Циклопиха и старый козёл

***

— Мисс Браун? Лаванда узнала голос МакГонагалл, но останавливаться не собиралась, откликаться — тем более; тихо шипя от боли в рваных ранах на щеке, она продолжала, словно сомнамбула, брести по коридору, волоча за собой по каменному полу огромную сумку — кожаный саквояж в виде кошелька с изящной застежкой. Её ничуть не заботило, что к тому времени, как покажутся ворота с вепрями, дорогая кожа с тиснением, прокрашенная серебристой краской, превратится в клочья, а на подходе к Хогсмиду от прелестной эксклюзивной вещи, вызывавшей нешуточную зависть Парвати, вообще ничего не останется. Лаванда, криво усмехаясь, радовалась про себя, что сейчас её саквояж почти пуст. Без проблем, не напрягаясь, носить эту сумку, набитую всякой нужной и ненужной чепухой, можно было только благодаря Редуцио. И это в придачу к Чарам незримого расширения, наложенным мамой перед первым курсом. Спасибо мамочке, что еще до начала учёбы научила свою маленькую кокетку заклинаниям увеличения и уменьшения предметов. И что модница Лав-Лав делала бы без них? Три взрослых парня не смогли бы без магии утащить на себе её барахло, благо нарядов, косметики, украшений у Лаванды Браун было больше всех на Гриффиндоре. В той, прежней жизни, когда у неё еще было лицо — и очень даже симпатичное, — она просто не представляла, как можно обойтись без десятка тюбиков с кремами, четырех видов шампуней, семнадцати кофточек, двух десятков платьев и восемнадцати пар обуви. И это не считая вороха белья, десятков пар разноцветных колготок, верхней одежды, громоздкого маггловского набора декоративной косметики размером с маленький чемоданчик и кучи выпусков «Ведьмополитена» прошлых лет с различными полезными советами по уходу за собой. А самыми большими проблемами тогда были одинокий прыщик на носу, секущиеся концы волос да затяжки на колготках. Ну, еще, может быть, Рон Уизли, демонстративно выходящий из мальчишечьей спальни рядышком с занудой Грейнджер. Сейчас на самом дне сумки сиротливо ютились лишь кроссовки, сапоги, пара джинсов, несколько футболок, куртка с глубоким капюшоном, отлично защищавшая от дождя без всякого Импервиуса, кусок мыла, бутылочка шампуня, зубная щетка с пастой и два комплекта постельного белья — подарок мамы перед последним курсом. Аманда Браун собственноручно украшала вышивкой наволочки и пододеяльники к совершеннолетию любимой дочери. В потайной карман были сложены дневник, кое-какие учебники, колдофото родителей и покойника Бинки; туда же отправилась баночка с заживляющей мазью, что дала мадам Помфри. Лаванда потратила не один час на сборы и тщательно отбирала каждую вещь, сосредоточенно прикидывая, будет ли нынче от неё хоть какой-то прок. «Вот и весь скарб, что может теперь мне пригодится. С ума сойти! Не думала, что когда-нибудь смогу обходиться такой малостью. Кто бы сказал, не поверила. Как всё глупо!.. Права была Грейнджер, ох, права. Насчёт прорицаний. Шарлатанство одно... Никому не суждено знать свою судьбу до конца». — Мисс Браун! Постойте! Куда это вы собрались, на ночь глядя? — Лаванда слышала, как МакГонагалл догоняет её, но ни сил, ни желания прибавить шагу у неё не было: переломанные после падения с лестницы ноги сильно ныли. Видно, какой-то костный обломок сросся с остальными не так, как нужно. «К дождю что ли? — отстраненно подумала она, только сейчас заметив, что слегка прихрамывает. — Зря я не заикнулась об обезболивающем зелье, когда уходила из больничного крыла. И Мерлин с ним, не возвращаться же туда». — Мисс Браун, наконец-то, я догнала вас, — МакГонагалл, запыхавшись, обогнала Лаванду и встала прямо перед ней. — Что это вы придумали? Куда собрались так поздно? Времени уже почти десять вечера, а вы... — Профессор, — перебила Лаванда пугающе спокойным голосом, — вы не могли бы мне помочь? Понимаете, после того... Словом, с моей магией происходит что-то неладное. Она очень нестабильна. Внутри всё бушует... Ходуном ходит. Всё время боюсь, что как только направлю палочку на предмет, он взорвется. Или просто ничего не получится. Я пробовала. Даже пустяковый Люмос едва выходит. Мне бы уменьшить мою сумку... Словом, если вам нетрудно... — Мисс Браун, вы не ответили на мой вопрос. Куда вы собрались? Лаванда подтянула сумку и, откинув за плечи грязные, почти серые волосы, свисавшие сосульками, равнодушно уставилась на МакГонагалл единственным глазом. — В Хогсмид, профессор. В «Кабанью голову». Такой ответ новоиспеченная директриса Хогвартса ожидала услышать меньше всего. — В «Кабанью голову»? Зачем? И в такое время? К тому же вот-вот начнётся дождь... Лаванда устало, почти безразлично передёрнула плечами. — Ну и что. У меня есть куртка. Ничего со мной не сделается. Сниму на денек-другой у мистера Дамблдора комнатку. К тому же, он вроде как изъявлял желание помочь мне найти какую-нибудь работу в Хогсмиде. Макгонагалл только покачала головой. — Мисс Браун, я ничего не знаю о намерениях мистера Дамблдора насчёт помощи вам и... — Спросите об этом у мадам Помфри, — снова перебила Лаванда. — Она подтвердит мои слова. — И, тем не менее, не стоит тащиться в такую погоду бог весть куда, да ещё на ночь глядя. С утра я могла бы помочь вам связаться с мистером Дамблдором. Да и зачем вам туда? Что вы будете делать в этой клоаке? Ведь от родителей вам досталась прекрасная квартира в Лондоне... — она осеклась и отступила на шаг назад. — Простите, мисс Браун, и примите мои соболезнования. — Вы соболезнуете, профессор?.. — на губах Лаванды едва обозначилась горькая усмешка. — Ну-ну... Знаете, не хотелось бы появляться в столице с таким лицом и пугать добропорядочных подданных Её Величества. Когда я устроюсь на работу и найду подходящее жилье в Хогсмиде, то сдам квартиру. Спасибо за предложение о помощи, но я справлюсь сама. МакГонагалл решительно выступила вперед. — Как хотите, мисс Браун, но я не могу вам позволить уйти сейчас, когда вы еще так слабы. Вы же не пойдете в Хогсмид в грозу? Немедленно возвращайтесь к себе в спальню. А завтра подумаем, что делать с вашим дипломом. Вы ведь так и не сдали ЖАБА. Лаванда нервно облизнула запекшиеся губы. — Уйдите с дороги, профессор. Я совершеннолетняя, и вы не имеете права задерживать меня. Вам вообще приходило в голову, что я больше не могу здесь находиться? Что эти стены, защищая которые я стала одноглазым страшилищем, меня не просто бесят, а убивают? Мне здесь плохо, и я больше ни минуты не останусь в Хогвартсе. Да, кстати, я оставила почти все свои вещи в спальне. Мне они больше не нужны. Можете их раздать кому хотите. Вдруг в новом учебном году среди магглорожденных девчонок будут сироты. Думаю, они обрадуются. Там много красивой модной одежды и косметики, — она коротко вздохнула. — Всего хорошего, профессор МакГонагалл. Да, и последнее: диплом мне не нужен. Что с него толку, если ни на одну приличную работу я все равно не смогу устроиться, а протирать пыль или фасовать сушеное драконье дерьмо можно и без него. Лаванда замолчала, тяжело дыша. Видно, длинная тирада настолько вымотала её, что на лбу выступили капельки пота; не удержавшись, они лениво скользнули вниз к пустой глазнице, причинив раздражение и боль. Лаванда поморщилась. — Ну, так что, профессор? Поможете мне с сумкой, или мне по земле её тащить? В первом случае я доберусь до «Кабаньей головы» быстрее. — Мисс Браун... — начала опять МакГонагалл, но Лаванда прикрыла глаз и, тяжело вздохнув, взялась за огромные ручки саквояжа. — Что ж, нет, так нет! — резко оборвала она. — И еще, профессор... Прошу, не нужно никому говорить, где я, и что со мной. Даже Парвати. Тем более, об этом, скорей всего, никто вас и не спросит. Когда я буду готова, сама свяжусь с тем, с кем сочту нужным. МакГонагалл, замерев, с трудом приходила в себя после столь грубых отповедей своей бывшей студентки. Видно, внешнее уродство наложило травмирующий отпечаток и на внутренний мир Браун, полностью изменило личность и характер девочки. Да еще и смерть родителей в придачу ко всем несчастьям свалилась на бедняжку, как снег на голову. Тут кто угодно оборотнем завоет. При воспоминании о том страшном полнолунии, когда Лаванда неизвестно как подслушала их с Поппи разговор и узнала о смерти родителей, Минерва вздрогнула. Душераздирающий вой Браун до сих пор стоял в ушах. Может, просто реакция на травму? А если, упаси Мерлин, это проявление слабой формы ликантропии? Как же девочке жить еще и с этой проблемой? Пусть не «пушистой», но очень уж... громкой. И звучащей зловеще. Получается, Браун права: со столь специфическим ежемесячным «недугом» ей место только в «Кабаньей голове». Аберфорта такими вещами не напугаешь, да и сброд, что обитает в его забегаловке, тоже. — Хорошо, мисс Браун, — сдалась МакГонагалл, с болью скользнув взглядом по страшным ранам на лице Лаванды. — Я вижу, вы уже всё решили, и отговаривать вас бесполезно. Редуцио, — произнесла она, направив палочку на её сумку. Та тотчас уменьшилась раза в четыре. Лаванда удовлетворенно кивнула, затем повесила ставшую почти крохотной сумочку на предплечье. — Спасибо, профессор. — Всего хорошего, мисс Браун, — вздохнула Макгонагалл. — Будьте осторожны и берегите себя. Если у вас Люмос получается, осматривайтесь, как следует, на первом этаже. Там груда обломков. Всё ведь разрушено. Если запнетесь, для вас это будет катастрофа. — Катастрофа? Беречь себя? Зачем? — здоровый глаз прикрылся в изнеможении. — Впрочем, постараюсь. Она побрела по коридору и скрылась за поворотом. Макгонагалл подождала пару минут, чутко прислушиваясь к тяжелым шаркающим шагам Браун до тех пор, пока их эхо не перестало доноситься до неё. — Пивз! — крикнула директриса, всё еще держа палочку в руках. — Немедленно ко мне! Я знаю, что ты где-то здесь. Полтергейст просочился откуда-то сверху и кубарем скатился вниз прямо к ногам Минервы. — Проследи, чтобы мисс Браун благополучно добралась до ворот с вепрями и, не приведи Моргана, не упала где-нибудь. Доложишь, когда она окажется за воротами. И, давай, сегодня обойдёмся без шалостей. Прекословить новой хозяйке Хогвартса Пивз не решился. Он кивнул и, недовольно фыркая, вылетел через узкое окошко, напоминавшее бойницу, наружу. Через четверть часа он вернулся, а МакГонагалл так и стояла на прежнем месте, беззвучно шевеля губами, словно молилась о том, чтобы покалеченная Лаванда Браун благополучно достигла выхода. — Директор, готово. Эта одноглазая доползла до ворот… — Пивз! — чуть не взвизгнула от возмущения МакГонагалл. — Следи за тем, что болтаешь, иначе я буду вынуждена попросить Барона позаботиться о твоих манерах. Полтергейст что-то обиженно пробубнил и исчез, а Минерва МакГонагалл взмахнула палочкой. — Экспекто Патронум!

***

«Господи, ну, какая же я идиотка? МакГонагалл мне про дождь талдычит, а я будто не слышу... Хоть бы куртку достать догадалась. Да и она хороша. Сумку уменьшила, а Импервиус на меня наложить мозгов не хватило? Склероз, не иначе. Стареет наша славная старушенция, ох, стареет. Боже, как же холодно... Не хватало ещё, чтобы Дамблдор мне не открыл? Он же вообще непрошибаемый дедуля. Хоть заколотись в дверь, хоть Бомбардой лупи... Да и не выйдет сейчас у меня Бомбарда. В лучшем случае... В худшем весь трактир разнесу». Лаванда, прихрамывая, брела в Хогсмид по дороге, изученной за четыре года до мельчайших деталей пейзажа по сторонам, и мёрзла. Лил, как МакГонагалл и предсказывала, дождь и дул холодный ветер, слишком уж непривычный для июня в Шотландии. Насквозь мокрая одежда полностью облепила тоненькую фигурку Лаванды. У неё клацали зубы, и всё её измученное недавней болью и зельями тело буквально заходилось дрожью. В матерчатых тапочках без каблуков, купленных мамой еще прошлым летом в маггловском магазине, хлюпала вода, а пальцы ног, окоченевшие от холода, сами собой поджимались, мешая и без того небыстрому передвижению. «Я точно заболею, — отстраненно думала Лаванда, напряженно вглядываясь единственным глазом в серые сумерки, совсем поплывшие из-за сплошной пелены дождя. — Да и плевать. А если Дамблдор меня не пустит до утра в свою вонючую конуру, сяду у порога и замерзну. Делов-то на кнат. От этого на белом свете ни хуже, ни лучше не станет». Наконец, вдали, показался Хогсмид, а дождь понемногу начал терять силу. Струи уже так не хлестали по телу; вместо них сверху мерно падали болезненно холодные капли. Ветер по-прежнему не унимался, но небо немного прояснилось. Солнца еще не было. «Конечно, его нет. Еще слишком рано. Или, верней, поздно. Наверное, только-только за полночь перевалило... — размышляла Лаванда, соображая, куда идти. Она была в «Кабаньей голове» единственный раз — на пятом курсе. Добиралась туда с Томасом и Лонгботтомом, и занимало её в тот момент не запоминание дороги, а то, что Парвати не пошла с ней, вызвавшись проводить до трактира сестру и Чанг. Лаванда помнила, что когда попадаешь на главную улицу Хогсмида, нужно искать какую-то потайную улочку, ведущую на окраину прямо к трактиру, но что это за улочка, она понятия не имела. Раза три она сворачивала с главной дороги, топала до конца каких-то проулков, потом возвращалась обратно. Что ж, значит, придется подыхать от холода не под дверью Дамблдора, а прямо на дороге. «Ну и ладно! — Лаванда зло сжала губы. — Старикану проблем меньше. Зачем ему такие потрясения, как труп под дверью его драгоценной забегаловки...» Она запнулась за какой-то камешек на дороге и, охнув, упала на колени в жидкую грязь. «Буду сидеть здесь, пока не окочурюсь. С места не сдвинусь. Я устала. Всё равно не найти мне этот чёртов трактир! Ну и хорошо. Помирать под дверью у дедули — сущее гадство и вопиющая неблагодарность за его помощь нам. К тому же он может испугаться, он же старенький и...» Тут Лаванда инстинктивно вздрогнула; в кромешной мгле холодной летней ночи на неё упала темная тень. — «Дедуля»... — передразнил мысли Лаванды тот самый голос, что она слышала из тьмы в самый первый раз, — ...может, и старенький, но дохлого облезлого цыпленка уж точно не испугался бы. Ну-ка, поднимайся живей. «Не поняла... Я, что, вслух говорила или всё-таки про себя?» Она подняла взгляд. Перед ней, как по мановению волшебной палочки, явился тот, в поисках кого она плутала по Хогсмиду вот уже добрых полчаса. — Ну, чего расселась? Долго мне еще тут стоять над тобой? Лаванда задрала голову и, нервно моргая глазом, словно защищая его от злобных колючих капель, попыталась вглядеться в говорящего. Тот, кто возник на её пути, будто чёрт из табакерки, был высок и очень худ. Как и покойный директор. Ей удалось разглядеть лишь длинный плащ, сапоги из драконьей кожи и шикарную белую шевелюру. Вокруг головы, будто нимб, светился контур Импервиуса. Лаванда вспомнила, какое кошмарное впечатление на неё произвела «Кабанья голова» и сам бармен, стоявший за стойкой. До той самой минуты она еще никогда не видела настолько темного, тусклого и, главное, грязного помещения. Грязь покрывала всё, до чего можно было дотронуться: грубо сколоченные столы, окна в эркере, пол, стулья. Даже садиться на тот стул не хотелось: пришлось увеличивать сумку, доставать оттуда какой-то журнал и подкладывать на сиденье, а после благополучно «забыть» его там. Про стаканы даже говорить было противно. Никто, благо, из той сомнительной посуды и не пил. Да и бутылки со сливочным пивом чистотой не блистали. А еще запах, запах, запах... После того организационного собрания в трактире Аберфорта Лаванда выбросила всю одежду, провонявшую козами, и чудесные французские ботинки, из-за которых даже поплакала. Ей казалось, что козьи какашки, втоптавшиеся в каменный пол за столько лет, намертво прилипли к подошвам, и их не отчистить даже самым мощным Тергео. А сейчас ей предстояло снять там комнату. Наверняка с клопами и грязью. А, впрочем... ей ведь всё равно. Грязь можно отмыть. Даже столь заскорузлую, как ту. Ах, если б так же легко можно было сорвать с того милого лица, что у неё было когда-то, эту ненавистную чудовищную маску, приклеившуюся навечно... Да ради этого она каждый уголок в этом вонючем кабаке отдраила бы вручную. — Что, так и будешь в луже сидеть, как жаба? Лаванда прикрыла глаз и вдруг представила вместо себя Амбридж, вокруг которой носятся кентавры и грозно цокают копытами, обдавая розовую пушистую кофточку толстухи грязью; она разевает рот, будто квакает, а её дурацкий бантик совсем съехал на ухо. Со стороны это выглядело смешно... Ну, просто очень смешно. Чувствуя, как внутри неё всё взрывается, Лаванда расхохоталась — брызжуще, страшно, точно фурия. — Совсем чокнулась? — спросил Аберфорт, присев рядом на корточки. Лаванда, не переставая смеяться, открыла глаз и уставилась на старика в упор. «Интересно получается... Ему же сто четырнадцать лет, он сам говорил... тогда... в темноте... А голос у него не старческий. Твердый и... звучный. Бодрый такой. Интересно, откуда дедуля здесь взялся? Как знал, что я приду... И ведь искал меня. Жалко стало, что ли, сиротинку увечную? Не нужно меня жалеть, не нужно!..» Лаванда упорно твердила себе, что жалость — самое мерзкое чувство, которое может испытывать теперь любой человек по отношению к ней. Не брезгливость, не страх... даже не отвращение. Именно жалость! Она в стократ унизительней, потому что от неё глупо защищаться, а защита — единственное, что осталось у неё, Лаванды Браун, в её восемнадцать. Она стала необходимостью, некой формой борьбы за саму себя. С одной стороны, следовало выбить... выжечь изнутри калёным железом прежнюю Лаванду — веселую, беззаботную, недалёкую, свято верящую в предсказания и пророчества, немного ленивую и легкомысленную; такой позволительно быть лишь с прежним лицом, а его уже нет. «Лав-Лав» не имеет права на существование, потому что Лаванда Браун стала уродиной... И потому что её родители в могиле. Но, в то же время, та глупышка — солнечная девочка с милой нежной мордашкой, лучшая подружка Парвати Патил, приглашенная на четвертом курсе на Святочный бал Симусом Финниганом и до боли в губах зацелованная Роном Уизли на шестом, — это всё, что у неё осталось. Только это можно вспоминать, потому что в единственно возможной беспросветной реальности таких впечатлений и ощущений больше не будет. Никогда. — Так, хватит тут рассиживаться, ты, мокрая курица... Пошли, давай. Лаванда продолжала неподвижно сидеть в луже и всё так же бешено хохотала в лицо Аберфорту Дамблдору, даже не чувствуя, как её смех, похожий на лай, незаметно переходит в рыдания, а капли, стекающие по изуродованному лицу, смешиваются с горькими слезами. Её трясло — то ли от холода, то ли от потрясения, а зубы стучали на весь Хогсмид. — Всё, хватит истерить, иначе ты, в самом деле, захлебнешься тут и дашь дуба. Дамблдор поднялся с корточек и встал в полный рост — очень даже немаленький, скептически оглядел продрогшую до костей Лаванду, а потом вдруг подхватил её под подмышки и поставил на ноги. — Стоять-то можешь? Лаванда кивнула. А может, это просто спазм сотряс измученное холодом ослабленное тело, кто знает? Она плохо понимала, что с ней происходит, и с чего бы вдруг около неё появился старый бармен из «Кабаньей головы». Ноги у неё болели и подгибались. Видно, Аберфорт сообразил, что ей не дойти до трактира самой, покачал головой, что-то буркнул в бороду, большую часть которой скрывал плащ, затем наклонился и легко, будто пушинку, подхватил на руки. Лаванда инстинктивно, как новорожденный котёнок к кошке, прижалась к теплой шерстяной ткани его плаща, совсем сухой, благодаря Водоотталкивающим чарам, и затряслась еще сильнее. — Ты налегке? Никаких вещей с собой нет? — Б-б-была... с-с-с-сумочка… С-с-серебристая такая... Аберфорт осмотрел свою ношу. — Вижу... Вон, на лапке болтается какая-то финтифлюшка. Это, что, все твои пожитки? — Т-т-там... Незримое расширение... И еще Редуцио. — Ишь ты, больно сообразительная. Представляю, сколько бабского барахла ты с собой понабрала, — презрительно фыркнул Дамблдор, тряхнув длинными волосами. — П-п-почти ничего... П-п-поставьте меня... Вы ж не донесете... Уроните. — Молчи, давай, путешественница! Сказал бы я тебе, сколько бочонков со всякой дрянью перетаскал из погреба наверх за последние пять лет, да ты не поверишь. И обхожусь, заметь, без магии. Каждый такой бочонок тяжелей тебя раза в два. А ты сейчас тоща, как новорожденный козлёнок. Я твоего веса и не чувствую. Лаванда прикрыла глаз, чувствуя, что Аберфорт Дамблдор идет широкими шагами куда-то, а ставшие уже привычными частые капли дождя, больше не падают на неё. Мерное покачивание убаюкало, крепкие мужские руки внушали спокойствие, и она, всё еще дрожа, попробовала задремать. — Ну, и что прикажешь делать с тобой? — Делать? Со мной? — Лаванда, вырванная звуками его уверенного голоса из полусна, нервно вздрогнула. — Не со мной же, — огрызнулся Аберфорт. — Вернее, не с самой тобой, а с твоими соплями? Их же после такой прогулки будет море. И чего тебе в Хогвартсе-то не сиделось? — спросил он на ходу. — Просто мне там... плохо... Не захотела оставаться. Как бинты сняли, так и ушла я оттуда... — бормотала Лаванда, изо всех сил сдерживая дрожь. — Не надо со мной ничего делать... Я сама... — Ну, конечно, сама, — проворчал Дамблдор. — Как не сама-то!.. Едва жива, а туда же. Что делать будем, спрашиваю. У меня ж Бодроперцового зелья нет. Свалилась же ты на мою голову. — Ничего... не надо... Спать... И всё... А потом я уйду. Не нужно никаких хлопот... — Лаванда понимала, что вот-вот отключится. Её трясло, как Гремучую Иву, а в горле понемногу начинало першить и ссадить. — Нет, так не годится. Камин-то у меня растоплен, а вот чем прикажешь лечить тебя? Ладно, сделаю горячую ванну. Выкупаешься в кипятке, так, может, и без зелья обойдемся, а? Если что, есть же Анапнео: нос и глотку прочистим — и дело с концом. — Не надо меня в кипяток. И Анапнео тоже. Я хочу спать. — Заканчивай пищать, пигалица. Мы уже на месте. «Ничего себе, быстро добрались. Ну, конечно, у него же ноги длиннющие, и шаги больше чем по три фута*» Аберфорт попытался поставить Лаванду вертикально и позволил ей опереться на себя. Ноги её не держали; она, совсем обессилевшая, едва мотнула головой и, неловко запрокинув её набок, начала оседать вниз. — Стой, говорю, — он левой рукой попытался придержать Лаванду за плечи, а правой достал палочку. — Алохомора. Лаванда скривилась. Руки у столетнего старца оказались большими и очень сильными, а пальцы — похожими на клещи. Наверняка к утру синяки появятся. Она тяжело и горячо дышала, плохо соображая, где находится, и что с ней будет дальше. И только навязчивый скрип вывески с кабаньей мордой над головой не позволял ей впасть в окончательное забытье. Через секунду Аберфорт снова подхватил её на руки. Лаванда чувствовала, как голова её свешивается вниз, а единственный глаз закатывается. Затем чувство ориентации в пространстве подсказало ей, что её вышедшую из строя тушку тащат куда-то наверх. Шаги! Четкие, быстрые. Их она слышала прекрасно. И скрип ступеней. Аберфорт открыл дверь, сделал еще шаг, и Лаванду тотчас окутало блаженное тепло. До ушей донесся треск сухих дров в камине, а засевшую в ноздрях за каких-то полминуты козью вонь перебил аромат глинвейна. «Наконец-то! Тепло!.. Какое счастье...» Последняя ускользающая мысль о том, с чего бы вдруг Аберфорт Дамблдор оказался рядом с ней на хогсмидской дороге в полночь, канула в ставшую уже привычной темноту. ____________________________________ * Английский фут равен 0,3048 м.