Циклопиха и старый козёл

* * * «Проклятый докторишка! Убью сволочь, если только он причинил ей хоть каплю боли! Зажарю мозги, сделаю идиотом, и плевать на Азкабан!» Дамблдор бежал, расталкивая магглов и маггл в белых халатах и странных розовых и голубых костюмах, состоящих из штанов и лёгкой курточки с короткими рукавами. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от беспокойства, и уже приготовился выхватить палочку и запустить Ступефаем в любого, кто вздумал бы встать у него на пути. Перед огромными стеклянными дверями Аберфорт притормозил. Во-первых, около них образовалась толпа маггловских целителей, а во-вторых, в этот момент двери сами собой разъехались в стороны, и Крон с выпученными то ли от страха, то ли от злости глазами вывел дрожащую, почти потерявшую сознание Лаванду. Крепко держа пичугу за плечи и что-то грубо выкрикивая по-немецки, он принялся продираться вместе с ней через гомонящую толпу. Тут глаза доктора встретились с жестким синим взглядом возвышавшегося над его коллегами странного старика с серебристой бородой до пояса и длинными роскошными седыми волосами, прикрытыми шляпой. Крон недобро скривился и, подтолкнув Лаванду к её подозрительному покровителю, презрительно выплюнул тоном, не терпящим возражений: — За мной! В мой личный кабинет! Живо! — Ты, скотина! — рявкнул Аберфорт. — Не смей её толкать, придурок! Магглы замерли и, как один, уставились в немом негодовании на обнаглевшего бородача. — Что вылупились? — Дамблдор обвёл набежавших докторов, медсестёр, охранников тяжёлым взглядом. — Погодите, дождется ваша больничка доброй славы благодаря мне! После такого обращения с покалеченной девчонкой! Он уже который раз легко, будто пёрышко, подхватил Браун на руки и двинулся за Кроном. Лаванда молча трепыхалась в его объятиях — точь-в-точь как приговоренный к казни в жестокой хватке палача. Вся здоровая половина лица была залита слезами, струившимися водопадом из единственного глаза; отрывистые рыдания, прорывавшиеся время от времени через крепко стиснутые зубы, заставляли вздрагивать вместе с ней. «Легче еще раз Круцио пережить, чем такое...», — думал Дамблдор, следуя за Кроном. Да разве боль от Круциатуса сравнится с той, что переливалась из её тщедушного истрепанного тельца в него?! Муки Браун и ему разъедали внутренности почище кислоты, сжимали лёгкие, потрошили, обескровливая, сердце. А ещё опаляли, раздирали, выкручивали, заставляя страдать по-настоящему, как тогда, много лет назад, когда шальная вспышка выбила жизнь из такой же глупой ласковой малышки, доверчивой, как котёнок, мечтавшей подарить старшему брату шерстяные носки. От острого ощущения страданий пигалицы, и от воспоминаний о смерти Арианы накатывало бешенство: хотелось выть, орать, крошить всё вокруг в капусту, вгрызаться зубами... во что угодно, в то, что попадётся, ну а под конец неплохо бы найти тот самый Воскрешающий камень — один из трёх даров смерти, за которыми охотились Альбус со своим дружком Гринденвальдом, — и призвать из мира мертвых... Нет, не Ариану! Ему не нужна бледная тень вместо теплой нежной сестрички, бестелесный призрак, жалкое подобие единственного искренне и горячо любимого за всю долгую безрадостную жизнь человечка. Такого разочарования он не перенёс бы; даже смотреть на такое, и то больно. А вот Альбусу много чего хотелось сказать. Нет, сперва стоило хорошенечко обложить братца по полной, так, чтоб даже у его фантома что-то там, что способно сворачиваться, скрутилось в трубочку и узлом завязалось, а уж потом!.. Потом он назвал бы Альбуса лжецом и демагогом, способным лишь красиво рассуждать о великой силе любви, но оказавшимся не в состоянии нести элементарную ответственность за близких и подарить хотя бы подобие заботы родным по крови девочке и мальчишке, что нуждались в нём, ну а после разноса открыто заявил бы этому святоше, что сам он светом не лучится, потому как успел убить чудовище в человеческом обличье и ничуть не жалеет. И что у него опять чешутся руки от желания расколоть череп одному мерзкому магглу. Даже интересно, осудил бы его Альбус за желание прикончить негодяя, что довел бедолагу Браун до невменяемого состояния? Наверняка покачал бы головой, потряс бородой, как козёл, посверкал очками, а после начал блеять о том, что каждый заслуживает понимания и прощения, и что ни у кого нет права распоряжаться судьбой и жизнью другого человека. «Ну, конечно, — горько думал Аберфорт, прижимая к себе вздрагивающую Лаванду. — Какие там распоряжения... Дорогой братец всегда умел делать вид, что он не при делах. Про себя молчу — не велика сошка, а вот какой выбор этот праведник Поттеру оставил, как его судьбой «не распоряжался», вопрос, конечно, интересный». Тот разговор с Поттером, Грейнджер и Уизли в ночь на второе мая в его трактире до сих пор не давал ему покоя, верней, одна фраза, повторяемая Поттером с упрямством фанатика: «Я должен... мне нужно... думать об общем благе...» Всё из-за общего блага, будь оно неладно! С каким удовольствием он сейчас запихнул бы это благо Альбусу (и неважно, что он всего лишь призрак) куда подальше! Да хоть прям туда!.. Там этому пафосному геллерто-альбусову бреду самое место. Аберфорт не заметил, как с плачущей Лавандой на руках очутился в кабинете с ослепительно белыми стенами, огромными окнами, мягкими диванами и дорогой мебелью из светлого дерева. — Почему вы не надели бахилы, когда прошли в отделение? — брезгливо сморщился Крон, взглянув на сапоги Дамблдора, облепленные засохшей ноябрьской грязью. — Чего не надел? — со злостью спросил Аберфорт. — Не понял и понимать не хочу! Скажи лучше, куда я могу сесть с нею. — Стойте, где стоите, не то сейчас весь ковер угадите. Доктор взял стул и нехотя поставил его рядом с Дамблдором. Тот сел, поудобнее устроил на коленях рыдающую пигалицу и, скривившись, снова уставился на Крона. — Что ты ей сделал? Говори лучше начистоту, а не то... Крон прошел к столу и, опершись на него руками, в ответ уставился на Дамблдора со столь же непередаваемым отвращением. — Что — «не то»? Лишишь возможности говорить? Будешь пытать? Пальнешь зелёным огоньком из этой своей... — доктор нехотя мотнул головой в направлении кармана аберфортова плаща. — Из чего? — Дамблдор ощутимо напрягся. — Да из палочки... — Крон недобро усмехнулся. — Из какой еще палочки? — хриплым шепотом спросил Аберфорт, начиная нервничать. И уже не из-за Лаванды. — Волшебной, — Крон тяжело свалился в кресло и подпёр голову руками. — Ты чего, докторишка, совсем спятил? Тебе не людей лечить, а свои собственные мозги!.. Угроза разоблачения и тревога за Браун придали ему сил. Вот только голос-предатель!.. Черт, он же почти хрипит, а это верный признак нервозности. Тут и целителем быть не нужно, чтобы догадаться о страхе. Да что ж за птица этот доктор Крон? Откуда он знает про палочку? Крон будто почувствовал ауру опасности, исходящую от старика, и ощутимо напрягся. Спина выпрямилась, глаза прищурились, губы сжались, затем растянулись в злую усмешку. — Господин волшебник, вы хоть представляете, что эта девица устроила? Она едва не разнесла своей магией томограф! Меня до сих пор трясет, как представлю, какой грибочек получился бы на месте госпиталя... Хорошо, я успел среагировать и оттащил её в сторону. Мисс всего лишь высадила все окна в диагностике... в смысле, в зале диагностики, и устроила там погром. И знаете, я счастлив, что и мы, и вы отделались малой кровью. Вот только интересно, за чей счёт эта кровь?.. Кто будет платить за полетевший томограф, а? Аберфорт лишь сильней прижал к себе Лаванду и злобно фыркнул. — Ты сам-то маг? — Сквиб, — с горечью процедил Крон. — Я матери-маггле перед её смертью поклялся никогда никакого дела с магами не иметь и клятву сдержу. Потому извините, уважаемые, я умываю руки. Если мисс Браун будет настаивать на операции и вообще, на всех полагающихся по... — он закатил глаза, подбирая подходящее выражение, — ...такому случаю процедурах, ради бога. Но без меня. Пусть начинает с Джи-Пи[1]. Если терапевт сочтет нужным, а он сочтёт, её направят к профильному врачу, а уж тот даст добро на лечение за счет государства. Если у мисс денег куры не клюют, в чем я сомневаюсь, пусть договаривается с другим хирургом. Только толку от этого не будет никакого, — прибавил он едва слышно. — Да чем тебе волшебники не угодили?! Что они тебе сделали? — Аберфорт пропустил последнюю фразу Крона мимо ушей. — Мне вполне хватило двоих волшебников — отца и сестры! И неважно, что прошло много лет с того дня, как мы с мамой ушли из дома в никуда. Я ничего не забыл. Мне было двенадцать, и нам пришлось скитаться по всей Европе, пока не удалось кое-как устроиться в Западной Германии. Тогда приходилось считать каждый пфенниг. Я вынужден был пойти работать, едва мне исполнилось шестнадцать. Каждую марку на своё образование я заслужил потом и кровью. А волшебников я ненавижу. Всех без исключения, потому что все они такие же гады и снобы, как и моя сестра. — А отец? — тихо спросил Аберфорт, укачивая Лаванду в своих объятиях. Она понемногу успокаивалась: видно, ощущение надежности и тепла, исходившее от него, понемногу сводило на нет жуткий всплеск магии, вызванный самой обычной истерикой. — Отец?.. — Крон потёр лоб. Дамблдор догадался, что мусолить дела семьи доктору было больно и неприятно, но впервые за много лет он, наконец, вновь ощутил себя причастным к миру, в котором родился и вырос, и отрицать эту причастность Крон не собирался. — Знать не хочу этого слюнтяя — слабого, блаженного с вечно виноватой рожей. Разве взрослый мужчина может быть таким ничтожеством? Такой размазнёй? Никогда ничего не мог решить сам и во всём, как глупый малолетка, на сестру полагался. Она заправляла всем в семье и делала, что хотела: жрала за троих, тянула из родителей последние деньги, покрикивала на них, а уж маму вообще за мусор считала. Когда выяснилось, что я сквиб, то и мне от неё житья не стало. Гадина! Вот, гадина и есть. Не знаю, как мама, но я был счастлив, что мы окончательно избавились от них. Когда мы с матерью переехали в Германию, подкопили немного денег и купили маленький домик под Штутгартом, то даже фамилию на немецкую поменяли. А я ещё и имя... Был Ник, стал Клаус. Что угодно, лишь бы с этими проклятыми Амбриджами не иметь ничего общего. — О!.. — удивлённо крякнул Аберфорт. — Ничего себе! А я всё думал, кого ты мне отдалённо напоминаешь... На неё и похож чуть-чуть! На эту жабу! Правда, я её только в «Пророке» на колдофото видел, да и то мельком. — На жабу? — Ну да. Видно, это и есть твоя сестра — Долорес Амбридж. Заместитель министра магии и глава комиссии по учету маггловских выродков. Вылитая жаба, ей-Мерлин: низенькая, пучеглазая и вся жиром заплыла. Крон вскочил, схватившись за голову. — Маггловских выродков? А сама-то она кто? Вот тварь! Жаба, говорите? Да она хуже жабы! И что, никто в этом вашем министерстве не знал, что она — дочь самой обычной магглы? — Узнал бы кто да ещё ляпнул про такое — сразу простился бы с жизнью. Тогда, больше чем полгода назад, всё было иначе. Жаба была в силе. Зато теперь отдыхает. В Азкабане. Знаешь, что это такое? — Знаю, — прошептал Крон и неловко передёрнул плечами. — Видно, дел немало наворотила. — На Азкабан хватило. Аберфорт вздохнул. — Так что, всё-таки, случилось с Браун в твоем этом... как его?.. — спросил он шепотом, заметив, что пичуга пригрелась и задремала. — Я так до конца и не понял, из-за чего её прямо подбросило. Скорей всего, она увидела своё отражение в стеклянных дверях, но, может быть, я ошибаюсь... Не знаю, словом. Аберфорт побледнел и прикрыл глаза. — Да... — слова с трудом просачивались меж сжатых губ, — так оно, скорей всего, и есть. Она ни разу не смотрелась в зеркало с тех пор, как её покалечили во время битвы. — Какой битвы? — За Хогвартс. — И кто с кем сражался? — Долго объяснять, — вздохнул Аберфорт, мучительно размышляя, как теперь быть с Лавандой. — Не знаешь, и хорошо. Интересно, а с чего вдруг ты обратно в Британию вернулся? — Я уже давно подумывал о том, чтобы переехать в Штаты, а для успешной карьеры там желательна практика именно в престижном британском госпитале. Минимум лет пять. — Ясно, — равнодушно буркнул Аберфорт. — И давно ты здесь? — Шестой год. Они помолчали несколько секунд. — А её... кто так? — спросил Крон. — Оборотень. Фенрир Сивый. Крон аж подскочил и едва не взвыл. — Ты спятил, старик! Ведь на носу полнолуние! Всего-то сутки до него остались. — Надо же, за лунным календарём следишь. С чего бы вдруг? Ладно, не ори так. Браун — не оборотень. Повезло, если можно так сказать. Фенрир не кусал пигалицу. Я не видел, как всё случилось, и её не расспрашивал, знаю только, что она упала откуда-то сверху, и, наверное, в этот момент Сивый сразу же и прыгнул на неё. Всю щеку пропорол своими ногтищами и глаз вырвал... Не бойся, он был в человеческом обличье и не обратил девчонку, только вот изуродовал, сукин сын. Я сам его прикончил и не жалею. — Какой же силы у неё стихийная магия! — поразился Крон. — Я думал, она всё сметет в зале. Больше всего за томограф испугался. Конечно, погорячился, когда ляпнул насчет грибочка... — Какого грибочка? — изумился Аберфорт. — Ядерного. Вы — старое поколение — мало что знаете о современных маггловских технологиях, и хорошо, что так. Словом, этот томограф — очень опасная штука. Взрыв мог случиться, да и заражение тоже. Конечно, радиоактивный водород — не плутоний, но тоже приятного мало. Аберфорт поморщился. Все эти маггловские загогулины мало его занимали. А вот Браун — очень даже. — Что теперь с ней делать? — Я уже сказал, старик, что не нарушу клятву, данную умирающей матери. Делайте, что хотите, но если это был оборотень, вряд ли что-то ей поможет. А я еще удивлялся такому количеству келоидной ткани. И тому, что в этих комках на УЗИ ничего не видно. — Да уж... — Аберфорт закатил глаза, прикидывая, что ответить на столь мудрёные речи. — Оборотни — коварные существа. С ними не стоит шутить. Магглам так вообще лучше не встречаться на узенькой дорожке. А уж если нужно в лес сунуться, то только с этой вашей... как её... ну, штуковиной, что огнём плюётся. Чтобы прикончить зверя на раз. Жаль только, что простецы-бедолаги о таких зверюшках — ни сном, ни духом... Крон молчал, водя пальцем по губам, словно вспоминал что-то. — Перевариваешь? — Нет, просто в памяти копаюсь. Мама рассказывала, что сестра жутко ненавидела оборотней. С детства. Долорес совсем маленькая была, кажется, лет семь ей было, и она в маггловской начальной школе училась, когда приключилась одна жуткая история. Её одноклассницу-магглу, уехавшую на каникулы к деду в Беркшир, загрыз неизвестный зверь. Дед лесничим был в Виндзорском лесу. Оставил детишек без присмотра буквально на несколько минут; пока обходил территорию, зверь и нарисовался у домика. Прикончил и девочку, и её младшего брата. Об этом даже маггловские газеты писали, ну и «Ежедневный пророк», конечно. «Пророк сразу же самую правдоподобную версию выдал — насчет оборотня. Отец рассказывал, что вроде его ловили, но не поймали. Был еще какой-то маггл, свидетель, кажется. Его в министерство притащили и начали допрашивать, а один служащий из министерства всё пытался доказать, что никакой это не маггл, а оборотень. Ну, этого чудика никто не стал слушать, и маггла отпустили. Я не знаю подробностей, совсем малышом был. И не запомнил бы вообще ничего, если б не Долли. Она долго была в прострации, ни с кем не разговаривала. Целый день молчала и думала, а потом заявила отцу и матери, что знает, как быть с оборотнями. Уж она-то точно поможет волшебному миру избавиться от всех темных тварей. Такой максимализм ей с детства был свойственен. Ну, а дальше — больше. Она и приучила меня следить за лунным календарем и всегда в эти дни ухо востро держать. — Да уж, обещание жаба сдержала — такие законы против оборотней протолкнула, что фактически приговорила их. И не только этим волчарам, многим от неё досталось. — Не знаешь, что там с моим отцом? Как он? — Понятия не имею. Я ж не знал его. Я и твою сестру лично не знал и, если честно, рад этому. Крон встал. — Ладно, старик, пойдём, покажу, откуда с нею можно безопасно аппарировать. Надеюсь, с томографом всё в порядке. Постараюсь как-нибудь уладить это дело, но если что... А, всё равно ведь никто не поверит! — он махнул рукой. — Наверняка сейчас МРТ прикроют, пока не разберутся, что к чему. Я же ещё раз повторю, что ничем не смогу помочь мисс Браун. И по личным причинам, и по объективным. Там пластическому хирургу просто не с чем работать. — Не понял. Поясни. Только попроще. — Да чего пояснять? Пораженная часть лица — сплошной келоид, да еще такой глубокий. Срезать его я не рискнул бы, потому как не знаю, что за природа у ран, оставшихся после оборотня. Даже если кожу пересаживать, зацепиться будет не за что: если нервы и кровеносные сосуды переродились, их уже не восстановить. — Да что ты плетешь? — недоумённо рявкнул Аберфорт. — Еще неделю назад мы с целительницей из Хогвартса её едва откачали... — он запнулся, сообразив, что чуть было не ляпнул лишнее. — У нее шрамы разошлись и кровоточили. — Я плету, отталкиваясь от того, что видел. Ультразвуковое исследование ясно показало, что во всей области поражения ни на поверхности, ни в глубине келоидной ткани не осталось ни одного мало-мальски функционирующего сосуда. И потому в общий кровоток сосуды с того участка, который должен быть пересажен, не вплетешь. Слишком глубоко под тканью шрамов залегают те капилляры, по которым кровь бежит. Без кровоснабжения пересаженный кусок просто отомрет. Да и эта келоидная ткань... Странная она, и я, понятное дело, не знаю, почему. Может, дело в зельях, которыми вы её лечили? Не понимаю, что за эффект ваша магия накладывает, но боюсь, что этот участок, заживая, без кровоснабжения тоже начнет отмирать. Пока вроде даже намека нет, может, зелья действуют, но раз так, придется всю жизнь этими снадобьями смазывать раны. А операция всё усугубит. Для чего мисс Браун еще и некроз? Мало она боли перенесла? Про иннервацию вообще помалкиваю. Бог с ней, с афферентной[2], но без эфферентной[3] что за лицо будет? Маска, если не сказать хуже. Пусть уж всё остаётся, как есть. Не знаю, что у волшебников в таких случаях применяют, но магглы точно с её лицом ничего не сделают. Если кому-то удастся сделать пересадку и, тем более, приживить пересаженный участок, сам лично этому виртуозу тридцать тысяч выплачу. Это примерная стоимость операции. — Ты это... не обещай такие вещи, а то, мало ли, вдруг найдется искусник... — Аберфорт изо всех сил пытался переварить всё сказанное Кроном. — Не найдется, — убежденно сказал Крон. — По крайней мере, не в этом госпитале. Здесь я — лучший специалист. Словом, я почти не рискую, с такой проблемой даже в Штатах не справились бы. Ладно, подхватывайте её, и пошли. И удивлённо наклонил голову, заметив, как высокий старик весьма преклонных лет легко, будто мальчишка, поднялся со стула со взрослой девушкой на руках — не крякнув и не охнув. — А вы сильный. Видно, что на здоровье не жалуетесь. Сколько же вам лет? — Много. Не скажу, всё равно не поверишь. Магглы столько не живут, за редким исключением. Аберфорт ревниво прижал к себе утихомирившуюся Лаванду. — Показывай дорогу. * * * — Браун, ну, всё... хватит меня пугать. Скажи хоть слово. Можешь даже грязно выругаться, поверь, я переживу, только не молчи. Ну, пожалуйста, Вэнди... Лаванда сидела на кушетке в полумраке прихожей уже добрых полчаса и молчала, уставившись в одну точку заплаканным глазом. Ни дать, ни взять, запечатленная на холсте очаровательная «английская роза», в которую за секунду до этого какой-то варвар плеснул не то кислотой, не то растворителем; страшные шрамы и впрямь здорово походили на «поплывшие» по разъеденному полотну мазки. Она не шевелилась, не кричала, не плакала, не реагировала на уговоры Дамблдора; в её застывшем, почти мертвом взгляде не осталось ничего: ни желаний, ни надежды, ни любви, ни даже проблеска ненависти или горечи. Еще утром пичуга была настоящей, самой собой, а теперь?.. Пшик, и нет девчонки. Лишь пустота, почти осязаемая, если только её можно осязать, до краёв заполнила ещё живое тело. Достаточно капли, и она растворит в себе последние проблески юной искалеченной жизни; вот тогда до настоящего трупа в маггловской прихожей останется совсем чуть-чуть: остановится еле слышное дыхание, уйдёт тепло, задеревенеют все члены, а истончившаяся кожа на здоровой стороне покроется отвратительными пятнами-провалами. И всё. Лаванды Браун не будет. Как и Арианы. А потом почти сразу же не станет и его, потому что жить дальше без пичуги просто не имеет смысла. Хватит, нажился, верней, зажился! Аберфорт вздрогнул, схватил Лаванду за кисть и вздрогнул, отдернув пальцы: руки у неё уже были ледяными, а дыхание... Дыхания тоже почти не было слышно. Браун словно приказывала себе умереть и умирала. У него на глазах. — Вэнди! — почти проорал он, вцепившись в худые плечи Лаванды и хорошенько встряхнув её. — Прекрати! Немедленно прекрати, дурища! Что ты с собой делаешь, а? Зачем?! Что со мной будет без тебя? Вэнди! Ор Аберфорта перекрыл звонок входной двери. Оба они — он с ненавистью, она — словно очнувшись — вздрогнули и медленно повернули головы в одну сторону. — Кто это? — хрипло прошептала Лаванда и, вздрогнув всем телом, начала вырываться. — Мне нужно спрятаться. Люди не должны видеть страшилище, что сейчас вместо меня... И вы тоже не смотрите... Я теперь понимаю, что вас так пугало... И неудивительно... — слова давались ей с трудом, она говорила медленно, почти неслышно, но Аберфорту и этого было достаточно; он едва не плакал от счастья от того, что пигалица пришла в себя. — Я бы тоже испугалась. Я вообще-то и так чуть не умерла от страха, когда увидела такое. А жаль... Лучше б всё закончилось. Пока я не представляла, насколько ужасно выгляжу, жилось проще. Можно было внушать себе, что люди почему-то злятся на меня и придумывают всякие глупости, чтобы обидеть или разозлить, как те мужланы из вашего бара. Если б шрамы так не болели, я продолжала бы убеждать себя в этом, а теперь?.. Что мне теперь делать, мистер Аберфорт? Он порывисто обхватил её руками и прижал к себе. — Чш-ш-ш... Тихо... Не говори ничего, пичужка моя глупенькая... Успокойся... Всё будет хорошо, вот увидишь. — Не будет. Теперь, после всего случившегося, не может быть хорошо, — голос её словно скакал по рытвинам. — Такие чудовища, как я, не имеют права быть любимыми и счастливыми... Да что там!.. Нам даже просто жить на белом свете не следовало бы: он слишком хорош, чтобы монстры, вроде меня, уродовали его одним своим существованием. — Глупости не городи! Ты — лучше всех, Вэнди! Памятью сестры клянусь, это так! Ты же знаешь, я никогда не лгу. Тебе просто нужно успокоиться. Давай-ка, я сейчас отнесу тебя в кровать, тепло укрою и сделаю яишенку... Хочешь молочка? А может, чаю? С мёдом, а? Еще и шоколадки те остались, что мы с тобой утром понадкусывали... — он суетился, точно заправская нянька и счастливо улыбался в бороду, видя, как в пустой еще минуту назад глаз пичуги вместе со слезами возвращается жизнь. А уж когда она, тяжело вздохнув, подняла слабые, похожие на веточки руки и, едва касаясь, провела ледяными пальцами по его лбу над бровями, вообще захотелось вопить от радости, бегать, прыгать, дичать, обнимать весь мир. Ах, если б не мордредов звонок, тренькавший уже минуту и действовавший на нервы хуже жужжания пикси, Дамблдор, наверное, пустился бы в пляс и выдал какой-нибудь Кейли[4] — повеселей и поозорней! Лаванда, похоже, решила напомнить ему об этом. — Мистер Аберфорт, в дверь звонят. — Знаю, Вэнди, знаю. Когда он с полуживой, оцепеневшей от ужаса пичугой на руках вернулся в её квартиру, все его мысли занимало жгучее желание привести её в чувство. О сестре Долохова он и думать забыл, а уж сейчас визит этой русской бабки оказался совсем некстати. И отделаться от неё не было никакой возможности. — Чертова старая ведьма! Принесло-таки... И ведь из головы вон, что сам же попросил её прийти, — Дамблдор с досады дёрнул себя за бороду. — Слушай, Вэнди, подожди секунду. Я мигом от неё отделаюсь и приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое. Ты не думай, я видел, как ты включала на плите огонёк, и всё запомнил. — Не будьте невежей, мистер Аберфорт. Мне и вправду лучше уйти. Не стоит пугать человека. — Я тебе уйду! — засуетился Дамблдор. — Это твоя квартира, и ты можешь находиться, где тебе вздумается. А если честно... Не хочу лгать, Вэнди, и прямо говорю: я пока боюсь оставлять тебя одну. Мне спокойнее, когда ты на глазах. — Почему? — Потому что сейчас ты вся в растрёпанных чувствах и можешь что-нибудь выкинуть. А я... я... — он замялся. — Словом, мне без тебя будет очень плохо. Ты просто не представляешь, насколько. Даже слов не подберу, чтобы объяснить красочней. Так что, пожалуйста, сиди здесь. Я быстро управлюсь и сразу же займусь нашим ужином. Она лишь вновь вздохнула. — Ох, до чего ж вы вредный. Открывайте же. И так столько времени человека за порогом держим. Аберфорт резво, будто молодой парнишка, поднялся с корточек и, прикрыв на мгновение глаза, прошептал: — Выше голову, Браун! И ничего не бойся. Тут уж ничего не поделаешь, ты — такая, какая есть, но... — он перевел дыхание. — Словом, помни: я никому не дам тебя в обиду. Да, кстати, — он наклонил голову, — а почему это я вредный? — Потому что скрытный, — прошептала Лаванда. — Скрытный? И что, позволь спросить, я скрываю? Да ещё от тебя? — Ой, да открывайте же уже, мистер Аберфорт, — она устало откинулась и оперлась спиной о стену. — Потом скажу, что. Позже. Аберфорт хмыкнул и отпер, наконец, дверь. На пороге стояла невысокая пожилая женщина в элегантном темно-сером пальто с черным зонтиком в одной руке и маленькой изящной сумочкой — в другой. — Миссис Улиана Круглова, я полагаю? — тяжело брякнул он. — Добрый вечер. Она самая. А вы, я полагаю, мистер Аберфорт Дамблдор? — Вроде того. Проходите. Женщина переступила через порог и отодвинулась чуть в сторону, позволяя Аберфорту закрыть за ней дверь. Не заметить Лаванду, сидевшую на кушетке со смиренно сложенными на коленях руками, гостья просто не могла. Взгляд пожилой русской миссис скользнул по маленькой в чёрном фигурке Лаванды, боязливо сжавшейся в комочек, остановился на лице и — о, чудо! — остался совершенно спокойным и бесстрастным. Ни гримасы отвращения, ни следа удивления, ни даже секундного замешательства — ничего, словно девушка, сидевшая перед сестрой Пожирателя смерти, была самой обычной внешности, без вызывающих содрогание кошмарных шрамов и разраставшегося вокруг них келоидного нароста. — Добрый вечер, мисс... Простите, с кем имею честь?.. Голос её звучал ровно, спокойно, почти безмятежно, но Аберфорт заметил, что Лаванда, не ответив на приветствие, вдруг тяжело задышала и прикрыла здоровый глаз. И это ему ужасно не понравилось. «Мерлиновы подштанники! Зря я не позволил ей уйти. А ведь еще и полнолуние на носу. Как бы чего не вышло...» — он перевёл взгляд на Круглову, потом обратно на Лаванду. Пигалица, кажется, уже успела взять себя в руки, но, видно, чувствовала себя ужасно. — Это хозяйка квартиры, Лаванда Браун, — Аберфорт поспешил прервать неловкое молчание и вновь обратился к миссис Кругловой. — Давайте, поскорей разберемся с этой вещицей, мадам, и дело с концом. — Конечно, конечно... — кивнула гостья. — Антоша писал, что вы — человек надежный, даром, что его брат. Оно у вас с собой? Дамблдор потёр лоб и внимательно взглянул на Круглову, пытаясь раскусить за её благообразной внешностью какой-нибудь коварный подвох. — Я похож на дурака, мадам? Здесь, в Лондоне, мы с вами лишь договоримся, а заберёте вы его в Хогсмиде, — он поднял руку, предвидя возражения. — И не рассчитывайте, что сумеете связаться со своими подельниками. Меня за здорово живёшь не облапошить. Оно спрятано далеко от бара, заныкано надёжно, так, что самый талантливый нюхлер черта с два его откопает. И если вы вздумаете со мной шутки шутить... — Помилуйте, чего же вы хотите? — дрожащим голосом перебила его Круглова, чуть не плача. — Чего хочу?.. — Аберфорт закатил глаза. — Надо подумать. — Да о каких подельниках вы говорите, мистер Дамблдор? У меня здесь, в Британии, никого ближе, чем мой Сашенька, и нет. Это мой внук. Был ещё Антоша, но... — она достала из сумочки белоснежный батистовый платочек и утёрла так не вовремя выкатившуюся слезу. — А этот перстень — семейная реликвия, пропавшая еще в начале века. Антоша столько сил, денег и времени потратил, чтобы разыскать его. Я во что бы то ни стало должна вернуть «Пардус» в семейное гнездо. Легенда гласит, что это подарок самого Батыя одному из самых первых представителей нашего рода князю Бориславу, и говорят... — Знаете, мадам, — лениво протянул Аберфорт, — мне неинтересны ваши семейные предания. Давайте-ка, лучше посоображаем, как и на каких условиях вы его заберёте. — Да что с меня взять? У меня почти ничего нет! Как только Антонин угодил в Азкабан, мы с Сашенькой остались совсем одни, без поддержки. Я знаю, что мой брат творил ужасные вещи, в курсе его бешеного нрава, но Антоша здесь, в Британии, был единственной моей опорой. Теперь, когда ему уже не выйти на свободу, я хочу домой, в Россию и все деньги, что остались у нас с внуком, уйдут на самолёт до Франции и на портал оттуда до Оренбурга... — Подождите-ка!.. — раздался голос Лаванды. Аберфорт и сестра Антонина Долохова одновременно повернули головы. «Ох, что ей опять в голову взбрело?» — напрягся Аберфорт, мысленно приготовившись к очередной выходке пичуги. Она встала со скамеечки, подошла ближе и, наклонив голову, принялась внимательно рассматривать гостью здоровым глазом. — Вы что-то хотели, мисс Браун? — пролепетала Круглова, слегка попятившись назад. — Да, хотела, — коротко отрезала Лаванда. — Миссис Круглова, скажите на милость, что это за чудо? __________________________________________________________ [1] Джи-пи («general practitioner», сокращенно GP) — «терапевтная», врачи общей практики, дающие направления к узким специалистам. [2] Афферентная иннервация — чувствительность [3] Эфферентная иннервация — двигательная [4] Кейли — шотландский танец