот ручки. — Узнал вот, — пробубнил Аберфорт, толкнув ногой дверь с лестницы в гостиную с портретом Арианы. Мадам Помфри кое-как семенила за ним. Перед входом в спаленку Лаванды он словно пришел в себя. — Слушай, Поппи, я и, в самом деле, ничего не понимаю... Она абсолютно неуправляема. Я не знаю, что стряслось, отчего она вдруг на дыбы встала. Не понимаю. Ничего такого не было, ночью поговорили и разошлись тихо-мирно, потом она завтрак мне готовила... А я... Да всё, как обычно: проснулся, душ принял, на кухню потопал, а там — она... Я, конечно, убежал сразу... — он смутился и притворно закашлялся. — Что? Давай, договаривай! — тоном Поппи можно было десять ВОлдемортов в лепешку раскатать. — Да ничего... — Дамблдор помялся. — Ну, я ж не знал, что она на кухне. В душе забыл рубашку надеть, по пояс голый был, а Браун... Словом, ничего не понимаю. Я ушел сразу же, верней, сбежал. Неприлично же перед молодой девицей полуголым разгуливать. Ну а после... — Что — после? — мадам Помфри выдернула кисть из лапищи Аберфорта и уперла свои маленькие руки в бока. — Ничего, — пробормотал он, теряясь в догадках. — Как оделся, пришел в кухню, а её нет. Поднялся к ней, а она... В общем, вены себе резала, идиотка. Я не сразу понял, только учуял, что свежей кровью несет. Она вскинулась и давай реветь. Орала, как под Сонорусом. Я её держал, чтоб еще что-нибудь с собой не сделала. Его затрясло. — Та-а-ак!.. Чего-то ты, старый козёл, не договариваешь, — сердито выпалила Поппи и двинулась к двери. — Ладно, некогда рассусоливать. Потом всё выясню. Пока разобраться бы с ней. Ты, что, её Умиротворяющим бальзамом напоил? — Нет, — он мотнул головой, — Петрификусом пригладил. Поппи едва не бросилась на него с кулачками. — Ну, Аберфорт Дамблдор... ну, что ж ты за дурак-то! Она ж двинуться не может. А если плакала и всё такое, то ей даже не сглотнуть никак. И голову не повернуть, чтобы слёзы в горло не стекали. Ладно, будем надеяться, что бедняжка Браун не задохнулась из-за тебя. Аберфорт вздрогнул. — Ну, я ж не знал, — прошептал он тихо, с трудом осознавая слова Поппи. — А что ты вообще знал? Что? Ты? Вообще? Знаешь? О женщинах? Ох, хорошо, что у меня с собой пузырек с Умиротворяющим завалялся. Для себя держу. Знаешь, иногда полезно бывает глоточек пропустить. В таких вот случаях. — У неё опять с лицом неприятности... — Ох, Мерлин, какие еще неприятности? — Края шрамов разошлись. Думаешь, чего я весь в крови-то? — Ох, — Поппи закатила глаза и со злостью посмотрела на Аберфорта, — как вы мне оба надоели! Вроде бы, взрослые люди, а хлопот с вашими тонкими душевными движениями больше, чем с подростковыми гормонами. Хотя, у мисс Браун, похоже, гормоны и виноваты. А если еще подарочки от Сивого к ним добавить, то вообще гремучий коктейль получится. Слушай, а ты не хочешь плюнуть на всё это? — На что? — промямлил Аберфорт, нервно дёргая бороду за самый кончик. Поппи на секунду задержала взгляд на его лице. — Ладно, об этом потом. Сейчас некогда. Твой Петрификус легко можно снять «Фините Инкантатем»? — Не знаю, — затравленно буркнул Аберфорт. — Студенту не снять, а ты, наверное, справишься. Мадам Помфри развернулась и, приоткрыв дверь, скрылась за нею без единого слова в ответ. * * * — Да не мусоль ты этот разнесчастный лимон, Аб! Лучше расскажи всё, что у вас тут было ночью и сегодня утром. Со всеми подробностями. И постарайся не упустить ни одной детали. — Я ж рассказывал... — буркнул Аберфорт и отложил ложечку. Руки у него всё еще тряслись, и как только он вспоминал, что нечаянно чуть не угробил ту, без которой его собственная жизнь не имела смысла, глаза закрывались, а зубы начинали стучать сами по себе. Поппи понюхала козье молоко в молочнике и, едва заметно скривившись, плеснула капельку в чай. Она, как истинная англичанка, терпеть не могла пить чай без молока. Конечно, козье — не лучший вариант, но за неимением коровьего и оно сойдёт. Сделав маленький глоточек, она внимательно взглянула на Дамблдора, который был белее мела и едва держался после всего случившегося. Он тяжело дышал, с трудом приходя в себя от всей этой суматохи с Браун. Целых два часа они с Поппи буквально места себе не находили: откачивали, поили зельями, обтирали и смазывали изувеченное лицо, заживляли раны на руках. За те полчаса, пока Поппи отлучалась за мазями и другими лекарствами в Хогвартс, а он сидел рядом с Лавандой, под завязку накачанной Умиротворяющим бальзамом, и держал её за сухонькую, похожую на паучью лапку, руку, у него перед глазами пронеслась целая жизнь — жизнь подле неё. Каждый миг, каждый взгляд, слово, брошенное ненароком, каждая её эмоция. Он испытывал боль вместе с ней, мощно и ярко переживал редкие моменты если не радости, то удовлетворения, а её разочарования и страхи ложились камнем и на его сердце. Он не всегда понимал её, но очень хотел понять, не всегда поддерживал в чем-то, но старался быть рядом, когда она в этом нуждалась. А еще терзался жалкими потугами догадаться, что там творится в её странной, напрочь убитой всем случившимся голове; тут же вспоминались собственные глупые попытки повоображать, как всё было бы, если б она разгадала его. Верней, угадала все его чувства к ней. И сумела разглядеть в нём мужчину — защитника, рыцаря, пылкого поклонника, а не ветхого доброго дедулю, какие по выходным таскают внучков и внучек через весь Хогсмид до «Сладкого Королевства», до икоты закармливают маленьких волшебников сладостями, глупо сюсюкаются с ними, делают вид, что умиляются каждой проделке обожаемых чад, а на деле только и думают о том, как сплавить надоевших спиногрызов родителям и поскорей доползти до его бара в надежде пропустить стаканчик-другой. Аберфорт вздрогнул. С ума сойти! Он — взрослый человек, проживший век с лишним, и все полчаса, что провел наедине с ней, сознательно и упорно гнал от себя мысли о том, что все его чувства неправильны и неприемлемы, что его мечтам и надеждам не суждено сбыться, что пора бы включить мозги и не питать бесплодных иллюзий относительно восемнадцатилетней девочки. И ведь кому-то другому непременно посоветовал бы лечить голову в таком случае. Ну, что за напасть на него свалилась?! И спросить не у кого. Не у Поппи же... Он не знал, как быть, но инстинктивно чувствовал, что не всё делает неправильно. И как только доводы разума с боем подступали к его разгулявшемуся воображению, чтобы вырвать с корнем, уничтожить, осадить, остудить глупые желания, из памяти просачивались те самые моменты... Её взгляды. Благодарные он заметил после того, как защитил её от оскорблений Морая и Финли, полные доверия и надежды — в каждое полнолуние, мечтательно-томные — во время возни с её нехитрой причёской. Бывали и озлобленные, полные отчаяния. Но всё равно это были её взгляды. А еще благодаря Браун вокруг него теперь всегда витал тот самый запах, что однажды в детстве свел его с ума и действовал, как наркотик. И в баре была чистота. Да что там в баре — во всём доме. В их доме. И разве не забавны были её почти детские перепалки с Таранисом, которого она почему-то терпеть не могла. И испуганные шараханья от коз во дворе. А тихие песенки, доносившиеся из-за двери спаленки каждый вечер, могли кого угодно привести в состояние умиротворения. Похоже, она любила напевать, когда занималась делами. И голос у неё был такой нежный и ласковый. Выходит, он должен отказаться от всего этого, только потому, что оно неразумно в глазах окружающих? Да ни в жизнь! А плевать на всех он уже давно научился. Аберфорт сжал кулаки и выпрямил спину. — О, смотри-ка, взбрыкнул как! Давай, рассказывай, не томи, — мадам Помфри сделала еще глоточек чая. — Слушай, Поппи, а что ты имела в виду, когда спросила, хочу ли я плюнуть на всё это? — А то и имела. Ты, небось, уже сто раз пожалел, что связался с ней, а? Столько хлопот свалилось: и здоровье у мисс Браун слабое, и полнолуния тяжелые. Да и в голове непонятно что... — Ничего не пожалел. Она останется здесь столько, сколько будет нужно. Пока сама не захочет уйти. — Ох, темнишь ты что-то, Аб!.. — Поппи пристально взглянула на своего визави и покачала головой. — Ладно, давай, рассказывай. Потом и я кое-что скажу. Если слушать захочешь. Аберфорт нахмурился и принялся вспоминать всё, что предшествовало попытке самоубийства Лаванды и последующей истерике. Вспоминал каждую мелочь — тщательно, по минутам. Когда Поппи услышала, что Лаванда сама, безо всякого движения со стороны Дамблдора, обняла его, брови у почтенной целительницы резко взлетели вверх. Она задумалась, потом сцепила пальцы в замок, оперлась на них подбородком и надолго уставилась в одну точку куда-то в сторону. Недопитый чай потихоньку остывал в чашках. Аберфорт с беспокойством поглядывал на Поппи, пытаясь понять, что она надумала и даст ли какой совет насчет Браун. В себе он разобрался окончательно, Аберфорт в этом не сомневался. Теперь понять бы, что происходит с девчонкой. Вот если б кто рассказал о ней побольше! Ведь он ровным счетом ничего о ней не знал. Ну, из семьи волшебников, это известно. Отец был мракоборцем. С Гриффиндора. Любит... любила быть в центре внимания. Всякими девчоночьими штучками-дрючками увлекалась. Даже рукодельничать пыталась, вязала, например. И это всё. Но ведь этого мало, слишком мало. Вот если б поговорить с кем, кто хорошо её знал. — Ну? — не утерпел Аберфорт. — Что замолчала? — Думаю. Я же не перебивала твои раздумья. Что ж ты такой нетерпеливый, как мальчишка. Сейчас, соображу кое-что... — Соображай быстрей, у меня козы не кормлены. А потом Браун проснется. Ох, даже не представляю, как к ней и подступиться. Поппи глубоко вздохнула и, наконец, решилась. — Только имей в виду, Аберфорт, все мои выводы далеки от профессионального совета. Я не маггловский... — как его? — психолог, не знаю никаких тонкостей, ориентируюсь лишь на собственный жизненный опыт, чутьё, если тебе так угодно. Я просто понаблюдала за вами обоими, за вашей реакцией на всё случившееся и... — мадам Помфри помедлила, — ...и думаю, что... Аберфорт подался вперед, словно боялся пропустить хоть слово. — Ну? — повторил он снова. — Словом, ей мужчина нужен. Если она будет чувствовать его любовь и поддержку, быстро в норму придет. Для такой, как она, мужская энергетика — подпитка та еще. — У неё был мужчина? — упавшим голосом спросил Аберфорт. — А я знаю? — изумилась Поппи, как-то странно взглянув на Дамблдора. — Помню только, что вроде как она крутила шуры-муры с младшим сыном Артура Уизли. До чего докрутила, сказать не могу. — Мужчина? — оторопело повторил вопрос Аберфорт. — Ну, да... — неуверенно выдала Поппи, наклонив голову. — Да, вот еще... С операцией этой... Понимаешь, Аб, ей жизненно нужна её прежняя внешность. Она для неё как жизненный якорь. Ей очень сложно смириться с такими... хм... изменениями в ней. Я почему-то уверена, что она до сих пор даже в зеркало ни разу не смотрелась. А еще её убивает осознание того, что это — навсегда, что она никогда не будет такой, как раньше. А она не будет. Даже если маггловские доктора и сделают что-нибудь с её шрамами, глаз уже не восстановить. Ей бы каким-нибудь делом заняться. Пусть это будет сущая мелочь, не важно, лишь бы занять мозги, отвлечь от всяких глупостей. Главное, чтобы результат был. И хоть какое-то признание. — А мужчина-то?.. — глупо моргая, уже который раз повторил Дамблдор. — Да, — терпеливо повторила Поппи. — Я ж говорю, мужчина нужен. Обязательно. Ты прости, но она... та, какой я её кое-как вспоминаю в школьные годы — та еще маленькая самочка... — Самочка? — Ох, Аб, да ты совсем поглупел за последние пять минут! — рассердилась мадам Помфри. — Ну, да, самочка! Хотя, прости, неверно выразилась... Скорей, мисс Браун — типичная «девчушечка». Конечно, со всеми полагающимися «девчушечке» тараканами в голове. — Тараканами? — Да, тараканами, — отрезала Поппи. — Пококетничать любит... верней, любила. О мальчиках поболтать, пожеманничать с ними. Глупыми девчачьими финтифлюшками одержима была, ну, косметикой там, модой, тряпками жутких маггловских фасонов и расцветок, всякими милыми сердцу пустячками. — Пустячками? — Аберфорт был в прострации. Видно, только что осознал, что если Браун окончательно придет в себя и станет прежней девочкой-припевочкой Лавандой, то превратит его заведение в кошмар под названием «Аля прелестница Долорес». Его передёрнуло. Он едва не подскочил на стуле, представив в своей забегаловке антураж кабинета Амбридж, о котором ему как-то между делом рассказал Альбус. Вернее, показал. После того, как он впервые увидел Лаванду в «Кабаньей голове» во время организационного заседания их импровизированного подпольного сопротивления и подслушал ненароком разговорчики этих малолетних дурачков, ему стало очень интересно, что это за птица такая — Долорес Амбридж. Альбус лишь усмехнулся и, пригласив как-то брата ночью тайком в Хогвартс, показал ему всё в Омуте памяти. Аберфорт едва дара речи не лишился, увидев кошмарный кабинет Амбридж, тарелочки с котятами, чашечки на салфеточках и прочую кислотно-розовую дребедень. Нет, он костьми ляжет, но подобному кошмару в «Кабаньей голове» не бывать. Ни за какие коврижки. — Ну, да. Пустячками. Вроде дневников со стишками о неземной любви, сувенирчиков от подружек в виде ангелочков, цветочков, игрушечных котяток или прочей чепухи. Что еще может быть, не представляю. Сама я этим в юности не страдала. — Почему? — А потому что не была милашкой-красоточкой. Обычная серая мышка: чуть полноватая, нескладная, застенчивая. Что такой оставалось делать, а? Только учиться на совесть. Меня, когда подошло время, заметил тот, кого я ждала терпеливо и верно, кому оказалась нужна именно такой, какой уродилась. И оценил по достоинству. Луи был на десять лет старше и потому точно знал, какой должна быть его будущая жена. Всё, что полагается молодой девушке... женщине для самоуважения, самоутверждения, гармонии, я от него получала в избытке. К тому же, дочерей у меня нет, только сын. Гийом осчастливил двумя внуками. И у обоих внуков — сыновья. Вот потому я не знаю... не представляю, что там у девчонок в головах творится. Не было их у меня, не знаю я, как с ними обходиться. — Ох, Поппи, я ж не вынесу всей этой чуши, если вдруг Браун вздумает навести тут марафет на свой манер, — Аберфорт схватился за голову. — Не переживай, Аб, мне кажется, это уже в прошлом. После всего, что с ней случилось, мисс Браун никогда уже не станет стопроцентно прежней. Но есть кое-что, что остается с человеком навсегда. У неё — вот та самая чувственность, романтичность... Стремление к какому-то идеалу, что ли. А может, и нет. Не знаю я. Тебе бы с Минервой поговорить. Она ж своих бывших студентов лучше знает. Кстати, надо отдать должное девочке: хозяйка она неплохая. Чистоту любит. Вон, как всё преобразила тут у тебя. Давно пора было навести хоть какой-то порядок в твоём гадюшнике. Надо же, даже козами не воняет. И пол, и стены, и мебель отчистила. Молодец! — Поппи довольно прищёлкнула языком. — Ну, нужно же было ей как-то магию в полнолуния выплескивать, — пробурчал Аберфорт, беря чашку. Сделав маленький глоточек, он скривился и тут же отодвинул холодный чай. — Тьфу, какая гадость. Остыло всё. — Это ты ей подсказал, как её выплеснуть? Магию-то? — Нет, сама догадалась. Знаешь, Поппи, это страшно. Я еще с детства и юности помню, как бесновалась Ариана, когда пыталась с магией справиться. Мне кажется, её изнутри просто-таки разрывало. И причиняло такую боль, что... У меня, прям, сердце заходилось. И нынче всё так же: смотрю на Браун в эти самые моменты и зубы сжимаю. Хочется помочь, облегчить страдания. Ну, если вырывается у неё всё это только через чистящие заклинания, так что ж... пусть так. Хорошо еще, Адское пламя не догадалась вызвать. Мадам Помфри отодвинула чашку. — Словом, так, Аберфорт Дамблдор!.. — она положила перед собой волшебную палочку и почти невесомо коснулась кончика, словно не знала, куда деть руки. — Я думаю, ей не повредит немного снисхождения. Я знаю, ты не умеешь быть таким, но всё же... Ну, постарайся, переступи через себя... — Легко сказать, — буркнул Аберфорт в своей манере, про себя готовый согласиться с какими угодно рекомендациями Поппи. — Да, вот ещё что... Постарайся вытащить её из «Кабаньей головы» хоть на день. Ей уже невыносимы эти стены. Они гнетут её, приводят в растрёпанное состояние. Молодым нужен простор, свет, свежий воздух. — Да я же рассказывал, что мы собирались в Лондон. А сегодня утром во время припадка она уже другое орала. Что всё зря. И что ей ничего не нужно. — Она не осознавала, что происходит. Верней... Ох, не знаю даже, как объяснить... — Помфри подперла узкой ладонью подбородок. — Словом, у неё внутри бушует страх. Иррациональный страх. И он забирает её. С головой захлёстывает. Бедняжка представить себе не может, как все вокруг среагируют на её внешность. Ей невыносима сама мысль о том, что её будут жалеть и, в то же время, брезговать ею. Или пальцем показывать. А ведь она права. Даю гарантию, бывшие подружки либо сбежали бы, потому как... девчонки, они ж такие, не любят ничего некрасивого и, тем более, уродливого... — Поппи начинала заводиться. — Это их, видите ли, нервирует, заставляет смотреть в глаза реальной жизни, вырывает из мира красивых грёз, рушит гармонию или вроде того. — Либо?.. — Аберфорт, наконец, решился вернуть собеседницу к прервавшейся мысли, после чего приподнял очки и потёр переносицу привычным движением. — Либо просто разглядывали её, как невиданную диковинку. Возраст такой. В восемнадцать лет лишь единицы способны на элементарную деликатность. Большинству юных девиц невдомёк, что подобное могло случиться и с ней тоже. Так уж мы устроены в юности — верим, что всё плохое не про нас. И слава Моргане, что не все на собственном опыте убеждаются в этом. — И что мне теперь делать? — спросил он, взглянув исподлобья. — Ну, не знаю. Поговори с Минервой. Давай, пока Браун спит, я передам Минни, чтобы к тебе заскочила. Часика, думаю, хватит, чтобы рассказать тебе всё о мисс Браун. — У МакГонагалл наверняка уроки сейчас. Да и тебе вроде как пора. Не дай Мерлин, кого дерьмом из взорвавшегося котла ошпарит, а тебя и нет. Кстати, я ж вроде как обещал тебе безоары. Погоди минутку. Аберфорт проворно сорвался с места и ринулся из кухни. — Ну, прямо как мальчишка! — пробормотала Поппи, снисходительно улыбнувшись. — Носится как угорелый. Эй, Аб! — крикнула она громко, чтобы Аберфорт мог услышать её. — Какие уроки? Минерва ж директриса теперь. — Так, наверное, у неё без уроков забот хватает, — отозвался он откуда-то издалека. — Думаешь, она согласится со мной разговоры разговаривать? Дамблдор все так же стремительно ворвался обратно, чуть не врезавшись в Помфри. — Вот, — он проворно подхватил её руку и ссыпал в узкую ладонь несколько камушков. — Те самые. Против кожных ядов. Поппи кивнула. — Спасибо. Так что с Минервой-то? Присылать? — А, черт с ней, — решился он. — Присылай.