Циклопиха и старый козёл

* * * — Браун, заканчивай упрямиться. Давай-ка, глотни чуток... Вот так, хорошо... Еще немного... «Хочется спать. Очень хочется спать. Оставьте меня в покое! Что вам всем от меня нужно? И что за гадость у меня во рту? Фу, какая мерзость! Молоко, что ли? Почему оно такое вонючее?.. До чего ж мерзко пахнет... Не пойму чем, козлятиной, что ли? Да еще горячее... Нет, жгучее... Язык обжигает... И губы... Мамочки, меня же сейчас стошнит!.. Уберите от меня эту мерзость! И сделайте что-нибудь с губами! Они чешутся... Мерлин, как же щиплет-то! Приложите к ним что-нибудь холодное, пожалуйста, умоляю! Смочите салфетку холодной водой и приложите, а то еще и губ не останется... Я же расцарапаю их до мяса... Искусаю... Ну, пожалуйста, пожалуйста...» — Заканчивай, говорю, ныть и ручонками елозить. Надо выпить, иначе загнешься. Бодроперцового нет, так хоть молока с имбирем в тебя влить, чтобы воспаление лёгких не подхватила. Еще его не хватало. Как же мне тебя прогреть-то, чтоб наверняка, а, пигалица? Нет, отмачивание в кипятке — самое то. Твёрдый уверенный мужской голос звучит знакомо. Правда, немного, раздраженно, но без злости. Уже хорошо. В голове — тьма, а снаружи, то есть за этой тьмой — тошнотворный запах и отвратительный вкус — жирный, обволакивающий пищевод сальной плёнкой, приправленный остро-пряной жгучестью. На затылке ощущается рука — поддерживает голову. Ничего себе ручища — сильная и, наверное, огромная, раз человеческий череп в ней спокойно умещается. Спине мягко. А еще лоб щекочет что-то непонятное, вроде кисточки для нанесения румян, только испорченной, у которой половина ворсинок выпала, а остальные растрепались. Интересно, кому понадобилось её щекотать? И зачем? Лаванда с трудом приоткрыла глаз, заплывший от слез пополам с гноем. Получается, она простудилась. Кажется, магглы это заболевание называют конъюнктивитом. Вроде так... Она специально, когда еще лежала в больничном крыле Хогвартса, попросила мадам Пофри принести ей книжек по маггловской медицине. Любых, каких угодно. Ей впервые за долгое время захотелось самой разобраться в том, от чего могло зависеть её будущее. Идея с операцией по изменению внешности крепко засела в голове, и упускать шанс хоть как-то облегчить себе жизнь Лаванда не собиралась. До того момента она ни разу не читала столько книг, казавшихся совсем недавно скучными и нудными, не запоминала столько информации и не обдумывала по десять раз все доводы «за» и «против». Да что говорить, до того рокового падения с лестницы и нападения Сивого она вообще мало думала. Как оказалось, зря. Соображала бы головой, а не... непонятно чем, давно бы осознала, что никаким показным геройством этого бешеного рыжего верзилу «Бон-Бона» не удержать и не вернуть. И ведь понимала умом, что не нужна Уизли, что он завис на Грейнджер и рассчитывал просто позлить за её счёт эту лохматенцию, но разве хоть одна восторженная дурёха в состоянии принять очевидное, когда любовь-морковь свербит в одном месте, размягчая мозги, и без того куриные? И ради чего тогда нужно было бравировать вместе со всеми? Терпеть зверства Кэрроу и голод в Выручай-комнате? Нет бы, плюнуть вовремя на эти подвиги и сидеть тихо, а после эвакуироваться, как большая часть девчонок и почти все слизеринцы. Пусть взрослые воюют — орденцы, окончившие Хогвартс фанаты Отряда Дамблдора, опытные в заклинаниях преподаватели и парни. Война — мужское дело, а от такой, как она, всё равно толку мало. Лав-Лав — это же не Гермиона Грейнджер и не Джинни Уизли: это у них благоверные — главные действующие лица этой бойни, а она... Да кто она такая? Ну да, состояла в Отряде этом... Не от большого ума. Сглупила, ой, сглупила!.. Тем более, обидно, что когда всё закончилось, о ней, похоже, так никто и не вспомнил. Да, когда она пришла в себя, сама запретила мадам Помфри пускать к себе сокурсников, но медиковедьма говорила, что никого не было даже тогда, когда она лежала без сознания. Декан, разумеется, посещала её, но ей по должности положено беспокоиться. Кроме неё только Аберфорт Дамблдор заходил, да еще и помощь предлагал. С МакГонагалл всё понятно, а вот зачем старикану с ней возиться? Над этим тоже следовало подумать. Вообще, размышления — очень полезная штука. «Эх, Рон Уизли, Рон Уизли... И за каким лысым Мерлином, спрашивается, сдался ты мне тогда, год назад? Ты такой интересный? Популярный? Кто знает, может, и так, а может, и нет... А вот в том, что ты — тот еще говнюк, убедилась на собственной шкуре. Сказал бы прямо: давай, сделаем вид, что изображаем влюбленную парочку, потому как хочу заставить понервничать Гермиону Грейнджер. Я, конечно, не согласилась бы и даже честность твою не оценила, зато сейчас не думала бы о тебе, как о последнем гаде. Хотя... почему сразу как о гаде? Для себя самого ты сделал всё правильно: попробуй, предложи-ка ты мне такое, я сразу заложила бы тебя Грейнджер со всеми потрохами. Так что, сама виновата... А, может, и не виновата... Никто не виноват, просто так получилось — глупо и нелепо. В шестнадцать лет всё по-дурацки выходит. Ох, ну, отчего высшие силы наказывают глупых влюблённых дурочек тем, что делают их слепыми и глухими? И даже вот так... еще хуже — безглазыми и уродливыми. Во всём этом один плюс — теперь я свободна. Просто нужно приучить себя к мысли, что больше ни один мужчина даже не взглянет на меня с желанием. К этому можно привыкнуть, по крайней мере, буду знать, что сердце мне никто уже не разобьёт. А вот то, что у магглов, оказывается, любая женщина может родить ребеночка сама, без мужчины, лишь при помощи медицины, это замечательно. Буду работать, сдавать квартиру, подкоплю денег, куплю здесь маленький домик и попробую в маггловской больнице забеременеть. Хоть какой-то смысл жить появится, всё же родной человек будет рядом. И плевать мне на все эти волшебные порядки. Пусть только хоть кто-нибудь попробует обругать моего малыша ублюдком! Перекусаю всех! Загрызу, как Сивый». — Чего оскалилась, мышка? Давай, допивай. Лаванда с трудом проморгалась, запрокинула голову чуть назад и попыталась сфокусировать взгляд. Ей всё еще было непросто обходиться одним глазом, но когда, наконец, мутная раздражающая пелена начала потихоньку рассасываться, она увидела, что лежит на какой-то огромной кровати в комнате с низким закопченным потолком, а её лба касаются длинные и густые, почти как у неё, волосы, только совсем седые. И еще борода — такая же длинная и седая, но, в отличие от волос, неухоженная, вся в каких-то клочках и колтунах. Больше всего Лаванду поразили глаза, в упор уставившиеся на неё — ясные и ярко-синие. Очки делали их больше, и даже при скудном освещении и белесой мути на стеклах ей удалось разглядеть густо-небесную радужку с едва заметными чернильными крапинками, такими неправильно-трогательными под увеличительными линзами; белки влажно поблескивали, а зрачки затягивали в себя, словно черные дыры. — Ну, что, сколько мне еще ждать? — Аберфорт прищурился, и его длинные ресницы, совсем светлые, слегка завивавшиеся на кончиках, дрогнули; вокруг глаз лучами разбежались морщинки. Нетерпеливая ухмылка утонула в бороде, а бледные губы спрятались под густыми усами. — В час по чайной ложке вливать приходится. Уже остыло всё. Лаванда скривилась. — Не хочу больше, — пробормотала она, с трудом поднимая руку и пытаясь нащупать собственный лоб. Хотя, что толку его трогать, и так ясно, что нездорова: озноб забирал всё сильнее, а в подмышках жгло от пота. — Лучше бы глинтвейну налили, он вкуснее. — С чего ты взяла, что у меня есть глинтвейн? — удивленно спросил Аберфорт, осторожно опуская её голову на подушечку в какой-то не слишком чистой цветастой наволочке. — Запах чувствую. Ноздри мне Сивый, слава Мерлину, не вырвал. Аберфорт поставил кружку с ложечкой на грубо сколоченную тумбочку рядом с кроватью и поправил закатанные рукава когда-то сине-черной, а сейчас выцветшей клетчатой рубахи. — Нельзя тебе спиртное. Тебя ж с месяц какими только зельями не пичкали. Неизвестно, как их остатки в крови среагируют на алкоголь, и потому лучше не рисковать. — Вы так подкованы в магической фармакологии? — спросила Лаванда, невольно отворачивая лицо под его пристальным взглядом. Аберфорт сложил руки на коленях, сцепив пальцы в замок. — Я ничего не знаю про маггловские штуки-дрюки, даже не интересовался никогда. А вот с зельеварением дружу до сих пор. И кое-что помню. Да и... — он запнулся и скривился. — А почему тогда у вас нет Бодроперцового зелья? — очень вовремя перебила Лаванда. Аберфорт пожал плечами. — А зачем оно мне? Я ж сам не болею. И не зельевар ни разу. Другим на жизнь зарабатываю. — Знаю, — процедила сквозь зубы Лаванда и снова отвернулась, не в силах чувствовать взгляд Дамблдора, устремленный на своё лицо. — И как? — Что — как? — Спрашиваю, жизнь, на которую зарабатываете — как? Хорошо вам живется? — Не понял? — Совсем одному? Он расцепил руки, потер лоб и отбросил с плеча назад длинную седую прядь. Лаванда почувствовала, что ему не хочется отвечать. Ну, не больно и надо. Аберфорт молча смотрел застывшим взглядом куда-то мимо неё; на его лице понемногу проступали следы внутренней борьбы, словно он собирался с духом. «Ответит или нет?» — Послушай, Браун... Я, пока ты лечилась, долго думал и... — вздох, пауза, снова вздох. Наконец он решился: — Может, у меня поживешь? С работой, понимаешь, не так-то просто всё уладить. Тебе бы вначале в себя прийти, а потом уж решать, что дальше делать. Занятие для тебя найду по силам. Вон, хоть коз покормить. Или посуду протереть как следует, а то, знаешь, даже такому старому раздолбаю, как мне, и то порой неудобно за свои стаканы. Большей части клиентов, конечно, плевать на чистоту; кто-то со своей посудой приходит, но пару раз бывало, что леди заглядывали на огонёк, а они — народ брезгливый. Возмущались и даже бранились. Сам я из таких стаканов точно не стал бы пить. — Огневиски любую заразу обезвредит... — тихо пробормотала Лаванда, ощутив, как очередной волной накатил нестерпимый жар. — А коз я боюсь. И, вообще, любой скотины... Никогда с ней дела не имела. Только с кроликом... Она сжала зубы и, кое-как свернувшись калачиком, подложила ладони под здоровую щеку. Страшные рубцы на изуродованной части лица угрожающе багровели в пламени свечей. — Нет, без Бодроперцового тут не обойтись, — задумчиво пробормотал в бороду Аберфорт, затем подтянул облезлое одеяло, подбитое козьим мехом, укрыл до плеч дрожащую, как осиновый лист Лаванду, после чего долго смотрел на неё, беззвучно шевеля губами. «Хитро вывернулась. Вроде прямо не согласилась. Но и не отказалась... Как бы еще её на ноги поставить?» Небо за окном совсем прояснилось. Встало солнце, и в Хогсмиде начали раздаваться первые звуки пробуждения: пение птичек, гомон заклинаний во дворах волшебников, хлопки аппарации. Аберфорт поднялся, едва не стукнувшись головой о потолочную балку. Пора бы и ему приниматься за дела. Скоро клиенты подтянутся, а у него еще козы не кормлены и не доены. Опять-таки, результаты экспериментальных наблюдений стоило бы записать в журнал, а то после забудутся. И, главное, он должен позаботиться о той, что тряслась в беспамятстве в его немудреной спальне под грубым жарким одеялом. «Придется к Поппи наведаться за Бодроперцовым. Иначе сгорит, бедолага. И от простуды, и от переживаний». Нет, она не умрет. Он не позволит ей умереть. Эта пичуга Браун выздоровеет, и он сделает всё, чтобы её увечье стало хоть немного менее заметным. Если бы только... Увы, остается только ждать. Ждать и надеяться. * * * «Где бы зельем разжиться? Нельзя её одну оставлять, мало ли что... Вдруг совсем залихорадит. Да и девочек нужно подоить и покормить, а то, вон, как разблеялись. У Поппи, что ли, чуток попросить? Сейчас, правда, не осень и не зима, но наверняка у неё осталось немного из старых запасов». Аберфорт вздохнул. В самом деле, Поппи Помфри — единственная, кто был в курсе проблем Браун. В том же Лютном достать зелье не проблема, но многие тамошние обитатели — сомнительные личности, до сих пор нелегально толкавшие через «Кабанью голову» свою жуткую бурду — сразу будут в курсе его приобретения. Ему не хотелось давать пищу для слухов, ведь завсегдатаи трактира знали, что «старина Аб» не признает никаких лекарств, кроме козьего молока и безоара. Еще Аберфорта беспокоила решительность Поппи. С неё станется: возьмет да и утащит девчонку обратно в больничное крыло или вызовет целителей из Мунго. Вряд ли тогда Браун вернется сюда, а ему... Ему не хотелось, чтобы она исчезла из его жизни столь же внезапно, как и появилась. Впервые за много десятков лет Аберфорт почувствовал привязанность к кому-то. Обычную человеческую привязанность и желание защитить. И неважно, что обстоятельства, так странно сблизившие его, старого одиночку, не признающего для душевного общения никого, кроме коз, и эту жестоко покалеченную глупышку, иначе как трагедией и не назовёшь. Он в состоянии позаботиться о ней и исправить все ошибки, совершенные век назад. Он взял с тумбочки волшебную палочку. И подумал об Ариане. О том, как счастливо улыбалась сестренка, когда гладила по спинке его любимого козленка — малыша Бэрри. — Экспекто Патронум! Прозрачный серебристый туман, вырвавшийся из палочки, превратился в козла и, сгустившись, на мгновение ослепил самого Аберфорта. — Передай Поппи Помфри, что бедолага Браун добралась до меня, но здорово простудилась под дождём и сейчас очень плоха. Я жду Поппи как можно скорее, только пусть захватит с собой Укрепляющее и Бодроперцовое зелья. Ну и лекарства, чтобы промыть раны. Они воспалились и горят огнём. Козёл-Патронус, переливающийся всеми оттенками голубого, дымчато-серого и белого, величественно потряс бородой и скрылся. Аберфорт наложил вокруг спящей Лаванды нечто наподобие Воющих чар. Стоит ей пошевелиться, он сразу узнает об этом. И тотчас окажется в спаленке рядом с ней. «Надеюсь, Поппи поторопится, а то как бы с Браун чего не вышло». Пока Аберфорт доил козочек, а после аккуратно сливал молоко в глиняные кувшины, заботливо процеживая белую теплую жидкость через чистый холст, каждую секунду прислушивался к гнетущей тишине наверху. С мансарды не доносилось ни звука, только любимец Аберфорта нубиец* Таранис громким блеянием нарушал пугающее хозяина безмолвие, царившее в трактире и в маленьком дворике, где находился сарайчик для животных и кустарная сыроварня. «Да где Поппи-то? Мерлинова копуша... Надо бы проверить Браун, убедиться, что жива, а то слишком уж тихо у неё... Не нравится мне всё это». Сколько раз Аберфорт слышал скрип ступеней, ведущих наверх? И не сосчитать! За много лет он привык к этим раздражающим и, в то же время, умиротворяющим звукам; они навевали спокойствие и уверенность в том, что это старое строение — его крепость. Сейчас Аберфорт влетел наверх, перепрыгивая через две ступени, словно позабыл, что ему не двадцать лет, а сто четырнадцать, широкими шагами пересек гостиную и с дико бьющимся, как у подростка, сердцем, остановился у двери в полутемную мрачную спаленку. Лаванда всё так же лежала, скрючившись под одеялом, и тяжело дышала. Аберфорт заметил, что рубцы на лице воспалились, и рядом с пустой глазницей угрожающе наливался синевой какой-то волдырь. «Черт, если их не промыть специальным зельем и не намазать мазью, дождёмся заражения крови... Как же быть? Подожду еще минут десять, и если Поппи не появится, сам потащу Браун в Мунго». Он рухнул на кровать рядом с Лавандой и принялся гладить её по грязным спутанным волосам своей огромной рукой с набрякшими венами. — Потерпи, дурочка, ну, пожалуйста... Сейчас, уже совсем скоро... Неужели и тебя, горемыку, не уберегу, как не уберег Ариану. Ну, почему ты так похожа на неё? Не сейчас... была похожа... совсем недавно... Не лицом — глазами. Я ж еще тогда заметил, что глаза у тебя такие же глупые и ласковые, как у неё... И голубые. И волосы точь-в-точь такие же... Тоже были... Но это ничего, волосы можно привести в порядок... И досталось тебе не меньше, чем ей, если не больше... Мерлин, да где эту Поппи носит?! Он в отчаянии вскочил и ринулся к окну, потом вернулся к кровати и запустил пальцы в свои длинные седые волосы. — Чертова ведьма! Уже двадцать раз можно было туда-сюда обернуться! Аберфорт вдруг сделал два шага в сторону и оказался у такого же уродливого, как и тумбочка, комода. Бережно выдвинув верхний ящичек, он достал оттуда шкатулку из черного дерева, осторожно открыл крышку и пару минут молча созерцал содержимое — небольшую кучку пепла с твердыми, будто запекшимися, черными комочками, после чего прикрыл глаза и страдальчески скривил губы, прячущиеся в бороде; большие руки сами собой сжались в кулаки. — Ну, почему?! Почему! — прохрипел он в отчаянии. — Ну, давай, друг!.. Знал бы ты, как нужен мне сейчас! Ты же сам нашел меня тогда... после того, как... Аберфорт, тяжело дыша, еще раз взглянул на содержимое шкатулки, щуря глаза под мутными линзами очков и вдруг со всей дури двинул по крышке комода кулаком, едва не попав по злополучному ящичку. — Чертова головёшка! — выругался он, кипя от беспомощности. Кое-как взяв себя в руки, Аберфорт скрипнул зубами, затем аккуратно прикрыл крышку и поставил шкатулку обратно в ящик комода. Помедлив секунду, он достал оттуда же... журнал. Ничего особенного, обычный «Ведьмополитен», пестривший яркими колдофото с запечатленными на них юными ведьмочками в мантиях последних коллекций от «Твитлфитт и Таттинг», нашпигованный заметками с кулинарными рецептами для прилежных домохозяек и описаниями экспериментальных зелий для поддержания красоты. Аберфорт подобрал его в ноябре девяносто пятого здесь, в «Кабаньей голове», когда безмозглые школяры, забыв об осторожности, активно планировали создание отряда имени Альбуса. Ни в одну из двадцати пяти пустых головёнок, имевшихся в наличии, не пришла мысль, что кругом полно ненужных глаз и ушей, и что в такое время болтать следует поменьше или, в крайнем случае, потише. Видели же посторонних и все равно галдели, как оглашенные. Аберфорт грустно усмехнулся в усы, вспомнив глупый наряд Наземникуса, которого умник Поттер с разбегу принял за Амбридж. А вот что у замотанного в бинты поганца Уиддершинса язык окажется без костей, предположить не мог даже он. С той поры вход в «Кабанью голову» для Уилли был заказан, ибо Аберфорт требовал от всех своих посетителей неукоснительного соблюдения им же самим установленного правила: обо всём, что видишь, слышишь, узнаешь в трактире, помалкивай в тряпочку, в противном случае, ноги твоей тут больше не будет. Треплешься, как баба — полощи глотку Огненным виски в другом месте. Аберфорт дрожащими пальцами принялся листать журнал. Содержание его не интересовало, но удивительный запах типографской краски вперемешку со свежим цветочно-цитрусовым мерцанием и едва уловимым и оттого еще более пленительным благоуханием девичьего тела вновь начал кружить голову, как тогда, в том ноябре. Даже козлиный душок, застоявшийся в зале и намертво въевшийся в каждую вещь, так и не перебил его. Аберфорт очень удивился, обнаружив номер этого чертового «Ведьмополитена» на стуле Браун после того, как шумная хогвартская компания, наконец-то убралась восвояси, и всё раздумывал, забыла его девчонка или оставила специально. Сейчас в горле у Аберфорта пересохло точно так же, как два с половиной года назад, когда его цепкий угрюмо-равнодушный взгляд ненароком упал на милую девчушку с длинными золотисто-рыжими хвостиками, ерзавшую на этом самом журнале от нетерпения. Она почти не участвовала в спорах, только согласно кивала на каждое высказывание Грейнджер, а сама при этом украдкой посматривала на всех троих Уизли по очереди. И улыбалась неизвестно чему, сверкая белоснежными зубками. Большие светлые глаза светились воодушевлением, а выдававшие детскую непосредственность милые ямочки на её тогда еще круглых упругих щеках могли обезоружить кого угодно. «Почти как Ариана... Такая же доверчивая и беззащитная... И глупенькая». Аберфорт прикрыл глаза и на ощупь нашел чудом сохранившийся на блестящей обложке отпечаток от кнопки, какими усеяны сзади карманы этих маггловских штанов... джинсов, кажется. В мозгу вместе с воспоминаниями понемногу закопошились совсем уж идиотские мысли: с какой силой нужно давить, чтобы на глянце появилась отметина, почему эти чертовы кнопки магглы пришпиливают в таком пикантном месте и прочая чушь, неприличная для его возраста и репутации неисправимого мизантропа. Нет, нельзя! Он не имеет права! Ему ли думать о подобном, да еще в такое время, когда та самая девчушка на грани?.. Когда жестоко изувечены как её тело, так и душа. И вообще, она уже не та… Не похожа даже на прежнюю себя, не то, что на Ариану. Ей бы выжить. Пока бы просто выжить. А дальше будет видно. Он вздохнул, затем обновил на журнале Консервирующие чары, чтобы не исчез аромат, и убрал его в комод, к шкатулке. * * * — Аб, ты где? — послышалось снизу. «Поппи! Наконец-то!» Он ринулся к двери, пролетел через гостиную и кубарем скатился по лестнице. — Где тебя носило?! Я чуть с ума не сошел! — заорал он, вбегая в зал. — В смысле? — обеспокоенно спросила мадам Помфри и тут же поспешила за Аберфортом за барную стойку, сморщившись и прикрыв нос от козлиного зловония широким рукавом летней мантии. Никогда прежде она не видела Аберфорта Дамблдора, слывшего самым невозмутимым и бесстрастным из всех волшебников, настолько взволнованным и испуганным. Он старался держаться, но переживаний на его лице не заметил бы лишь слепой. — В том самом, что ей совсем плохо! Всю трясет, а раны на лице — это... — Аберфорт страдальчески скривился и выдал на одном дыхании: — В общем, воспалились... Смотреть и то жутко. А боль, наверное, почище Круциатуса. Через минуту Мадам Помфри уже хлопотала у кровати Лаванды. — И кто её гнал из Хогвартса? Куда, спрашивается, поползла, на ночь глядя? Вот, глупая девчонка! — закусив губу, медиковедьма сосредоточенно раскладывала на комоде склянки с зельями и промываниями. — Аб, принеси мне чистый холст. Да только смотри, чтоб на самом деле чистый был... У тебя тут такой гадюшник! А в баре вообще дышать нечем, и глаза слезятся... — Холст я найду, а порядки в моём баре какие были, такие и останутся. Не та у меня публика, чтоб перед ней реверансы разводить, да салфеточками помахивать, — огрызнулся Аберфорт, выходя из спаленки. Через минуту он вернулся с кусочком белоснежного полотна, обшитого тонким кружевом, в уголке которого нежно-розовыми нитками были вышиты две литеры: «К» и «Д». — Отлично, — похвалила мадам Помфри, тут же принявшись промывать раны на лице Лаванды. Та лишь тихонько стонала и в полубреду звала мать и какого-то Бинки. — Это что, эльф, принадлежащий её семье? — А я откуда знаю? — пожала плечами Поппи. — Так, с рубцами я закончила, теперь, чтобы всё начало заживать, нужна мазь. У меня больше её нет. Я все запасы потратила, когда лечила девочку, а остатки отдала ей с собой. Как бы узнать, где у Браун эта мазь? Ты же её встречал, не помнишь, была ли у неё сумка или сундук с вещами? — Была, лежит в гостиной на столике. — Что-то я не заметила там никакой сумки, — проворчала мадам Помфри, разводя нужную дозу Бодроперцового. — Ладно, дело в следующем: хоть это и нехорошо, но тебе придется порыться в её вещах. Там должна быть баночка. Стеклянная, примерно с её ладонь, — Поппи кивнула на Лаванду, — плотно закупоренная. С мазью фиолетового оттенка. Я забыла сказать мисс Браун, чтобы она Охлаждающие чары наложила. Будем надеяться, что ничего не испортилось. В состав входит настойка растопырника, а её нельзя хранить при температуре выше пятнадцати градусов. Словом, найди и принеси, да поскорее. Аберфорт недовольно покачал головой: такого уже почти сто лет не бывало, чтобы женщина командовала им. Но препираться не стал. Не до этого. Главное, избавить девочку от страданий, а остальное — глупые мелочи. «Что она там говорила? Редуцио?» — Энгоргио! — он взмахнул палочкой над крошечным серебристым ридикюлем, в ту же секунду увеличившимся в размерах, и немало подивился настоящим размерам сумки Лаванды. — Вот ведь засада... Никогда еще не копался в бабских тряпках. Открыв сумку, Аберфорт чуть не потерял сознание от того самого запаха, принадлежащего именно Лаванде и действовавшего на него вот уже два с лишним года, как Амортенция. Он почувствовал, как трепыхнулось сердце, и вспотели ладони, когда опьяняющий фимиам буквально проник через ноздри в мозг и заполнил там всё до отказа. Такого ещё не случалось, чтобы аромат женщины настолько забирал его, сводил с ума, делал слабым и уязвимым. А еще... Он вначале не поверил собственному телу: та самая мужская физиология, о которой последние пятьдесят лет он вспоминал лишь во время посещения уборной, вдруг как-то очень энергично и настойчиво напомнила о себе болезненно-сладостной тяжестью в паху и резко обострившейся чувствительностью мужского органа. В штанах стало тесно, а по спине соскользнули вниз прохладные и, в то же время, обжигающие струйки истомы, напрягая мышцы и заставляя сердце колотиться еще быстрее. «Только этого мне не хватало...» — Аберфорт почти испугался самого себя и, прикрыв от необъяснимого волнения глаза, принялся рыться в сумке. Его пальцы, подрагивая, касались каких-то девчоночьих тряпок: кофточек, брюк, носочков... Пару раз попадались крохотные шелковые лоскутки, о назначении которых Аберфорт страшился даже просто догадаться. На лбу у него выступил пот, а во рту пересохло, будто у подростка. Наконец, ему удалось нащупать сбоку что-то вроде застежки. «Потайное отделение», — сообразил он, судорожно дергая завязки. — Что ты там возишься? — раздался голос Поппи. — Нашел или нет? Наконец, застежка поддалась, и баночка с мазью оказалась в его руках. — Дамблдор, ты, что, оглох? — Иду я, иду. Не зуди, Поппи, — проворчал он, приходя в себя. Мадам Помфри забрала у него баночку и выставила вон из спаленки. — У мисс Браун сейчас дым из ушей и рта валит. Незачем на такое глядеть. Да и тело обтереть нужно, а то у неё вся одежда мокрая от пота. Принеси-ка сюда сумку, хоть переодену бедняжку. «Почему Браун задала мне тот вопрос? Про одиночество? — размышлял Аберфорт, в изнеможении опускаясь на стул в гостиной. — Разве на него ответишь? Я и сам не знаю, почему так вышло. Привык, и всё. Близких друзей, как Альбус, не нажил, да и Мерлин упаси от такого «друга» и такой «дружбы», как у братца. А женщины и не нужны были... Никто, кроме Арианы». Взгляд его беспорядочно метался по стенам, а в голове царил самый настоящий кавардак. Через минуту его глаза остановились на портрете светловолосой девочки с грустными ласковыми глазами. Она, навсегда оставшаяся юной, улыбалась как-то непривычно. То ли загадочно, то ли радостно. Аберфорт постарался успокоиться и внимательно присмотрелся к сестре. «Скоро я буду с тобой», — прочитал он по её губам. _____________________________________ *англо-нубийская порода коз (http://www.vancats.ru/Podvor_kozovodstvo_porodi_nubiiskie_kozy.htm)