Циклопиха и старый козёл

____________________________________ Курсивом выделены флешбеки

***

— Да не трясись ты, как овца, Браун. А то смотрю на тебя и сам психовать начинаю. Лаванда, сидевшая на стуле, нервно разглаживала складки черного платья на коленях. Аберфорт, скосив взгляд, отметил, что руки у неё тряслись, как после Круциатуса. Он встал перед ней, качнулся с пяток на носки, затем прошелся вдоль длинного светлого коридора, увешанного яркими плакатами, несколько раз. — Долго еще ждать? — Я не знаю, — еле слышно прошептала Лаванда из-под вуали. — Доктор Крон сказал, что вызовет меня. У них там сейчас консилиум. — Кон... си... Что? — большие ладони Дамблдора сами собой сжались в кулаки. — До чего ж эти магглы заковыристые — понапридумывали дурацких слов, а ты голову ломай. — Вы сами-то с какого перепугу бегаете тут взад-вперёд, мистер Аберфорт? Он присел рядом и сдвинув шляпу на затылок, портёр лоб пальцами. — Сколько ты еще выложила за эту... как её?.. — За ультразвуковое исследование? — Да. — Неважно, — она резко поднялась со стула и глубоко задышала через нос. Аберфорт мог бы поклясться, что расслышал, как у пигалицы застучали зубы. — Это мои деньги... Как хочу, так и трачу. Он обиженно покачал головой и прикрыл глаза. — Да твои... твои... Делай, что хочешь, лишь бы толк был. Лаванда резко развернулась. — Да почему вы уверены, что не будет толку?! — нервы её были на пределе; она едва сдерживалась, чтобы не заорать в голос. Аберфорт опустил шляпу на лоб, сверкнув исподлобья синими глазами. — Потому что это был... Сивый... Поппи говорила, что ничего нельзя сделать! — Он говорил тихо и твёрдо; каждое его слово, точно крючочек на вале в музыкальной шкатулке, больно щипало туго натянутые нервы, отдаваясь дергающей болью в ранах, ушах, под челюстью, за грудиной. — Она мне и порассказала, как всё семейство Уизли пыталось хоть что-то сделать с ранами старшего сына. Сколько сама Поппи разных мазей и примочек переделала, да и в Мунго его лечили. Всё бесполезно... — он запнулся и махнул рукой. — Тоже вот парень... как и ты, остался с разодранной щекой. Шрамы — будь здоров. — У него оба глаза на месте? — отрезала Лаванда. — Оба, — согласился Аберфорт, вздохнув. — Он женат и любим? — Вроде того, — пробормотал Дамблдор и смущенно отвёл взгляд. «Проклятье... — сердце у него застучало, как у мальчишки. — Сейчас опять покраснею. Вот зараза!..» Лаванда то ли просто не обратила на его реакцию никакого внимания, то ли, в самом деле, разъярилась не на шутку. — Стало быть, и говорить больше не о чем. Я тоже хочу быть счастливой и любимой! Хочу мужа и детей. Мне уже восемнадцать, и ждать до следующего волдемордового пришествия кого-то, кто удосужиться разглядеть мой «распрекрасный внутренний мир»... — последние слова она протянула нарочито пафосно, будто детскую дразнилку. — Нет уж, увольте! — Да почему ты думаешь, что девчоночья внешность для парня так важна?! Ведь все мы, мужчины, разные. Мало ли кому что на душу ляжет. Она недобро улыбнулась, с трудом растянув уголки губ. — Вы сами-то понимаете, какую чушь плетёте? Не знаю... Не слышала ни об одной счастливой и любимой уродине. Заметьте, я не говорю о девушке с обыкновенной внешностью, о серой мыши. Я имею в виду страшилище вроде меня. И не грузите меня проповедями о том, что внешность — не главное. Привлекает внимание мужчин и парней именно красота. Ну, по крайней мере, внешняя приятность девушки или женщины, без уродств. А я?.. Да от меня люди отшатываются в страхе, а вы говорите... — Вэнди, послушай... — Ой, всё! Браун отвернулась и побрела к широкому окну в конце коридора. «Видела бы ты Мюри Пруэтт в её девятнадцать... — прячущиеся в бороде губы Дамблдора беззвучно шевельнулись. — До чего ж красивая была, чертовка... И что, много со своей красотой счастья отхватила? Выделывалась бы поменьше да не фыркала на всех свысока, глядишь, заделалась бы миссис Малфой, или миссис Нотт, или... черт, уж и не помню, кто там к ней сватался. И дети были бы, и положение, и уважение. Докопалась в женихах... Тот не слишком родовит, этот не настолько богат, у третьего — ноги кривые, у четвертого — зубы пилой. Смех смехом, вот только нынче мало кто помнит её прелести. И осталось «несравненной Мюри» слишком мало: разве что кукожиться, как паучихе над огнём, да всем без разбору кости перемывать».

***

Годрикова впадина 1900 год Аберфорт поёжился и неловко передёрнул плечами. Воспоминание о Мюриэль Пруэтт, провалившееся за девяносто лет на самое дно памяти, с одной стороны, тянуло на сожаление о собственной молодости, так по-дурацки просаженной ни на что (да что там молодости — целой жизни!), а с другой, было, пожалуй, единственным проблеском в мареве убогой серости, наступившей после гибели Арианы. Альбус после похорон сорвался с Годриковой Впадины, точно оглашенный, и умотал в неизвестном для младшего брата направлении, скорей всего — вслед за смывшимся еще раньше Геллертом. Он же, Аберфорт, — неприкаянный мальчишка, одинокий, как перст, — оказался предоставлен сам себе. А ведь ему нужно было сдать хотя бы СОВ, а потом найти работу, чтоб и средства к существованию давала, и от любимого дела не отвлекала. Спасибо «тетушке Норе», как ласково называл Аб младшую единокровную сестру отца Гонорию, время от времени подкидывавшую сироте-племяннику то парочку серебряных сиклей, то шоколадную лягушку, то еще какой-нибудь пустячок — не дала пропасть. Перед последним пятым курсом, после которого Аберфорт вынужден был оставить Хогвартс, тетка подарила ему целых пять галлеонов, которые он, как мог, растягивал до самых экзаменов. По тем временам со стороны Гонории Дамблдор такая «забота» была сродни подвигу: не всякий решился бы поддержать семью брата-убийцы, умершего в Азкабане, да и сам Аберфорт не позволял унижать себя сомнительной жалостью. После того, как из этих пяти галлеонов был истрачен последний кнат, для него началась взрослая жизнь. А через неделю он увидел её — Мюри Пруэтт, совсем еще крошку. И удивился, что не замечал её раньше. После переезда из Насыпного Нагорья он всё время проводил с Арианой, потому редко выходил из дома и фактически не знал никого из соседей. А раз так, то и здороваться ни с кем не собирался. Самое разумное — вообще игнорировать обитателей Годриковой Впадины, — что магов, что магглов. Каждый раз, выходя на улицу, Аберфорт чувствовал, как люди шушукаются у него за спиной и показывают пальцем. И судачили о нелюдимом юнце уже не столько из-за отца, сколько из-за брата-мужеложца. Болезненная зависимость Альбуса от Гринденвальда, да еще и бегство вслед за этим полунемецким снобом всё расставили в ладно и правильно устроенных мозгах обывателей на свои места. И ввек бы Аберфорт не повернул головы в сторону хоть кого-нибудь из тех любителей почесать языками, если б не смех маленькой Мюриэль. Он раздался внезапно и разлился в воздухе так задорно, так искренне, что его невозможно было проигнорировать. Ну, точь-в-точь Империо! А как ещё назвать возникшее ни с того, ни с сего непреодолимое желание обернуться и разглядеть, кто там хохочет настолько звонко и заразительно? Аберфорт крякнул с досады, вспомнив, как впервые это обворожительное чудо природы попалось ему на глаза. Глупо отпираться, что тогда он малость оторопел от увиденного. Чёрт, а ведь в какой-то мере пигалица Браун права: мужчины падки на красивую внешность, а прехорошенькая мисс Пруэтт даже ребенком могла вскружить голову кому угодно. Она напоминала сказочную фею и, казалось, вся целиком была соткана из ослепительных ярких бликов! Эти волнующие краски на краткий миг разогнали вокруг одинокого, покинутого всеми парнишки мглу скорби и беспросветности! Густые рыжие кудри малышки, белые блестящие зубки, то и дело сверкавшие в обезоруживающей улыбке, и ярко-голубые, точно небо, глаза против воли привлекли взгляд Аберфорта. Лапочка Мюри, полная жизни, радости и уверенности в собственной неотразимости, выглядела полной противоположностью замкнутой, вечно казавшейся угрюмой Ариане. Девочка была просто очаровательна, но ей было всего десять, и ничего кроме невольного сравнения с погибшей сестрёнкой и глухой тоски по ней мисс Пруэтт у Аберфорта в их первую встречу не вызвала. Разве что минутное эстетическое восхищение. Впрочем, красивая картинка скоро позабылась, и юный Аб переключился на более насущные дела: продолжил любимую с детства возню с козами, развёл небольшое стадо и начал долгие кропотливые опыты с безоаровыми камнями.

***

Годрикова впадина 1910 год Десять лет пролетели, как один день. Аберфорт всё чаще стал задумываться над тем, чтобы убраться куда-нибудь подальше из Годриковой Впадины, где всё осточертело до предела: одиночество, косые взгляды, шепотки за спиной. Да и содержать довольно большой для одного дом становилось всё сложнее. В один прекрасный день он решил, что пора, наконец, хоть что-то изменить в своей жизни; раз уж из-за страха перед девушками, выросшего из той злополучной материнской выволочки, ему не везло в отношениях, хоть немного должно повезти в трудах праведных. Аберфорт подумал и написал в «Ежедневный пророк» объявление о продаже дома в Годриковой Впадине и заодно — о покупке небольшого бара где-нибудь поближе к волшебникам. Послав сову, он отправился к магглу Дженкинсу отнести заказ — две больших головки свежего козьего сыра. Как бы ни относились к молодому козоводу жители Впадины, сыр у него покупали охотно: качество продукта было безупречным, а цена — вполне приемлемой. К тому же магглам не было никакого дела ни до его отца, ни до брата. В тот день судьба вновь свела его с Мюриэль Пруэтт. Много лет он с досадой думал, что лучше б этой встречи никогда и не было, а сейчас понимал: именно с неё началась его долгая дорога к маленькой глупой пичуге Браун. Она стояла неподалёку от бара вместе с невесткой и подружками, дожидаясь отца и брата, заскочивших пропустить стаканчик-другой. В первый момент Аберфорт решил, что ослеп — настолько нестерпимо резануло по глазам золотое сияние, исходившее от падавших до колен роскошных огненно-рыжих волос, окутывавшее сонмом искорок и переливов её высокую стройную фигуру. Блеска волосам добавляли и драгоценные камни великолепной диадемы, закреплённой в причёске. А глаза?.. Разве могли быть у обычной девушки — не вейлы и не феи — такие глаза! Огромные, чистые, как хрусталь. Нет, какой там хрусталь — драгоценные камни! Прекрасная, как богиня, Мюриэль что-то говорила девушкам и смеялась точно так же как в детстве — переливчато и... вызывающе. Он замер, не в силах поверить, что настолько ослепительная красота может быть дарована простой смертной. — Нет, Виолетта, сама подумай!.. Этот олух Малфой решил, что я... — она надменно улыбнулась, выделив интонацией это самое «Я», — ...как бедная родственница, бегом побегу замуж за его жалкого отпрыска — тощего, хлипкого, белесого, похожего на глиста! Да что он себе вообразил? В постели от его богатства и чистокровности радости мало. Чистую кровь и у меня не отнять! Я хочу справедливости: если муж будет любоваться мной, почему я не могу так же?.. Аберфорту показалось, что невысокая полноватая брюнетка что-то горячо возразила подруге, но Мюриэль отмахнулась от её слов, точно от назойливой мухи. — Ой, вот не надо мне петь про долг и честь, дорогая! Это тебе повезло, что ты с младенчества обручена с парнем из такой семьи! Выше их только звезды. К тому же все Блэки — красавцы, как на подбор, и твой Сигнус — тоже. Мой родитель, устраивая моё замужество, ведь о чем, в первую очередь, думал, а? Чтоб жених был побогаче! Молодец, ничего не скажешь! У самого долгов — выше крыши, так еще этих мордредовых близнецов ухитрился с матерью на старости лет на свет произвести! Ему — почти шестьдесят, матери — почти пятьдесят, а туда же — «молодые родители»! — ёрничая, протянула она. — Они ж просто чокнутые! Моя б воля, отправила бы их на пару в Мунго к Ланселоту, чтобы головы им проверил. Устроили мне сладкую жизнь! Мало было визгу-писку от Альфреда, так теперь еще и эти мелкие вонючки покоя не дают. — Зря ты так, Мюриэль. Игнатиус и Бертран — такие лапочки, такие пупсики! Прямо как два огонёчка! — попробовала возразить толстушка. — Ой, Виолетта, не заводи старую песню!.. — Мюриэль сморщила нос. — Близнецы — проклятье Пруэттов. Мой отец тоже был близнецом и посчитал, что прямо-таки обязан продолжить семейную традицию, раз у дяди Дамиана хватило мозгов остановиться на одном Ланселоте, — ядовито процедила она, отбросив за спину длинную рыжую прядь. — Он-то продолжил, а с ума сходить мне! Ведь не у папочки же от их воплей голова целыми днями раскалывается. То племянник бегает, как заведенный, и раскидывает по дому всякую дрянь, то младшие братцы ноют без умолку. Да и Фирмин — полный дурак: ребенка прижить успел, а дом перед этим не удосужился построить. Теперь красавице начала тихо возражать неприметная молодая особа с рыжим толстячком лет четырёх на руках — невестка Мюриэль. — Да что ты говоришь! А чем он думал, когда женился на тебе? Ты бы лучше на досуге поинтересовалась у Фирмина, куда твоё приданое делось. Было и сплыло. Невестка что-то продолжила что-то горячо доказывать раскрасневшейся от злости золовке. — ...не касается! — краем уха уловил Аберфорт слабое блеяние юной миссис Пруэтт. — Нет! — взвизгнула Мюриэль. — Касается! Я заслуживаю большего, чем подтирать сопли и задницы глупым спиногрызам или быть неприметной тенью какого-нибудь никчемного толстосума, вроде Малфоя или Нотта. Я хочу, чтобы мне поклонялись! Боготворили! И да, Виолетта, мне хочется, чтобы мой суженый был красивый и умный. И почему, собственно, я сама не могу выбрать себе мужа? Разве с такой внешностью я не достойна прекрасного принца? Она рассеянно огляделась по сторонам. — Вот! Такого, как он! — звонко крикнула она и величаво, как королева, направилась к ошарашенному Аберфорту. Вся свита златокудрой гордячки Пруэтт припустилась за ней. Аберфорт стоял, глупо открывая и закрывая рот, не в силах поверить, что столь прекрасное создание снизошло до него — бедного неудачника. Как же так? А он, как назло, не помылся и не побрился с утра. Ладони просто взмокли от волнения; он машинально обтёр их о рубашку и спрятал руки в карманы штанов. Пальцы сами собой обхватили палочку. Мюриэль остановилась рядом и смерила его внимательным оценивающим взглядом. Аберфорт застыл, как соляной столб, не в состоянии даже пошевелиться и зачарованно наблюдал, как пристальный взор больших голубых глаз скользит по нему сверху донизу. Наконец, послышался разочарованный вздох. — Ты здешний? — вздернув подбородок, напыщенно поинтересовалась Мюриэль. — Мюри, он здешний, — поспешила вставить свои полкната невестка, — только, послушай... Мисс Пруэтт вскинула руку в останавливающем жесте, словно требовала нудную родственницу хоть немного помолчать. — М-да... — она склонила голову набок и огорченно хмыкнула. — Если ты здешний, почему я тебя не видела? Ты ведь волшебник? Только не отрицай: я заметила палочку у тебя в кармане. Он поспешил взять себя в руки, перевёл дыхание и осторожно кивнул. — Видите! — Мюриэль обернулась к своим подружкам и торжествующе прищелкнула языком. — Волшебник! К тому же красавчик!.. Только почему ты такой... обтрепанный? И от тебя очень противно воняет, — она покрутила носом. — Ты, что, не моешься никогда? Девушки захихикали, а Мюриэль — громче всех. И на сей раз её смех показался Аберфорту злым и недобрым, а вся красота юной Пруэтт как-то сразу померкла в его глазах, осыпалась, будто фальшивая позолота. — Я занимаюсь разведением коз, мисс, — он учтиво наклонил голову, едва сдерживая гнев. — Торгую молоком, сыром и провожу опыты с безоарами. — Мерлинова борода, — Мюриэль брезгливо скривилась и уперла руки в бока, — какая жалость. А я ведь чуть было не влюбилась в тебя по уши! — и снова смех. — Вот еще совсем чуть-чуть, и моему бедному девичьему сердечку пришёл бы конец! Да, девочки, — она обвела насмешливым взглядом своих товарок, — помните то пророчество Кассандры Трелони, о котором рассказывала Белвина Блэк? Так вот, старуха накаркала, что самая прекрасная, дерзкая и смелая дочь Пруэттов выйдет замуж по большой любви за рыжего чистокровного парня и будет счастлива с ним всю жизнь, а через много лет уже её дочь станет женой одного из самых известных и могущественных волшебников этого века и будущего. И все поверили, мало того, даже кого-то из Отдела тайн пригласили, чтобы пророчество засвидетельствовать и законсервировать. Хм, теперь вот думаю, а почему бы мне не быть ею? Он — рыжий, а я — красавица. Да и дерзости мне не занимать. Может, рискнём, а? — обратилась Мюриэль к Аберфорту, тут же снова расхохотавшись. — Если ты, конечно, чистокровный... — Спасибо, — его голосом можно было половину компании в ледяные статуи обратить, — но я недостоин вас, мисс. И к тому же нечистокровный. — Мюриэль, ты с ума сошла! — сморщила нос её невестка. — Это ж младший Дамблдор! Тот самый, чей отец загремел в Азкабан за убийство маггловских мальчишек, а брат, прости Мерлин, спутался с племянником старой Батильды. Тебе с ним просто разговаривать и то неприлично. — Точно! — мисс Пруэтт вмиг посерьёзнела. — Я помню ту историю: еще маленькой подслушала разговор мамы с мисс Бэгшот. И узнала много чего интересного! — Простите, мисс, я спешу, — Аберфорт вовсе не собирался выслушивать разные гадости о своей семье от какой-то вертихвостки, будь она первой красавицей во вселенной. — Хам! — разъярилась пригожая дева. Ну, конечно, до сих пор ей ещё не встречался мужчина, который держался бы перед ней независимо, с достоинством и не истекал слюнями при виде её красоты; и ладно бы был чистокровный, богатый, влиятельный, но спускать какому-то там Дамблдору столь вопиющее пренебрежение мисс Пруэтт не собиралась. — Чокнутый! Как и твоя сестра! Все вы — идиоты! Да еще и опасные! Я вот верю словам мисс Бэгшот насчет убийства твоей матери. И сестры тоже! Да и сам ты — дурачок-переросток, и таким не место с нормальными людьми! Мерлин великий, Агата, Виолетта, Мэдди, вы не поверите! Как я сразу не сообразила? Это же тот самый придурок, что козьими какашками в людей кидался. Маме, помнится, Энид Смик жаловалась на него, давно, правда. Да ни одна уважающая себя волшебница после такого на тебя даже не посмотрит! Козы тебе невесты! Так и состаришься один-одинёшенек! Лицо Аберфорта посерело. — Ничего, мисс, как-нибудь переживу. Во-первых, никакие невесты мне и даром не нужны, особенно чистокровные выпендрёжницы, подобные вам. Что касается дуры Смик, то она ничего, кроме дерьма, не заслуживает. Не буду рассусоливать, за что эта идиотка огребла от меня, пусть сама поведает, если делать больше нечего. А во-вторых, я умею ждать. И дождусь ту, что примет меня любым, таким, какой я есть, вместе с козами и козлами. Мужчине и старость не помеха для начала новой жизни. Вы же... — он уже не соображал, что городит: язык развязался, и слова, обидные для любой девушки, выскакивали, казалось, сами собой. — Вы никогда не выйдете замуж, я это знаю и вижу. Ваша красота быстро увянет, и вы никому не будете нужны. Дай вам Мерлин здоровья, чтобы прожить долго-долго и стать замшелой, как карпы из пруда у коттеджа Поттеров. Он круто развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. — Идиот! Козий обожатель! Ты ещё пожалеешь! Меня еще никто не смел так оскорблять! Мюриэль Пруэтт еще что-то кричала, но Аберфорт уже не слышал её воплей. Ему было над чем поразмыслить, и вывод после этих размышлений напрашивался безрадостный: ни одна молоденькая девушка никогда не будет похожа на Ариану ни кротостью, ни наивностью, и ни у одной не будет настолько ласковых глаз и нежных рук, стало быть, думать о них бесполезно. Это был первый раз, когда он взглянул на девушку после смерти Арианы и убедился, что зря. Женская красота — отравленное лакомство. Стоило ли удивляться, что отрезвление после краткого опьянения гормональной дурью было поганей похмелья от огневиски? Зато для него всё стало на свои места. И не только материнский запрет на активный мужской интерес к женскому полу, но и разочарование в абсолютно всех женщинах сделало из него за десятки лет не то, чтобы женоненавистника... нет, скорей, заклятого врага глупости, высокомерия, жадности, продиктованной уверенностью в собственной неотразимости и исключительности. Так уж вышло, что понемногу излечиваться от этой болезни он начал благодаря Поппи Помфри, а довершила начатое глупышка Браун. Как бы ещё убедить пигалицу, что именно он — её мужчина, и что они созданы друг для друга? И то, что пока каждый в самом себе мнит жутким недостатком, может подтолкнуть их друг к другу. Ведь не случайно он потерял голову в тот ноябрьский день в девяносто пятом! И не просто же так она настолько похожа на Ариану. Уродующего её увечья он не замечал вовсе. Аберфорт внушал себе, что Лаванда рано или поздно сама придёт к нему, словно внутри где-то в области сердца прятался невидимый, но вполне себе работающий материализатор чувственных желаний. Разве с врединой Мюриэль всё не вышло так, как он предсказал? Мисс Пруэтт и в самом деле, отказывала всем поклонникам, никого не считая достойным своего божественного тела, а когда спохватилась, было поздно: последний жених — толстопузый губастый сын бывшей леди-министра Крикерли — отчалил, как только мистер Пруэтт заикнулся о возможности снижения размера приданого. Ну, конечно, кто ж в своём уме и без приличной денежной компенсации женится на переспелой старой деве тридцати трёх лет? О том, чтобы податься в поисках счастья к магглорожденным или магглам, Мюриэль не допускала даже мысли. Еще чего! Грязнокровки — отбросы волшебного мира, магглы вообще с трудом людьми воспринимались, а она — чистокровная колдунья во многих поколениях, владелица бесценного артефакта гоблинской работы! Тут из-за полукровки-то перед приличными волшебниками ввек не отмоешься, а за маггла вообще распнут! Верней, изгонят из семьи и выжгут с семейного гобелена. У Пруэттов, правда, такого еще не случалось, зато на древе тех же Блэков — сплошные черные пятна. В те времена дубовое содержимое головы Мюриэль было ничем не выбить. И это несмотря на половину жизни, прожитой рядом с магглами в Годриковой Впадине. Для неё предпочтительнее было слыть старой девой, чем жалкой магглолюбкой и предательницей крови, такой, как Уизли. Через месяц после последней неудачной попытки мисс Пруэтт пристроиться замуж и появились те статьи в «Пророке» — о запретных экспериментах на козах и прочих глупостях. Аберфорт почти не сомневался, что все гадости о нём, радостно муссируемые прессой — дело рук обозленной на весь мир и, в первую очередь, на него Мюриэль. Она продолжала безрадостно усыхать рядом с родителями до самой их смерти, снедаемая злостью, неудовлетворенностью, а может, и сожалением об упущенных возможностях. Её старший брат Фирмин с женой и ребенком перебрался во Францию, младшие тоже удачно устроили свои судьбы — каждый в своё время: сразу после маггловской второй мировой войны Игнатиус взял в жены Лукрецию Блэк, а через год его близнец Бертран сочетался браком с миленькой серой мышкой — типичной пуффендуйкой Элинор Макфейл. У них тоже родились близнецы, как у многих поколений Пруэттов до них — Гидеон и Фабиан, а за ними — прелестная, дерзкая, смелая девчонка Молли. Та самая, о которой говорилось в пророчестве. Она, в самом деле, не побоялась ничего и действительно вышла замуж за рыжего чудика Уизли по большой любви. Именно Молли вместе со своим многочисленным, вечно гомонящим потомством стала отдушиной для постаревшей, так и не узнавшей женского счастья тётки. На молодую миссис Уизли и её детвору Мюриэль по-прежнему ворчала, как когда-то на маленького племянника и младших братьев, но уже без юношеского озлобления, скорей, по привычке — то ли перегорела в своей ненависти к предателям крови, то ли с возрастом хватило смелости признаться самой себе в собственной непроходимой глупости. Когда понадобилось, Мюриэль яростно встала на защиту Молли, осадив визжавшую как банши Лукрецию, и не позволила выжечь любимую племянницу с пруэттовского древа за брак с Артуром, да еще лично ткнула невестку носом в её собственную родословную. Как ни крути, Артур Уизли по матери Блэк, а уж что там сотворила с фамильным гобеленом полоумная Вальбурга — дело десятое. И когда после шести мальчишек племянница разрешилась дочкой, престарелая тётка тяжко вздохнула, как человек, смирившийся с неизбежным. Что ж, всё, о чём говорилось в том пророчестве, неумолимо сбывалось, и уж если у Уизли впервые за несколько поколений родилась девочка, значит, впрямь, быть ей на Олимпе волшебного мира. И Аберфорт тоже дождался своего часа. У него появилась она — Лаванда Браун, маленькая хрупкая пичуга — одинокая и беззащитная. А еще дикая, как мантикора, упёртая, будто камнеломка в расщелинах скал, неистовая и загадочная. Как вынеся столько страданий, она сумела сохранить в себе ту самую «девчушечность»? Непонятно... Эти недосказанность и непредсказуемость пигалицы будили в Аберфорте робость и щемящую нежность, готовность защитить и уберечь от всего, что могло бы причинить ей еще большую боль. Про то, что его, как мужчину, вот уже три года тянуло к юной девушке, моложе на девяносто с лишним лет, он старался не думать. Лишь бы она была рядом, и этого уже немало. А там — кто знает?..

***

Мысли Аберфорта о высохшей без мужской ласки старой деве Мюриэль Пруэтт как-то сами собой перескочили на собственную, не в меру затянувшуюся невинность. Он разозлился на столь глупые мысли и спрятал руки в карманы плаща. «Не думай, муха, всё равно ведь узнаю, сколько ты выложила за обследование на этом чертовом приборе!.. Ту курицу с первого этажа и расспрошу». — Мисс Браун, можете зайти! Аберфорт и не заметил, как Крон вышел в коридор. Высокий, стройный, в белом халате, в перчатках из непонятного материала да еще с какой-то странной тряпкой на подбородке он смотрелся весьма представительно и, как выразилась после вчерашнего кино Браун, круто. «Какого Мордреда этот хмырь её за плечи хватать вздумал?» Настроение у Дамблдора совсем испортилось. Мало с утра ему было ругани с чиновниками из муниципалитета из-за полутора тысяч фунтов налога, насчитанных пигалице кое-как, «на глазок», так теперь еще и это обследование. Деньги Браун выкидывала легко, не думая о том, что будет дальше, без гарантии, что у этого маггла получится вернуть ей хотя бы подобие лица. Конечно, Аберфорт не собирался бросать её в беде и не позволил бы пропасть, но если ничего не выйдет, пичуга совсем отчается и снова сотворит с собой какую-нибудь ужасную вещь. Только этого ещё не хватало! Плохо, что она просто одержима этими магглами и их целительскими возможностями, а его совсем не слушает. Ну, конечно, ей хочется замуж и всё такое, где уж тут все варианты просчитывать! Ну, почему, почему ей даже в голову не приходит представить его в качестве мужчины? Как натолкнуть её на мысли о том, что он?.. Тут взгляд Аберфорта уперся в глянцевую стенку, всю увешанную многочисленными плакатами с информацией для пациентов и, конечно же, рекламой услуг пластической хирургии. От увиденного на одном из них Дамблдор чуть не подавился; сердце подпрыгнуло едва ли не к горлу, а само горло пересохло, как пустыня. «Чёртовы магглы! Да они, что, совсем умом тронулись — развешивать тут такое?» Тем не менее, он подошел поближе, поправил очки и впился глазами в рисунки на плакате, предназначенном, кстати, для женщин и девушек. Целая галерея маггловских фотографий на плакате была посвящена, как гласила надпись, маммопластике. Что это такое, Аберфорт, не знал, но после беглого прочтения содержания плаката догадаться труда не составило. Он, конечно, в юности задавался вопросом, как выглядит женская грудь, выпирающая под женскими платьями и мантиями, думал над тем, почему у одних девушек и дам округлости гораздо выпуклее, а у других почти незаметны, но вот так, своими глазами, пусть и на картинке, увидел впервые. Нет, разумеется, кое-какие весьма расплывчатые соображения о тонкостях женской природы у него были. Всё ж, Ариана умерла вполне сформировавшейся девушкой, да и наблюдения за козами и их поведением во время охоты наводили на интересные мысли, но чтобы люди вот так, открыто, демонстрировали самые сокровенные вещи? Это было выше его понимания. «Мерлинова мама!.. Да как же это?.. — он облизнул губы, неловко сглотнул, затем пугливо повертел головой в обе стороны и, убедившись, что коридор пуст, понемногу продолжил «надкусывать» запретный плод. — Вот «они» какие, оказывается... Ох, с ума сойти! За столько лет, наверное, миллион раз коз за сиськи дёрнул, а женские «штучки»... не то что погладить — увидеть не удосужился. Неужели магглы и их режут? Зачем? Они ж такие... красивые, нежные...» Об этом безобразии следовало почитать. Всё оказалось до смешного просто: большинство клиенток желали либо увеличить грудь, либо поправить её форму. Фотографии изображали полуобнаженных дам до и после операции. Аберфорт минут пять не мог оторвать глаз от аппетитных форм и глупо пялился на многочисленные женские бюсты, глухо ощущая изнанкой рассудка, что бешено колотящемуся сердцу, запертому в клетку из рёбер, становится всё теснее и теснее. «Да... Теперь я видел всё», — он позволил себе глубоко вздохнуть и тут же снова поперхнулся, стоило перевести взгляд на соседний плакат. Информация на нём оказалась еще более изощренной для бедолаги Дамблдора, совершенно неискушенного в интимных делах, но и более полезной. И если пять минут назад, рассматривая полуобнаженные женские фигуры, он стоял бледный и готовился упасть в обморок от накативших эмоций и новых ощущений, то увидев картинки и фото мужских половых органов, в мгновение ока покраснел до корней волос, будто варёный рак. «Мерлинова... нет, уже не мама... не знаю, кто... бабушка, дедушка и... все основатели... Да эти магглы совсем сбрендили! До такой похабщины докатились. Или я совсем от жизни отстал? О, времена, о, нравы...» Тем не менее, с информацией познакомиться стоило. Мало ли что! Как оказалось, век живи — век учись. В пространных комментариях к каждой картинке доступно объяснялось, какими проблемами мужчине грозит короткая уздечка, и почему в последнее время среди британцев весьма популярным стало обрезание крайней плоти. Сам Аберфорт раньше понятия не имел, как устроен его прибор, но, на всякий случай, запоминал неведомые ранее названия и внимательно рассматривал рисунки, запоминая, что означает каждое. А как иначе? Нужно же при первой возможности, а именно, в ванной, всё у себя внимательно рассмотреть и убедиться, что никаких дефектов его... этот самый орган... не имеет. Аберфорт увлёкся. Надо же, каких только проблем не подкидывала природа горемычным магглам! И кривым-то член бывает, и что-то там может не так сужаться, и какая-то чепуха слишком разрастается и прочее, и прочее... Опять же, парни и мужчины обращались в «Принцессу» чаще всего из-за того, что хотели сделать его... побольше. «Так, не понял? А причем тут размер? Не всё ли равно, больше или меньше? Что за чушь?.. Хуже дамочек, — Аберфорт еще раз оглянулся по сторонам и принялся по новой прочитывать разъяснения. — Чёрт, и ведь ни у кого не спросишь о таком, даже у Поппи. Ага, вот... «Красивый орган большого размера способен доставить женщине истинное наслаждение. Это же касается и партнёра в гомосексуальной паре...» Что?! Тьфу, прости Мерлин! Так, где тут о размерах-то? — заволновался он, желая разобраться с этим делом до конца. — О-о-о... До пяти дюймов — маленький... от пяти до семи — средний... Ага, а большие начинаются с семи с половиной. Ясно. Надо бы спросить у Браун, есть ли у неё дома линейка. А мерить как? Когда он болтается или после сна?.. А вдруг она догадается, какое место я измерять собрался...» Тут в коридоре внезапно погас свет. Потом снова вспыхнул. Потом замигал. Из двери, куда этот Крон увёл Браун, выбежала какая-то маггловская целительница и понеслась бегом к двери на лестницу. Из соседних кабинетов начали выбегать магглы в таких же, как у Корна, халатах и, недоуменно переглядываясь, принялись о чем-то шепотом расспрашивать друг друга. «Что такое стряслось? — подумал Аберфорт, отскакивая от плаката, точно ошпаренный. — Неужто что-то сломалось?..» Его внезапно охватила тревога. Под сердцем кольнуло и заныло. «Браун! Стихийный выплеск!» — догадался он, бегом пускаясь к двери, за которой решалась судьба глупышки Вэнди.