Циклопиха и старый козёл

«Когда еще Минерва сподобится явиться, если вообще соизволит оторваться от дел? И что теперь делать с Браун? Она ж лицо себе по новой разворотила — стало еще хуже, чем было. Хотя куда уж хуже? И было плохо. Очень плохо. Нет, всё же не так, как сейчас... Теперь она вообще ужасна, — Аберфорт в отчаянии запустил пальцы в седые длинные волосы. — Проведать её, что ли, а то проснется и опять отмочит какой-нибудь номер, с неё станется». Он вдохнул и зябко поёжился: осенние утренники вовсю давали о себе знать. Ветер становился всё холоднее, а дворик после ночных, противно моросящих дождей испещрили лужи; они выглядели темными грязными кляксами на пожухлой бурой траве и уже покрылись тонюсенькой, будто слюда, корочкой льда. Аберфорт помедлил секунду и, развернувшись, направился в бар, а оттуда — наверх, к Лаванде. Он знал, что Поппи накачала девчонку Умиротворяющим бальзамом и зельем Сна-без-сновидений, но всё равно долго не решался приоткрыть дверь, будто боялся снова увидеть вместо лица уродливую маску, красную от крови, с развороченными до мяса шрамами. Наверняка, дурно пахнущую. Мерлиновы подштанники, до чего же отвратительно пахнет свернувшаяся кровь! Хуже, чем козье дерьмо. К козам он уже давно привык и почти не чувствовал вони: какашки как какашки, да и от Тараниса дух как дух. Такой, какой должен быть от козла. А вот Браун... От неё наверняка разило как после болезни, случившейся летом — страданием. Тогда без Помфри пигалица точно загнулась бы и от простуды, и от воспаления ран. И вот опять Поппи пришлось выхаживать бедолагу, да еще и ему дармовые советы подкидывать. Ей же, в смысле, Поппи, цены нет. Аберфорт подумал, что неплохо бы старушке-подружке еще безоаров подкинуть. Для универсального применения. Чтоб не таким должником перед ней себя чувствовать. А всё потому, что соображения Поппи ему понравились. Особенно то... насчёт мужчины, нужного Браун. А раз охотников из юнцов от восемнадцати до тридцати на неё нынче не найдётся, он и будет тем самым мужчиной. Это решено. Хорошо бы еще Браун внушить мысли, которыми Поппи под завязку накачала его бедные мозги, окончательно спасовавшие перед растрепанными чувствами. Да и не любитель он притоптывать и подпрыгивать, неважно, по какому поводу. В конце концов, ему уже сто четырнадцать, и не с руки ему годами вздыхать при луне и ждать, пока в бедовой голове пичуги утрамбуются все её страсти, достойные шекспировской драмы. Кто знает, сколько времени нужно Браун, чтобы осознать: ей уже никогда не стать прежней, и даже самое волшебное-разволшебное средство не в силах помочь. А ведь так и есть. Ей уже ничто не поможет. И даже маггловские целители за неё не возьмутся, факт. Единственное средство — слёзы феникса, и, к тому же, не выдержанные, а наисвежайшие, горячие, пролившиеся на раны прямо из скорбящих птичьих глаз. А феникса-то и нет!.. Осталось только то, что... осталось. Лежит теперь в злополучной шкатулке и тухнет. Ну, до чего коварная вещь надежда! Глупа, бесплодна, а всё равно не отпускает. Ведь кто их знает, этих фениксов? Вдруг снизойдет птичка — возьмет да и оживет в любой момент. Нет, враки, теперь уже он не надеется, мало того, с этой минуты даже думать об этом больше он не хочет. Да, он — эгоист! И ничего больше не желает, кроме как развеять этот комковатый пепел к дьяволу. Чтоб духу не было! Плевать, всё равно чертова птица без хозяина уже не возродится, так для чего эта дрянь занимает шкатулку?! Еще хуже, если Фоукс вдруг надумает воскреснуть. Потому для него, старого угрюмого козла, это станет приговором. «Одиночество до конца дней! — в голове творилось черти что. — Никогда... Никогда... Не узнать женщины! Любви... Да что там любви, хоть какой-то привязанности. Не жить, а до-жи-вать!» Он прикрыл глаза и непроизвольно схватился за виски, словно собирался сплющить череп и напрочь выдавить из мозга сами мысли о таком раскладе. Лучше вообще не думать о таком, иначе вслед за Браун недолго тронуться. Черт, а ведь тогда у неё появится шанс стать если не прежней, — глаз всё равно не вернуть, — то хоть не такой отталкивающей, как сейчас. А если повезет, даже приятной. Вернется гладкая нежная кожа, затянутся шрамы, исчезнут боли, и она не будет страдать. На щеки вернется румянец, а в уцелевшем глазу появится блеск. А на пустую глазницу вполне можно приспособить повязку вроде пиратской. И получится очень даже эффектная девушка — этакая загадочная авантюристка. Да и искусственный глаз, о котором Браун заикалась нынче ночью, вставить будет гораздо проще. Тогда она уйдет. Сразу же. Соберет вещички и умотает в тот же день. Нет, конечно, поблагодарит его и даже пообещает навещать, но не больше. А сама не придет. Ни разу. А он останется. Один. Со своими козами. И будет угасать, машинально делая то, что делал много десятков лет. Аберфорт вдруг подумал, что если Браун вздумает пригласить его — своего спасителя — на собственную свадьбу с каким-нибудь хлыщом, его безрадостное существование закончится в этот же день: он точно выпустит Аваду прямо себе в лоб. А что? Быстро, безболезненно и, главное, от души. Самое ужасное, что перед смертью придется окончательно возненавидеть весь белый свет. А вместе с ним — Поппи, заботливо выхаживавшую глупую пигалицу, саму Браун и даже Ариану за её предсказание. Всех! Нет, только не Ариану! Такое не может случиться... Не должно. Аберфорт перевёл участившееся дыхание и открыл глаза. Черт! Нужно избавиться от этого пепла! И немедленно. Развеять его по ветру ко всем соплохвостам! Чтоб ни комочка не осталось! Он уже был готов сорваться с места и ринуться опрометью в свою комнату, но секунда промедления внесла свои коррективы. — Мистер Дамблдор! — раздалось снизу. — Аберфорт, вы дома? «Директриса! Надо же… Не думал, что так скоро нарисуется. Ну, Минерва! Кошка — кошка и есть! Приходит, когда вздумается. И как-то совсем не вовремя». Он вздохнул и, откинув назад длинные седые пряди, направился к двери на лестницу. — А может и вовремя, — рассеянно пробормотал он вслух и оглянулся на дверь спаленки, где спала Лаванда. Там было тихо. * * * МакГонагалл обнаружилась внизу, в зале для посетителей. Аберфорт не видел её с самой битвы и заметил, что Минерва здорово осунулась и похудела: теплая мантия висела на ней, как на вешалке, а высокая остроконечная шляпа чуть съехала набок, придавая директрисе трогательный, немного забавный и, в то же время, грустный вид. Щемящий. Она оглядывалась кругом, не веря собственным глазам. И не мудрено. Аберфорт и сам порой с трудом узнавал в этом не слишком уютном, но, тем не менее, чисто вылизанном светлом помещении свою прежнюю замызганную забегаловку. Вдоволь налюбовавшись на удивленное выражение её лица и полуоткрытый рот, он с коротким вздохом утопил едва заметную полуулыбку в бороде и шагнул из тени коридора за стойку. — Ну, здравствуй, Минерва МакГонагалл! Она вздрогнула и медленно повернула голову в его сторону. — И спасибо, что уважила мою просьбу, — прибавил он как бы между делом, опершись локтями на выскобленные добела доски прилавка. Понемногу её неприкрытое изумление, вызванное столь глобальными переменами в «Кабаньей голове», уступило место сосредоточенности пополам с озабоченностью, и Минерва, поджав губы, подошла к стойке. — Мне Поппи сказала, что у тебя какое-то дело ко мне. И что оно касается Лаванды Браун. — Так и есть. — И что за дело? Аберфорт наклонил голову и, оторвав кисти от прилавка, впился пальцами в длинные волосы. На лбу между бровями тотчас прорезалась глубокая борозда, выдававшая нешуточное напряжение. — Ну, Аб, я жду, у меня куча дел. — Не убежит твоя куча, — глухо буркнул он в бороду. — Подожди. Я думаю. — О чем? Будь добр, думай побыстрей. — Я просто не знаю, как начать. — С главного. — Легко сказать. Давай всё же присядем, — он резко распрямился и, подняв переборку, вышел из-за стойки. — Теперь тут можно плюхаться куда угодно, не боясь запачкаться. — Откуда вдруг такие перемены? — МакГонагалл обвела взглядом преобразившийся бар. — Надо же, стулья, в самом деле, как новые. Даже козами не пахнет. Тут, словно решив напомнить, что он никуда не делся, с противоположной стороны прилавка показался Таранис. Подойдя к столу, он несколько секунд гипнотизировал гостью умными глазами, затем выдал своё фирменное «м-м-м-е-е-е» и, выставив рога вперед, направился восвояси к открытой двери на улицу. — Браун постаралась, — задумчиво проговорил Аберфорт, проводив любимца взглядом. — Уже который раз во время полнолуний весь трактир полирует до блеска. — Понятно. Значит, теперь так у неё магия прорывается. Ну и хорошо. Главное, с пользой. Давай, Аберфорт, что ты хотел спросить? Дамблдор, не разводя лишних церемоний, уселся, с усилием потер лоб и, похоже, решился. — Как бы мои вопросы тебя не шокировали... — он поднял голову. — Что, так и будешь стоять? Минерва, расправив мантию, присела, после чего удивленно взглянула на него, наклонив голову. — Что ты имеешь в виду? — Хм... — он замялся, потом заёрзал, скривившись, пока под строгим внимательным взглядом Минервы совсем не стушевался. — Всё. — Что — всё? — Ну, про Браун... Мне о ней узнать нужно всё. — Всё про Лаванду Браун не знает даже сама Лаванда Браун. А уж я — тем более. Сколько их у меня за четыре с лишним десятка лет перебывало? И не сосчитать. Она — одна из многих. Но ты спрашивай, посмотрим, может, чем-нибудь сумею тебе помочь. Кстати, Поппи мне сообщила, что она совсем плоха. Что пыталась руки на себя наложить. — Пыталась, — упавшим голосом пробормотал Аберфорт. — А сам как думаешь, с чего бы вдруг? Он поднял голову, не веря своим ушам. Слишком уж ровно и бесстрастно звучал голос у МакГонагалл, словно всё было в порядке, как всегда, и с её бывшей студенткой совсем недавно не случилось непоправимое. Ну, может, стряслась небольшая неприятность, но не больше. Минерва вмиг разгадала причину его недоумения и поспешила предупредить выпад в свою сторону. — Не смотри на меня так, Аберфорт. Мне не всё равно, но, сам понимаешь, лишние охи-вздохи, суета и гомон делу не помогут. Итак? — Я не знаю, — тяжело брякнул Дамблдор. Он уже пожалел, что поддался на подначки Поппи и согласился на этот разговор. Ему было неуютно в присутствии Минервы. Всё же с Помфри он чувствовал себя гораздо проще. МакГонагалл — другое дело. Было в ней что-то такое... официальное. Он и сам не понимал, что. Непреклонность? Строгость? Этого — сколько угодно. А ещё — стремления мерить всех своей меркой. Догадаться бы ещё, что это за мерка. «Да, подкачало первое впечатление... С виду, может, и тянет на благообразную тетушку, а внутри — кремень. Представляю, что она мне высказала бы, если б узнала о моих планах на Браун». МакГонагалл пытливо всматривалась в лицо Аберфорта, заставляя его вспыхивать, как маков цвет. «Да что она уставилась? — Дамблдор не знал, куда деть руки и как согнать краску с лица. — Хорошо еще, что тут мрачновато, не разглядеть ничего. Небось, похож на клубничку под взбитыми сливками: красная рожа, а вокруг седые волосы и бородища». — Ты считаешь, что потеря родителей, пожизненное уродство и физические страдания — этого в восемнадцать лет мало для депрессии? — спросила Минерва, не сводя с него глаз. — Может, и не мало, но еще вчера всё было нормально. Мы поговорили и... — Аберфорт запнулся. — И?.. — И ничего. Решили, что через недельку съездим в Лондон. Браун собиралась сдать свою квартиру, чтобы начать копить деньги. — Знаю, мне Поппи говорила про пластическую операцию. Вот только боюсь, лучше не будет. Хорошо, если магглы еще сильней не навредят. — А ты как считаешь, с чего вдруг Браун отмочила такое? МакГонагалл задумалась. — Не знаю. В таком возрасте любая девчонка может из крайности в крайность кидаться, а уж в состоянии мисс Браун, когда и боль, и уродство, и душевная травма, и нестабильная магия в одном букете... Я вообще удивляюсь, как она держалась столько времени. Они помолчали. — Знаешь, Аберфорт, мне кажется, — МакГонагалл тяжело вздохнула, — что Лаванда до смерти напугана. Она совсем одна, родители в могиле, друзей-подруг не осталось, будущего — никакого. Замужество?.. Очень сомневаюсь. Под её ногами — болото. Или пропасть. Что делать, как жить, девочка не знает. Не представляет. Поддержи её, если чувствуешь желание и силы. Мне кажется, она тебе доверяет, иначе не прожила б тут столько времени. Дамблдор прикрыл глаза и потер виски пальцами. — Кто такой Бинки? — Что? — опешила Минерва. — Бинки — это кто? Она еще летом во время болезни бредила и звала этого его. — Ну, надо же... Ведь он давным-давно умер, — в глазах почтенной директрисы читалось явное изумление. Аберфорт скорчил злую мину, и Минерва, озадаченная странной реакцией столетнего старца, поспешила его успокоить: — Кролик у неё был. Пушистый такой, на игрушку похож. То ли погиб, бедняжка, то ли сам сдох, не знаю наверняка. Помню только, что мисс Браун проплакала весь вечер, как узнала об этом. Мисс Патил насилу успокоила её. — Кролик?.. А, ну да... про кролика помню. Она что-то говорила... Минерва в недоумении смотрела на Аберфорта и ждала продолжения расспросов. Но старик молчал. — Что-то еще? Вижу же, что тебя сомнения гложут. Давай уж, не тушуйся. — Я не тушуюсь. Я думаю. — Думай, пожалуйста, побыстрей. Аберфорт вздохнул и решился. Предположения Поппи насчёт сына Артура Уизли не давали ему покоя. — А у неё какой-нибудь мальчишка был? Минерва пожала плечами, будто ожидала подобного интереса, но уже через секунду вгляделась в лицо Дамблдора с особой пристальностью. Вроде бы, что такого: вопрос, как вопрос, вот только вот задал его Аберфорт таким странным тоном, что МакГонагалл насторожилась. От неё не укрылись нотки злобы и раздражения, проскользнувшие в голосе старого нелюдимого бармена. Правда, он тут же попытался замять их напускным безразличием: — Может, она из-за него так убивается? — Был... Наверное... — осторожно выдала Минерва, словно собиралась проверить дальнейшую реакцию Аберфорта. — Что значит — «наверное»? — его длинные крепкие пальцы с набрякшими венами и редкими пигментными пятнами начали медленно сжиматься в кулаки. МакГонагалл прищурилась. — Знаешь, я стараюсь не лезть в личную жизнь студентов, если только они не переходят границы приличий и не нарушают правила Хогвартса, касающиеся отношений между юношами и девушками. Я видела, что мисс Браун много времени проводила возле Рональда Уизли и, бывало, выглядела... — как бы поделикатней выразиться? — назойливой. Однажды я с трудом сдержалась, чтобы не сделать ей замечание. — Это когда? — лицо Аберфорта из красного сделалось белым. Выходит, Поппи не ошиблась в своих выводах. — На шестом курсе. До Рождества она весьма бойко подступала к мистеру Уизли. Несколько раз мне удалось мельком увидеть, как они с Рональдом целовались. — Вот как? — Да. У меня тогда просто язык чесался устроить ей разнос. Я не ханжа, но считаю, что молоденькой девушке всё ж не пристало вешаться на парня и навязывать себя. Аберфорт прикрыл глаза и глубоко вздохнул, изо всех сил пытаясь сдержаться и не разразиться в адрес Минервы каким-нибудь отборным ругательством. Нет, не могла та Браун, которую он успел узнать, с которой общался уже несколько месяцев, вести себя словно дешевая кукла. Не может быть! Или может? Ведь и Поппи намекала ему, что прежняя «девчушечка» Лаванда была большой охотницей посплетничать, потрещать о мальчишках и вообще... Да и тогда, когда он впервые увидел её осенью девяносто пятого, разве она не жеманничала, не улыбалась глупо, пытаясь привлечь внимание этих самых Уизли? «Спокойно, Аберфорт, спокойно. Ты же не идиот и прекрасно понимаешь, что у Браун, пока она была здорова и красива, вполне могли быть поклонники, да и сама она, как любая девчонка, хотела нравиться и мечтала о небесных кренделях, вроде прекрасного принца и его неземных чувств. Всё правильно. Тогда ей и в голову не приходило, что придется прятаться от людей в дыре у старого козла вроде тебя, корчась от боли и желания умереть». — Что с тобой? — тихо спросила Минерва, поправив очки. — Ничего. Думаю. — Горазд ты думать. О чём? — Что она в нём нашла? Он же малость глуповат. — С чего ты взял? — Да так... — Дамблдор тяжело вздохнул и перебором стукнул пальцами по столу. — Просто вспомнил, как Поттер, лохматая девица, Грейнджер, кажется, и этот самый Уизли перед тем, как утопать с Лонгботтомом в Хогвартс, прятались у меня наверху... — И что? — И ничего. Уизли своими глазами видел, как я своего козлика демонстрировал волдемортовсвким прихвостням, и через пять минут спрашивает, а не я ли послал им с Поттером Патронус в виде лани. Я так и заявил, что ему с его мозгами только в Пожиратели идти. Верных пёсиков Волдеморта оказалось несложно провести и козла за оленя выдать: хозяин до того их зашугал, что они с головами дружить перестали. А вот от Уизли не ожидал такой тупости, честно. Минерва недовольно поджала губы. — Дети, наверняка, были усталые, голодные, не знали, куда податься, что делать, а тут ещё и комендантский час... Даже взрослый человек не сразу сообразит, что произошло, и как действовать. Я хорошо знаю семью Рональда и его самого. Он умный парень и верный друг. И вообще его отношения с мисс Браун — детские игрушки. Кто, будучи подростком, не стремился выделиться? Все дети в пятнадцать-шестнадцать лет одинаковы — не владеют собой и не умеют держать себя в руках. Сейчас Рон Уизли разобрался в себе и точно знает, какая девушка ему нужна. Они вместе с мисс Грейнджер. — Ну, конечно, — зло перебил Аберфорт, — зачем ему теперь уродливая покалеченная Браун? — Рон Уизли расстался с мисс Браун на том же шестом курсе. Хотя... Думаю всё же, что она была в него влюблена. — Почему ты так решила? — спросил Аберфорт, подавшись вперёд. МакГонагалл снова пристально взглянула на него. — Однажды, незадолго до рождественских каникул, у себя на уроке я заметила, как мисс Браун показывала своей подруге мисс Патил подарок, который она приготовила для мистера Уизли — золотую цепочку на шею. Я не очень разбираюсь в украшениях, но мне показалось, что вещь дорогая: сложное плетение, с буковками-подвесками, которые складывались в слова «Мой любимый». Так что всё могло быть. Я, конечно, сделала девушкам замечание, сняла по два балла с каждой, но мисс Браун была настолько воодушевлена и так вся светилась, что даже не обратила внимания на моё недовольство. — Вот значит как... — задумчиво произнес Аберфорт, и яркая синева, бившая из его глаз, вдруг как-то разом потухла. — Правда, я не видела, чтобы мистер Уизли надевал эту цепочку. — Они же в Хогвартсе в рубашках и джемперах ходят, а на шее ещё и галстуки. С такой одежкой цацку не разглядишь. — Мне кажется, получи он такой подарок от мисс Грейнджер, непременно похвастался бы перед ребятами, но ты прав, утверждать что-то наверняка я не могу. — Значит, ты говоришь, для Уизли Браун в прошлом? — он опустил голову и затаил дыхание, словно боялся услышать ответ. — В этом я уверена полностью. Насчет неё ничего не скажу. Не знаю. — Что ж... — Аберфорт помедлил. — Это всё, что я хотел узнать. «Что ж, по крайней мере, кое-что прояснилось: мальчуган Уизли действительно зацепил чем-то пигалицу. Она вообразила, что влюблена, позволила себя потискать, обслюнявить несколько раз, а он потом то ли отшил её, то ли просто сделал вид, что всё было понарошку. Ему хоть трава не расти, а Браун, наверное, переживала. Или нет? Кто их разберет, этих, как Поппи выразилась, «девчушечек»? Для них такое, наверное, трагедия... До тех пор, пока настоящего горя и страдания не хлебнут выше крыши. А ведь сейчас Браун абсолютно уверена, что кроме детского приключения с Уизли у неё ничего в жизни не будет». Минерва встала. — Мне пора. Да, совсем забыла, — она опустила руку в карман мантии, — Поппи передала для мисс Браун баночку мази с настойкой растопырника. Нужно мазать густым слоем, так, чтобы полностью шрамы покрывать. Они, конечно, никуда не денутся, но хоть немного подживут. — Знаю я, — буркнул Аберфорт еле слышно, забирая плоскую стеклянную банку с плотно пригнанной крышкой. — И что нужно хранить мазь в прохладном месте, тоже в курсе. МакГонагалл окинула его еще раз странным изучающим взглядом и, коротко попрощавшись, вышла из бара. Через секунду Дамблдор услышал резкий хлопок аппарации. После ухода Минервы на Аберфорта нахлынуло странное опустошение. Руки тряслись, чего никогда с ним не бывало, зубы стучали, сердце колотилось, как сумасшедшее. Он поставил баночку на стол и, рухнув на стул, оперся локтями о стол. Таким измученным, потерянным, несчастным до глубины души он не чувствовал себя давно, почти сто лет. С того момента, как осознал, что Арианы больше нет, и мертва она, скорей всего, по их с Альбусом вине. «А чего ты хотел? О чем думал? Рассчитывал, что она благодарно взглянула на тебя пару раз, потому что потеряла голову от твоего неземного обаяния? Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт! Ну, почему с женщинами всё так сложно? Почему Браун — такая закавыка для меня? Ведь понимал же я Ариану? Или... не понимал? И эта... тоже. Как бы совсем в депрессию не впала. Попробуй вытащить её после всего случившегося оттуда. Даже Помфри с МакГонагалл боятся этого. Ладно, в одном обе дамы единодушны: без поддержки Браун не обойтись. А кому её поддерживать? Ни родителей, ни подружек. В общем, будем считать, что от Поппи и Минервы карт-бланш в отношении Браун я получил». Аберфорт кое-как поднялся, захватил баночку и направился наверх. * * * Едва он переступил порог гостиной с портретом, как из спаленки до него донёсся горький плач. Силы взялись будто из неоткуда, из воздуха, просочились сквозь кожу в виде тепла... нет, жара и тут же резво разогнали по жилам кровь до космических скоростей, прояснили муть в мозгах, затопили жалостью измочаленное сомнениями сердце. Он ринулся к двери и распахнул её. Лаванда лежала на боку, укрывшись одеялом с головой, и тихонько рыдала. — Браун... — он подошел поближе. — Вэнди... Ну, ты что?.. «Только бы не отпрянуть в ужасе при виде её ран», — подумал он. Она медленно повернулась, и... Он мысленно проклял собственную реакцию, опередившую хилую попытку настроиться, приготовиться увидеть, но поделать с собой ничего не смог: едва увидев лицо Лаванды, он оторопел. Раны были ужасны. Ей оставалось лишь прикрыть глаз и сжать зубы. Аберфорт осторожно присел рядом и открыл банку с мазью. — Мне больно, — прошептала Браун едва слышно. — Знаю, — он зачерпнул указательным и средним пальцами немного источающей слабый запах субстанции фиолетового оттенка и, стараясь почти не касаться кровоточащих шрамов, принялся покрывать искалеченную сторону лица ото лба до щеки, уделяя особое внимание развороченной глазнице. — Потерпи немножко. Сейчас боль немного утихнет, и ты сможешь выспаться, как следует. — Зачем вы со мной возитесь? — слова её шелестом просачивались сквозь зубы. — Вам же неприятно. Противно даже. — С чего ты взяла? — он изо всех сил старался заставить не дрожать собственный голос. — Я одноглазое кривое чудовище, но пока, к величайшему сожалению, не слепая. Вон, как вас перекосило от отвращения. Или от жалости. Хотя, знаете, первое даже лучше. Любого, кто меня жалеет, хочется прибить, в порошок стереть... Задушить... Лишь бы не смотрел, как на последнюю убогость. И не зудел о том, какая я несчастная, неприкаянная, что мне при всём при этом еще жить и жить, а жить придется в таком виде, и потому нужно быть сильной... И оптимисткой... А я не хочу... Ничего не хочу, потому что знаю, что... Она захлебнулась слезами, морщась от боли. Зрачок в здоровом глазу резко расширился, а пульсация в тонкой голубой венке на шее, прикрытой почти прозрачной кожей, участилась в разы. Аберфорт, стараясь не дышать, терпеливо наносил мазь на развороченные, покрытые едва запекшейся кровавой коркой рубцы. — Так, всё готово, — целительская процедура была завершена, и Дамблдор, поставив банку на тумбочку, внимательно осмотрел результаты своих трудов, после чего накрыл бледную, почти синюшную девчоночью руку своей огромной ладонью — сухой и тёплой. — Давай, вот что сделаем, Вэнди: ты успокаиваешься, стараешься взять себя в руки и лежишь тихо, пока не заснешь. Ну, а пока не отрубилась, немножко поговорим. Его голос звучал непривычно. Вроде бы, как всегда — твёрдо, властно и, в то же время, спокойно и ободряюще. Браун вздохнула и прикрыла глаз в знак согласия. — С чего начнём разговор? — спросил он. Она промолчала. — Не, Браун, так не пойдёт. Ты ж согласилась, значит, должна ответить. — Я никому ничего не должна, — она по-прежнему цедила каждое слово сквозь зубы, словно боялась, что стоит ей приоткрыть рот, как мазь, обильно покрывавшая раны, натечет через неплотно сжатые губы на язык. — Что ж, тогда я пойду. Не буду мешать, — Аберфорт привстал с постели, но Браун, собрав последние силенки, успела слабо ухватить его за руку едва гнущимися пальцами. — Подождите, мистер Дамблдор!.. — Спи! — отрезал он. — Мистер Аберфорт, пожалуйста... Его до глубины души потрясло не то, как отчаянно пигалица уцепилась за его запястье, не мольба в голосе, а то, что она впервые за несколько месяцев назвала его по имени. Дамблдор смешался, едва не закашлялся и с трудом утопил в бороде ликующую улыбку, так и норовившую растянуть губы; сердце в груди забилось ритмично, молодо и... радостно. Он вдруг почувствовал себя на миллион галлеонов и наклонил голову, чтобы Браун не заметила метнувшегося из-под длинных светлых ресниц восторженного, почти мальчишеского блеска. «Начало положено. Как бы дожить до того момента, когда и «мистера» этого не будет...» — Простите, — голос Браун срывался, — я просто... Я не знаю, что говорить. Аберфорт привычным жестом запустил пальцы в длинные пряди и глубоко вздохнул. — Хорошо, тогда начну я. Во-первых, почему ты так ненавидишь жалость? Скажи, если б всё было наоборот или... Ну, допустим, вместо тебя пострадал точно так же или даже сильней кто-то другой. Разве тебе было бы не жаль этого человека? Лаванда потрогала подушечкой пальца внешний уголок здорового глаза и задумалась. — Я не знаю, — призналась она минуту спустя. — Наверное, мне было бы неприятно видеть такое. Я предпочла бы вообще не встречаться с этим человеком... Просто не знала бы, как с ним общаться, что ему говорить. Утешать бесполезно, по себе знаю. — Что ж, — помрачнел Аберфорт, — жестко. Зато честно. А если этот человек тебе дорог? Близок? Мать, отец, брат, сестра, лучший друг... — Мамы и папы больше нет, — ей хотелось поскорей высказать всё, что она думает по этому поводу, но быстро говорить не получалось, — братьев и сестёр отродясь не бывало, так что мне не грозит пережить такой ужас. Мне вот интересно, а что вы?.. Она оборвала фразу на полуслове; растерянный взгляд единственного глаза заметался из стороны в сторону. Аберфорт заподозрил, что Браун испугалась, что ляпнула что-то лишнее — то, что должно было выдать её с головой. — Что — я? — он напрягся, как струна. — Что ты имела в виду? — Ну... — она глубоко вздохнула, набираясь решимости, — ...я понять не могу, зачем вы со мной возитесь. Я же вижу, что неприятна вам. И что вы, как и все, просто жалеете убогую дурочку, а сами брезгуете. Даже смотреть на меня не можете без содрогания. Таких уродин, как я, хорошо жалеть на расстоянии. Аберфорт удивленно взглянул на неё. — С чего ты взяла, что я брезгую? Не ожидал, что ты примешь сострадание за брезгливость. — Можно вас спросить кое о чём? — прошептала Лаванда. В её интонации Аберфорту почудилась решимость. — Ну, попробуй, — Дамблдор был заинтригован. — Зачем, когда вы расспрашивали про мою реакцию, поинтересовались, как бы я реагировала, если б несчастье вроде того, что стряслось со мной, произошло с близким мне человеком? Мне просто интересно. И непонятно. — Что? — растерялся он. — Я не понимаю, мистер Дамблдор... — Чего ты не понимаешь? — он горестно вздохнул, вновь услышав фамилию вместо имени. — Вот вы со мной возитесь, сколько сил приложили, чтобы расшевелить меня, вылечить... Помогали во время полнолуний. Защищали даже. Знаете, я, наверное, тоже так делала бы, если б дело касалось дорогого мне человека, родного, вроде мамы и папы. — И что тебя удивляет? — спросил Аберфорт, похолодев. Он боялся услышать ответ и не знал, как будет выкручиваться, если Браун сейчас ткнет его носом в очевидный факт. Она замерла на секунду, но потом, прикрыв в изнеможении глаз, лишь произнесла тихо: — Ничего. Аберфорт вдохнул облегченно и задумался. «А ведь она хотела спросить. Язык у девчонки, как пить дать, чесался, но почему-то она не стала допытываться, считаю я её близким человеком или нет. Может, побоялась, потому как знает, что могу ляпнуть резкость и глазом не моргну. Кто её разберёт? Попробовать, что ли прощупать почву и насчет себя...» — Вы хотели узнать что-то еще? Аберфорт кивнул, собираясь с духом. — Знаешь, Браун, я вот тоже тут... Словом, понять не могу, что у тебя на уме... — Это вы про порезанные вены? — она помрачнела. — Нет... — он замялся, не представляя, с какой стороны подступиться к столь деликатной теме. — Хотя, если честно, не понял, зачем ты сотворила с собой такое. И разозлился, это да... Ведь мы ж с тобой не ссорились, я тебя не бранил, мало того, вроде как насчет Лондона договорились. Я чуть с ума не сошёл от страха, но... Мерлин с тобой, захочешь объяснить — объяснишь, нет — стало быть, нет. В душу к тебе лезть не стану. А узнать я про другое хотел... — Про что? — удивилась Лаванда. — Ну, утром, когда ты отчебучила номер... Помнишь, я пришёл к тебе сюда? Лаванда едва заметно кивнула, напряженно всматриваясь в Аберфорта единственным глазом, словно пыталась догадаться, что вдруг такое взбрело ему в голову. — Ты еще у меня на коленях сидела... — Я помню, — буркнула Лаванда. — Так вот... Почему-ты-попросила-не-смотреть-на-тебя? — выпалил он заплетающимся языком на одном духу. — Ах, это?.. — разочарованно протянула она. — Я ж только что говорила об этом. Мне показалось, что вам противно видеть моё уродливое лицо, и вы с трудом, лишь из вежливости сдерживаетесь, чтобы не оттолкнуть меня. А вы решили, что мне неприятны вы, так? «Старый дурак! Заварил кашу, давись теперь. Кто б ещё подсказал, как её расхлёбывать». — Решил, — с трудом выдавил он из себя после паузы. — Мне тоже показалось, что юной девушке может быть неприятен старый гриб вроде меня, так что... Послышались отрывистые булькающие звуки, отдаленно напоминавшие смешки, и Аберфорт в недоумении взглянул на Браун. Так и есть, девчонка пыталась рассмеяться, но мешали шрамы. Собеседнику оставалось только догадываться о том, что она смеётся. — Тебе смешно? — растерянно выпалил он, не зная, что и подумать. Она, наконец, успокоилась. — Мистер... Аберфорт, — от её внимания не ускользнул его просветлевший взгляд в ответ на столь фамильярное обращение, — подумайте сами, с чего вдруг вы можете быть мне неприятны. — Как с чего? Молодость всегда старость с неприязнью воспринимает. Лаванда подняла глаз и несколько секунд разглядывала его, словно диковинку. — Знаете, в вас есть что-то такое, что... — она запнулась, — ...что делает вас непохожим на других стариков. — В смысле? — Аберфорт озадаченно провёл рукой по своей роскошной седой шевелюре. — Я не знаю, как объяснить. Не уверена, что вы поймете. — Попробуй, — он продолжал смотреть на неё, — а то жутко любопытно. — Постараюсь, — она пошевелилась под одеялом. — Словом, под этим вашим обличьем... — пальцы Лаванды отпустили руку Аберфорта и потянулись к длинной клочковатой бороде, — ...будто мальчишка прячется. Вы ведете себя часто, как обиженный подросток, чертыхаетесь забавно. А еще вы очень сильный, вон, сколько раз меня на руках таскали и ни разу не запыхались. Да и эти самые руки у вас... потрясающие. Знаете, — прошептала она, — я ведь даже собиралась вас попросить, чтобы вы всегда причёсывали меня после душа. Не знаю, как так получилось тогда, но вы ни разу не дернули, не сделали больно, а уж до чего ловко и красиво косы заплетаете... У меня самой так никогда не вышло бы. — Да... — Аберфорт почувствовал, что снова краснеет. — Обличье вот подкачало. — Ну, почему же подкачало. Вам ведь больше ста, так? — Браун заметила, как помрачнело лицо Аберфорта, и поспешно исправилась. — Магглы вам дали бы не больше пятидесяти пяти. Шестьдесят — максимум. — Серьёзно? — Честное слово. К тому же вы худой... В смысле, стройный, подтянутый. И шевелюра у вас роскошная. Больше половины магглов даже к пятидесяти волос лишаются. Да не только магглов. Среди магов тоже плешивых хватает. Так что вам грех жаловаться. Аберфорт сидел, растерянно уставившись в одну точку, и не верил собственным ушам. Вон, оказывается, как девчонка на него глядела, а он... «Нужно брать быка за рога. Знать бы еще, как». — Ладно, Браун, вижу, ты уже устала. Тебе нужно поспать, чтобы начать выздоравливать. Она сонно кивнула. Зевнуть у неё, разумеется, не получилось. — Вот что мы сделаем с нашей поездкой в Лондон... — Вы не передумали? — удивилась Лаванда. После всего случившегося она вообще не рассчитывала на благосклонность своего нелюдимого покровителя. — Я привык держать обещания, к тому же вспомнил, что скоро Хэллоуин. Надеюсь, ты не забыла? — А Хэллоуин тут причем? — Я слышал, в этот день магглы устраивают что-то вроде карнавала: наряжаются в кошмарные костюмы, раскрашивают физиономии под монстров, напяливают парики и прочее. Если мы появимся в Лондоне в костюмах волшебников, то, может быть, никто и не удивится. Ты можешь надеть длинное темное платье моей матери и шляпу с черной вуалью. Так и доберемся до твоего жилища, а? Даже на мой плащ и бороду никто внимания не обратит. Наверняка по городу и без нас полным-полно чудиков будет гулять. С Лаванды вмиг слетел весь сон. — Мистер Аберфорт, вы гений! Я ведь очень боюсь показаться на людях, а тут... Отличный выход! — она радовалась, как ребенок. — Мне ведь столько всего из дома забрать нужно. А еще позвонить, кому следует. — Позвонить? — Ну да... У магглов вместо каминной связи есть такая штука — телефон. Я вам покажу. — Что-то я совсем дремучим себя чувствую, — проворчал он. — Похоже, здорово отстал от жизни. Не представляю, что еще там у магглов появилось за эти годы. — Много чего. Словом, мне позарез нужно встретиться с папиным нотариусом и риэлтором. К тому же в квартире ключ от нашего сейфа в Гринготтсе. — Ты не передумала насчёт маггловских целителей? Тех, что режут человека, чтоб его вылечить? — Не передумала, — прошептала Лаванда сонным голосом. — Заодно позвоню в клинику и узнаю насчет консультации. Лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что даже не попыталась что-то изменить. — Вот и хорошо. Эта вылазка и для меня кстати. Мне в Лондоне тоже нужно встретиться кое с кем. — С кем? — Смотри, какая любопытная. С одной особой. — С какой ещё особой? — она даже голову приподняла. Дамблдор заметил, что Браун при упоминании некой особы встрепенулась, будто потрепанная котом птичка, и возликовал про себя. «Неужели всё не так плохо? Ох, что и за тараканы у неё в голове — то ли пьяные, то ли вымороженные!» Он был готов обнять весь мир. — Всё, спи. А особа эта — сестра одного из Пожирателей. Его во время битвы хорошенько приложили, после — отправили в Азкабан, а у меня перед ним осталось кое-какое обязательство. Не люблю не держать обещания и потому рассчитаюсь с ней. — Вы якшаетесь с такими... личностями? — Лаванда изо всех сил пыталась держаться и не провалиться в сон. — А что такого? У неё метки нет. Она — просто его родственница, обычная волшебница, к тому же одна с внуком в чужой для неё стране. Был вот брат, да... весь вышел. Я зимой по возможности разрешал ему и другим отморозкам Волдеморта приторговывать через «Кабанью голову» разной дрянью, а они не донимали меня понапрасну и не мешали заниматься делами. Я ж, в отличие от Альбуса, не щепетилен. — И зачем вам с ней встречаться? — настаивала Лаванда. — У вас же могут быть неприятности. — Говорю же, не люблю быть в долгу. Чтобы с волшебниками не столкнуться, условлюсь с ней о личной встрече в гуще магглов. Её братец кое-что приобрёл, торгуя из-под полы всякой бурдой; это кое-что он за три дня до битвы сдал мне на хранение и велел, если сам он погибнет или загремит в тюрьму, отдать сестре. — А почему он своё «кое-что» в гринготсский сейф не положил? — Не было у него сейфа. Не жаловал он гоблинов. Я, кстати, тоже не жалую; уродливые карлики — те еще прохвосты, с ними нужно уметь дела делать, у них свои заморочки. Словом, не бери в голову, отдыхай. Этот должок — моя проблема, и я её буду решать сам. Он встал, хорошенько укутал Лаванду одеялом и направился к двери. — Мистер Аберфорт, — Браун явно пребывала на границе сна и яви. — А какой вы были, пока не поседели? Он обернулся. — Что значит, «какой был»? — Ну, цвет волос... какой у вас был в молодости? Аберфорт лишь коротко усмехнулся. — Рыжий.