Циклопиха и старый козёл

***

«Спать... А где спать? — Аберфорт уныло взглянул на продавленный жёсткий диванчик — узкий, неудобный, да еще и длина подкачала. — Ладно, можно было кое-как полежать, пока Поппи диагностику свою проводила, за десять минут ничего не сделается, но крючиться несколько часов подряд — это уж слишком. Да ещё позабыл вывести Тараниса и девочек попастись... Теперь придется всё сдвигать по времени... Мерлин с ним, часов трех-четырех, думаю, хватит», — прикинул он. Что поделать, для получения безоаровых камней с нужными ему свойствами козы должны в течение трех летних месяцев питаться днем только свежей сочной травой. Начиная с первого дня июня он каждое утро проводил свою маленькую рогатую компанию по центральной улице через Хогсмид на выпас в одичавший садик, в центре которого стояла Визжащая хижина. Волшебники по-прежнему обходили её стороной и теперь уже не из-за воя: как-никак, в ней во время битвы какое-то время торчал сам Волдеморт, да еще в придачу погиб Северус Снейп. Дурная слава прошлых лет, подпитанная недавними событиями, была на руку Аберфорту. Козочки спокойно щипали травку, дышали свежим воздухом, грелись на слабом шотландском солнышке, и их никто не беспокоил. К тому же сегодняшней ночью прошёл дождь, и луж там должно быть предостаточно. Заодно и напьются, хоть не надо специально к ручью тащиться — крюк делать. «Вот отведу коз, потом посплю немного, а как пригоню их домой, так и бар можно будет открыть, — размышлял Аберфорт, то и дело потирая виски, чтобы разогнать дремоту, одолевавшую его вот уже четверть часа. — Лишь бы Браун за это время не проснулась». Он чувствовал, как становится всё труднее и труднее не позволять векам закрываться. Они сделались тяжёлыми, сами собой слипались из-за неприятной вязкости под ними; наверное, от напряжения начали слезиться глаза. Мозг то и дело норовил отключиться. Нет, что бы там Поппи не говорила, он далеко уже не мальчик. Раньше мог не спать сутками, а теперь вот... расклеился. После обычной ночной прогулки под дождём развезло, как последнего пьянчугу. «Это я, наверное, просто переволновался за эту пигалицу, — думал Аберфорт, входя в спаленку. — Нужно ей хотя бы крохотную записочку оставить, что скоро буду, а то вдруг проснётся и перепугается, если увидит, что никого нет. Она ж совсем еще слабая. К тому же не знает тут ничего, а ведь ей может понадобиться в уборную и в ванную... Лишь бы не рухнуть прямо на лестнице и не вырубиться до полной отключки. Еще скачусь кубарем да шею себе сверну...» Он остановился возле своей огромной кровати, занимавшей половину спальни, и замер. Лаванда крепко спала, но сейчас, когда из одежды на ней была лишь какая-то длинная зеленовато-желтая футболка, а не джинсы и джемпер, она казалась совсем беззащитной и несчастной. Точь-в-точь, выпотрошенная тряпичная кукла. Такая была у маленькой Арианы. Мать сама сшила ей игрушку в подарок на третий день рождения — прелестную крошку с личиком и ручками из белого шелка, нитяными волосами из тонких черных ниток домашнего прядения и розовым батистовым платьицем в пышных оборках. Сестрёнка обожала свою «Лу-лу», но после пережитого кошмара во время первого же приступа растерзала любимицу стихийной магией до основания. Аберфорт помнил, что очень перепугался... в самый первый раз. Особенно был страшен крик Арианы. По всей комнате летали клочья козьей шерсти, которой была набита кукла. От красавицы Луизы остались лишь жалкие лоскутки. Эти обрывки, валявшиеся на ковре и топорщившиеся как-то совсем... неправильно — слишком уж остро и уродливо — впервые вызвали у семилетнего Аберфорта ощущение безнадёжности, хрупкости его уютного налаженного мирка и будущей обречённости на что-то очень безрадостное и пустое. Тогда он не понимал всего, что произошло с сестрой, а чуть позже — с отцом и с семьёй, и лишь много позже смог сравнить ауру чувства, посетившего его в тот момент, с холодом доброго десятка дементоров. Справляться с дементорами он научился, а вот зияющую дыру в душе, разъеденную этим чувством, не сумел залатать до сих пор. И даже не пытался, словно вечно ждал откуда-то засады или подвоха. Сонливость испарилась сама собой. Аберфорт внимательно разглядывал спящую Браун, — исхудавшую, похожую на скелет, — потом подошел ближе и присел на краешек кровати. С минуту он прислушивался к её дыханию и почти успокоился: она дышала ровно, без раздирающих душу хрипов, лишь изредка всхлипывая и вздрагивая острыми плечами. Тоненькие ручки напоминали сухие веточки, кожа на локтях шелушилась; не золотистые, как раньше, а мышиного оттенка волосы, превратившиеся в неопрятные космы, слиплись от пота и грязи. Только что переодетая при помощи Поппи футболка уже была мокра в подмышках и вокруг лопаток. Он повел носом. В убогой темной комнатке пахло зельями и... страданием, но Аберфорт мог бы поклясться, что через его едкий дух настырно пробиваются те самые неповторимые «брауновские» нотки, запечатанные им при помощи заклинания в дурацкий девчоночий журнал. Он втянул носом этот запах и осмотрел раны на поврежденной стороне лица. Они блестели от мази и выглядели гораздо лучше, чем час назад. Устрашающая краснота спала, а волдыря около зияющей глазницы уже не было. «Ай да Поппи! — подумал он с благодарностью. — Молодчина, что тут скажешь...» Он, насколько было сил, старался сдерживать себя и не смотреть вниз, но его взгляд помимо воли скользнул по ногам Лаванды, едва прикрытым футболкой — длинным, тонким, покрытым разводами грязи пополам с кровью. На голенях тонкими ниточками змеились уже едва заметные шрамы. «Точно! — он вздрогнул, вспомнив, как нес Браун во время битвы в полуразгромленное больничное крыло. — Она же ноги и руки переломала, и все штаны были в крови». Аберфорт почувствовал, как во рту у него пересохло, а сердце заколотилось, будто у мальчишки. Он впервые в жизни так близко видел обнаженные девичьи ноги, если не считать одного-единственного случая в далеком детстве, перевернувшего всю его жизнь. Их семья жила уже около пяти лет в Годриковой Впадине, а они с Альбусом учились в Хогвартсе: брат на пятом курсе, он сам — на втором. Мать, порядком измотанная всплесками стихийной магии у невменяемой Арианы, была счастлива, когда сыновья приехали на рождественские каникулы. Аберфорт сразу же привычно взял на себя львиную долю забот о сестренке: покормить, погулять, поговорить и успокоить. Мать доверяла ему почти всё, за исключением купания и одевания дочери. Она считала, что делать эти вещи должна сама и была в этом непреклонна. Столетие спустя Аберфорт уже и не помнил, с чего вдруг ему вздумалось тогда подсмотреть в замочную скважину... Может, просто услышал крик матери и плач сестры? А может, мальчишеское любопытство подвело? Кто знает... В тот момент ему и в голову не пришло разбираться в мотивах своего не совсем красивого поступка. Затаив дыхание, он несколько минут наблюдал, как мать заставляла плачущую Ариану надеть шерстяные чулки перед прогулкой. Сестра ревела в голос, выкрикивала какие-то непонятные никому, даже ему, угрозы и жаловалась, что скорей умрёт, но надевать их не будет, потому что эти ужасные колючие штуки ранят её и занимают всё место в голове, пока на ней. Мать бранилась сквозь зубы, утирала пот со лба, но не отступала. Заплаканная Ариана стояла на полу босая и зябко поджимала пальчики — такие маленькие, похожие на крохотные сосисочки, способные умилить кого угодно. У него чуть сердце не выпрыгнуло от жалости, когда мать усадила сестру на кровать, задрала подол и, обнажив коленки, принялась натягивать на неё чулки силой. Ножки сестры, всегда скрытые длинным платьем с передничком, впечатлили его не столько внешним видом, сколько таинственной запретной недоступностью. На вид они были, как у любой девочки-подростка одиннадцати лет: худые, нескладные, с выпирающими коленными чашечками, но от их трогательно-замшевой нежности перехватывало дыхание, а к паху медленно начало притягиваться ранее незнакомое томительно-сладкое тепло. Оно копилось, разрасталось и через несколько секунд охватило всё тело, а затем и голову: перед глазами бойко заплясали яркие вспышки, в ушах зашумело. Рука сама потянулась туда... в штаны. Подступающие ощущения были неописуемы. Еще немного... совсем чуть-чуть, и произошло бы нечто потрясающее, но... Аберфорт пошатнулся и неуклюже схватился за ручку двери. Он даже не заметил, как мать оказалась рядом. Когда Кендра сообразила, чем занимался сын у двери в комнату сестры, негодованию её не было предела. Она бранилась так, что из кухни прибежал Альбус, а Ариана замолкла — не то от страха, не то от смятения. Мать тогда долго выговаривала ему за омерзительное поведение, недостойное юного джентльмена и воспитанного волшебника, и грозилась выпороть, если ещё хоть раз застанет его за этими гадкими делишками — подглядыванием за сестрой и самоудовлетворением. — Как ты мог, Аберфорт?! Это же скотство! За родной сестрой! Сестрой, Аб! — бушевала Кендра. — Запомни на всю жизнь хорошенечко одну вещь... Ты, Альбус, кстати, тоже! Нет ничего более бесстыдного и порочного, чем наблюдать за юной леди и, вообще, за любой женщиной в самые интимные для неё моменты — когда она переодевается, укладывается спать, принимает ванну или находится в уборной! Это непозволительно для порядочного человека! А ты не просто подглядывал, Аб! Ты, как самый мерзкий извращенец, устроил тут это... ЭТО! Ишь, чего выдумал, бессовестный! Ты хуже самого безмозглого из твоих козлов! Клянись, что подобное никогда больше не повторится! Альбус, тебя это тоже касается! С тех пор прошло много лет, но тот далекий декабрьский день так и не забылся; мало того, грозный крик Кендры Дамблдор запустил в нем тогда, как выражаются современные магглы, программу табу — женщина стала для него запретным плодом. Альбус, видимо, тоже принял все слова матери за чистый галлеон, но проблему подросткового характера решил на свой лад и безболезненно для себя обошёл матушкины угрозы. В самом деле, во времена их юности нравы в магическом сообществе отличались невиданной строгостью: молодые люди были обязаны держать себя в руках и не могли, не имели права вольно общаться с девушками. Только брак давал воспитанному джентльмену возможность осуществить свои мужские желания. Что ж, если в компании приличной девицы было непозволительно даже намекать на чувственность, то крепкая мужская дружба с Гриндевальдом, никем не возбраняемая, позволила Альбусу получить всё разом: общение, новые знания и интересы, подпитку для амбиций, а заодно и секс. А вот Аберфорт, в отличие от брата, так и не смог переступить через черту. До сих пор. Во-первых, материнский запрет, накрепко впечатавшийся в мозг в детстве, всё еще болезненно влиял на него из подсознания, и хоть Кендры Дамблдор уже давно не было на свете, а он стал не просто взрослым, а старым, ничего не изменилось. Аберфорт был не в силах заставить себя сделать один-единственный шаг навстречу девушке или женщине, для него это было не просто тяжело — мучительно, почти невозможно. В юности, когда гормоны скручивали тело, сводили с ума, он вдоволь настрадался от вынужденного воздержания. Но навсегда не бывает: в один прекрасный день он понял, что, наконец, свободен. Для него с его исследованиями и неудобными питомицами это было очень кстати. Не каждая леди — юная и не очень — смирилась бы с его вечно хмурой физиономией, молчаливостью, сварливым характером и козами. Конечно, у него испортился характер, да, он стал раздражительным и угрюмым, но это уже никого не волновало. Во-вторых, выбор Альбуса был для Аберфорта еще более гадок и совершенно неприемлем. Сама мысль о том, чтобы заняться сексом с мужчиной, с парнем, корёжила Аберфорта сильней, чем Круцио. Он схлопотал это Непростительное один-единственный раз, но ощущений от него не забудет до самой смерти. Конечно, повзрослев, он узнал, что существует множество способов получить наслаждение, например, делать это самому в укромном месте так, чтобы никто не видел и даже не догадывался, чем он занимается, но и это было не для него: табу, наложенное матерью, работало в полную силу. Услуги предназначенных для свободной любви особ Аберфорт также с негодованием отверг, хотя для него это могло бы стать выходом. В магическом мире их, правда, не было, зато в маггловском — хоть отбавляй. Почему ни то, ни другое ему было не нужно? Лучше уж никак вместо как-нибудь? Он пытался осмыслить причину, по которой он навсегда отгородился от попыток завести хоть какие-то отношения с противоположным полом и создать семью, и понял, что окончательно запутался. Как случилось, что вся его жизнь покатилась под откос? Ведь, в самом деле, после смерти матери и Арианы его ничего не держало, он остался совсем один. Гриндевальд вовремя сделал ноги, а вслед за ним и Альбус, потрясенный всем случившимся, сразу же после похорон сестры исчез в неизвестном направлении. Аберфорт, окончив Хогвартс и приступив к исследованиям безоаров, мог бы начать новую жизнь, но махнул на себя рукой, понимая, что не стоит даже пытаться. И не только иррациональный страх перед материнским запретом, но и кое-что другое поставило окончательно, как ему казалось, на его личной жизни жирный крест. И это другое было поистине ужасно. Ему была необходима именно она — Ариана... Он нуждался в её глазах, улыбке, волосах, тонкой хрупкой фигурке, её юности, наконец. Аберфорт понимал, что это неправильно, чудовищно, но ничего не мог с собой поделать: ощущения от первого в жизни сексуального переживания слишком уж прочно закрепились в мозгу, как необходимое условие сексуального желания. Только она, — о, ужас! — родная сестра, могла вызвать в нём то почти забытое и потому необъяснимо восхитительное ощущение неправильности и запрета, способное взволновать, затянуть, заставить тело томиться, дрожать, растекаться, будто патока. Аберфорт был в шоке от самого себя, когда, наконец, осознал, в каких сетях увяз. Ни одна из девочек или девушек не подходила под взлелеянный им идеальный образ. Во время учебы в Хогвартсе Аберфорт даже не приглядывался к однокурсницам, дрожа при одной мысли о том, чтобы нарушить запрет матери, а после, взрослея, всё отчётливее понимал, что его ровесницы взрослеют вместе с ним, теряют очарование молодости, хрупкость, воздушность. Юные же барышни поджидали совсем других женихов, да и кто из родителей согласился бы выдать молоденькую и хорошенькую дочь за мужчину гораздо старше её, без приличного заработка, положения в обществе, связей, да еще и происходящего из семьи с весьма скандальной репутацией. После сорока Аберфорт окончательно махнул на себя рукой. Порой, слушая разглагольствования Альбуса о великой силе любви, сокрушающей все преграды, он скрипел зубами от бессильной злости на себя, на мать, невольно искалечившую его психику, на брата, что растравлял раны своими душеспасительными речами, на окружавших его людей, оказавшихся более счастливыми и удачливыми. Лишь сестра за промелькнувшее, как миг, столетие так и не утратила ореола святой. Может быть, потому, что Ариана единственная из всех любила его искренне и всей душой, а может, оттого, что именно она подарила ему пусть короткое, но самое незабываемое переживание в жизни. Он думал, что больше таких переживаний у него не будет, но ошибся. Девочка, истерзанная оборотнем, что лежала сейчас на громоздкой кровати в его спальне, сотворила чудо: тогда, два с половиной года назад, она сумела сделать то же, что и Ариана. В тот год ей было почти столько же, сколько и его сестре перед смертью. Лаванда Браун улыбалась, как любимая сестренка — рассеянно и ласково, у неё были такие же золотистые волосы и голубые глаза. И даже её чистый нежный аромат был таким, какой он помнил с детства — ароматом Арианы. Благодаря Браун, сестра, вот уже как сто лет покоившаяся рядом с матерью на кладбище в Годриковой Впадине, воскресла для него вновь, и потому он не отпустит от себя эту малышку. Ни за что. Он еще не придумал, как и чем удержать около себя Лаванду, но придумает обязательно. Всё, что случилось с этой несчастной, произошло не просто так, Аберфорт чувствовал это. Именно он нашел её полуживую на поле боя. Даже смерть её родителей, хоть и кощунственно думать об этом, пришлась для него очень кстати. А для начала неплохо бы дать ей окрепнуть, привести в человеческий вид и придумать занятие. Попроще и поспокойней. «Пусть отдохнет до полнолуния, а там разберемся, что с ней происходит, и как себя вести, в случае чего», — рассеянно думал он, жадно разглядывая ноги Лаванды. Это были ноги уже вполне сформировавшейся девушки — изящные стройные с округлыми коленями и маленькими ступнями. Пяточки у Лаванды выглядели мягкими и нежными. Уму непостижимо, как она ухитрялась ухаживать за собой в Выручай-комнате, когда пряталась там с остальными хогвартскими бунтарями от Кэрроу! И пальчики на ножках были точно такие же, как у Арианы — маленькие, пухленькие, с блестящими ноготками, покрытыми розовым лаком, уже порядком облупившимся; если смотреть со стороны пятки, они напоминали жмущиеся друг к дружке кукурузные зёрнышки — до слёз трогательные и чуть-чуть смешные. Аберфорт, едва дыша, поднёс руку к ноге Лаванды, чтобы коснуться её, но тотчас отдернул, будто от раскаленной сковородки. Прямо, как тот подросток, сто лет назад застигнутый врасплох на чем-то очень неправильном и постыдном. «Да чего это я, совсем из ума выжил?.. Так нельзя... — дыхание его участилось, а сам он покраснел, как рак. — Она ведь больна... И вообще... Я ж позвал её пожить тут, чтобы она поправилась и пришла в себя, и вместо того, чтобы думать, как помочь бедняге, распускаю руки... Если она узнает, сразу же убежит, куда глаза глядят. Да любая молодая девчонка скривилась бы, начни к ней старый гриб, вроде меня, ластиться...» Додумать он не успел: неожиданно Лаванда с коротким стоном перевернулась на спину, и из-под задравшейся футболки показался краешек белых хлопковых трусиков. Аберфорта затрясло. Он отпрянул от неё, будто от больной драконьей оспой и, вскочив на ноги, зажал себе рот ладонью, после чего опрометью выскочил из спаленки в гостиную и захлопнул за собой дверь с оглушительным треском. Кое-как сделав несколько шагов, Аберфорт буквально рухнул на диван, откинул голову на спинку и, не обращая внимания на мешавшие ему длинные волосы, прикрыл глаза. В голове у него творилось чёр-те что, руки дрожали, сердце колотилось, как у пробежавшего марафонскую дистанцию спортсмена, а в паху всё словно окаменело, налилось свинцовой тяжестью. Тело бунтовало, не слушалось; казалось, каждая клеточка в нём умоляла об освобождении, просила помочь взорваться. Резко обострившаяся чувствительность причиняла боль, как резкий звук или яркая вспышка в полнейшей тишине и темноте. Аберфорт плохо представлял, что за чувство он испытывает и что ему делать, знал только, что подобного с ним не случалось никогда. Изнутри вихрем взметнулись странные ощущения и, как очищающее пламя, принялись выжигать в искалеченной душе все опухоли прошлого: материнский запрет, чувство вины, примирение с одиночеством... Он глубоко дышал и чувствовал, как в этом огне с треском сгорают все те путы, которыми когда-то давным-давно он связал себя на добрую сотню лет. «Всё! Довольно! Надо брать себя в руки. Хватит размазывать сопли и каяться чёрт-те в каких грехах, будто маггловский святоша. Она, в конце концов, не Ариана... И нет ничего ненормального в том, чтобы любоваться ею и думать о ней, как о женщине. И вообще, пусть всё идет, как идёт. Как-нибудь сумею сделать вид, что ничего не произошло, и буду вести себя, как ни в чём не бывало. Она не узнает. Она ничего не узнает... о том, что я собрался добиваться её». Он решительно встал с дивана и глубоко вздохнул. «Надо бы на свежий воздух поскорее, а то засну. Только прежде хорошо бы лицо ополоснуть, а то раскочегарило, как впечатлительную девицу. Весь, вон, располыхался». Аберфорт поплелся в ванную. Так он называл темную комнатушку с серыми ободранными стенами, заросшими паутиной углами и проржавевшим чугунным корытом посередине, над которым высилась покореженная труба душа. В одном из углов приткнулся покосившийся умывальник, в углу напротив — печурка, нагревавшая помещение и котел с водой, спрятанный под чарами. Свет почти не просачивался через небольшое оконце в потолке. Подойдя к раковине умывальника, Аберфорт дотронулся палочкой до медного краника, вмонтированного в стену, и прошептал заклинание. В раковину из крана звонко ударила струя. Аберфорт положил сбоку палочку и несколько секунд тоскливо смотрел на убегающую в сливное отверстие воду, затем наклонился и пару раз плеснул себе в лицо. «Хм... зеркал тут, отродясь, не бывало... И не будет. Вряд ли Браун захочется любоваться собой, — он огляделся. — Надо бы порядок навести, а то даже неудобно предлагать ей помыться. Вот выведу девочек с Таранисом попастись и займусь этим...» Через пятнадцать минут жители Хогсмида в недоумении провожали взглядами хозяина «Кабаньей головы», гнавшего своих коз к Визжащей хижине. И всё бы ничего, но уж больно странно и непривычно он себя вёл, что подозрительно. Мало того, что опоздал почти на три часа, чего ввек не случалось, так еще никого и ничего не замечал вокруг: ни с кем не здоровался даже небрежным кивком головы, малышню не костерил, ни в чью сторону злобно не зыркал. Даже козью компанию ласковыми словами не подбадривал, а это уж совсем из ряда вон! Уж не тронулся ли старик умом? Вдруг от одиночества у человека совсем крыша поехала. Не вызвать ли бригаду из Святого Мунго? Отчебучит этот фанат козий что-нибудь, выкинет пакость, а с него и взятки гладки. Что с сумасшедшего возьмешь? Вон, какая физиономия довольная!.. Или одухотворенная? Мерлин разберет этих дурачков старых!.. Хогсмидские обыватели неодобрительно качали головами, но как только высокая худая фигура Аберфорта в окружении козочек скрылась из виду, тотчас забыли о нем и занялись своими делами. Прошел тихо-мирно, и ладно. Чудак-человек, и ничего уж тут не поделаешь. Когда он аппарировал обратно в «Кабанью голову» от Визжащей хижины, Лаванда всё еще спала. Она дышала уже совсем ровно и тихо, выглядела спокойной и почти здоровой. Взгляд Аберфорта вновь сам собой скользнул по девичьим ногам, и он с удивлением отметил, что может смотреть на них почти спокойно — без ощущения вины. В самом деле, в чём он виноват? В том, что мужчина? Или в том, что едва ли не впервые в жизни позволил себе помечтать? «Почти» означало, что учащенное сердцебиение, вспотевшие ладони и изматывающая до шума в ушах тяжесть в паху, от которой он давно отвык, никуда не делись. Аберфорт больше не мог и не хотел лгать себе, с напускным презрением отпинывая прочь самые обычные человеческие желания, как делал целых сто лет и еще... последние два с половиной года — да, он хотел её, Лаванду Браун. Да, всё так и есть! Он, старый козёл, по-мужски вожделел к девушке моложе себя на девяносто шесть лет, желал, чтобы она была с ним, и мечтал, что когда-нибудь всё так и будет. Не сейчас, конечно, но... Чем чёрт не шутит. Да, ему сто четырнадцать, да, он — не предел мечтаний для восемнадцатилетней девчонки, но одно преимущество перед молодыми самцами у него всё-таки имелось: ему не важно, что произошло с её лицом, и как она выглядит. Лицо — лишь фасад. Главное, она — та, кого он, сам того не сознавая, ждал почти целый век, а встретив, два с половиной года просто думал о ней каждый день без всякой надежды. Потом больше месяца жил в тревоге и ожиданиях, пока она валялась в больничном крыле Хогвартса. Даже тогда он ещё ни на что не рассчитывал, но каждый вечер, ложась спать, вспоминал о ней и мысленно в двух-трёх односложных фразах желал ей выздоровления. Что ж, если нужно подождать еще чуть-чуть, он не расклеится — закусит удила и... дождётся. Пришло его время безумствовать, терять голову, вытворять чёр-те что. Ведь нужно же когда-то начинать, иначе и жить не стоило. Никогда еще Аберфорт Дамблдор не чувствовал себя таким молодым и... сумасшедшим. И не улыбался так легко и задорно. Наверняка его сочтут старым придурком и осудят. Даже если так, ему наплевать! Он научился мастерски делать это — плевать на чужое мнение. «Хм... Как там у Вильяма нашего Шекспира говорилось? «Полезно всё, что кстати, а не в срок*», так? — он внимательно разглядывал спящую девушку, изо всех сил топя широченную улыбку в бороде. — Что ж, Лаванда Браун, буду укрощать тебя, как Петруччо Катарину**. Немного сумасбродно, зато действенно. А Поппи-то хороша... Как поглядывала и улыбалась... будто насквозь меня видела. Неужели она сразу же догадалась обо всем? О моём сумасбродстве? Еще тогда, когда это случилось?» Глаза у него уже закрывались сами собой. Аберфорт еще раз взглянул на Лаванду, тихо сопевшую на краю огромной кровати, и решил пока не оставлять её одну. Обойдя по периметру своё гигантское ложе, на котором мог бы уместиться сам Хагрид, он скинул на комод вытянутую вязаную кофту, сапоги из драконьей кожи, с которыми не расставался круглый год, и улегся с самого краешка, раскинув густую шевелюру по подушке и подложив руку под голову. «Нужно поспать хоть немного... Иначе свалюсь кулём вслед за Браун. Главное, проснуться раньше её, а то еще, чего доброго, завизжит при виде меня. Девчонки — они ж все немного истерички, горлопанки и любительницы набивать себе цену». Перед тем, как провалиться в сон, Аберфорт ускользающим сознанием успел поймать мысль о том, что визжать Браун, пожалуй, не будет, а вот оскорбиться вполне может. Еще вздумает уйти, и тогда — всё... Тогда ему одна дорога — к Ариане. Но рискнуть стоило. Он это чувствовал.

***

Так легко и спокойно она себя давно уже не чувствовала. В каждой мышце ощущалась слабость, но это была приятная слабость, какая всегда приходит с выздоровлением после тяжелой болезни. Руки и ноги едва заметно подрагивали, но мучительные судороги и сжигающий изнутри жар испарились, как по волшебству. Лишь слегка учащенное сердцебиение напоминало о борьбе её порядком потрепанного травмами и простудой тела с вчерашней лихорадкой. Лаванда помнила, как долго и бесцельно плутала ночью по Хогсмиду под проливным дождём, как её нашел Аберфорт Дамблдор, как на руках донес до своего вонючего бара. Даже вкус и запах горячего козьего молока, в которое старик намешал какой-то жгучей дряни, до сих пор никуда не делись. Она осторожно провела кончиком языка по губам и почувствовала вкус Бодроперцового зелья. «Дамблдор же говорил, что нет у него зелий от простуды. Когда он успел раздобыть нужную порцию для меня?» Искромсанные оборотнем лицевые мышцы, разбереженные легким движением языка, снова глухо заныли. «Интересно, что будет, если я попробую наморщить лоб? Или улыбнуться?» Лаванда открыла чудом сохранившийся левый глаз и с удивлением заметила, что гной больше не липнет к ресницам. Она подняла худую руку и подушечкой мизинца осторожно коснулась сперва внутреннего уголка глаза, затем — наружного. Всё было чисто, и хоть значительно сократившийся угол обзора был всё ещё непривычен, зрение как будто стало острей: Лаванде показалось, что в полумраке пропахшей затхлостью и зельями спаленки, через грязное окно которой едва пробивался солнечный свет, видна каждая пылинка. Ей смертельно захотелось чихнуть, и только воспоминание о жуткой боли, не раз прошивавшей еще в Хогвартсе всю правую половину головы и отдававшей в пустую глазницу заставило её инстинктивно прижать пальцы к носогубной впадинке. Чихать сразу же расхотелось. Она глубоко вдохнула, и её вздох эхом продолжился в чьём-то мерном чужом дыхании слева. Лаванда помнила о данном самой себе обещании больше никогда ничего не бояться, но в запальчивости пообещать можно много чего, а вот сдержать слово гораздо труднее. Она осторожно скосила здоровый глаз и оторопела. «Ну, конечно, стоило ли надумывать разные страсти-мордасти? Если кто-то и может сопеть у меня под ухом, так только старик. Наверное, стерег меня, пока я тут в лихорадке горела». В одной постели с ней на расстоянии вытянутой руки спал ни кто иной, как господин этого козьего рая — Аберфорт Дамблдор. Его правая рука покоилась под головой, шикарные серебристые пряди разметались по подушке, клочковатая борода, лежавшая на груди, мерно вздымалась с каждым вздохом. Длинный нос в профиль казался идеально прямым. Несколько длинных волосков, едва видневшихся из правой ноздри, забавно трепыхались от его тихого дыхания. Застиранная рубашка слегка попахивала дегтярным мылом, козьим молоком и чистым мужским потом. Лаванда немного приподнялась и оперлась на локоть. «Странно даже... Вроде как и старик, а старческими хворями от него не несет. И ведь он в его-то годы сумел дотащить меня на руках до этой самой кровати». Его ресницы были полуопущены, и в первый момент Лаванде показалось, он не спит, а лишь дремлет и чувствует, как она изучающе рассматривает его, словно старается запомнить каждую черточку, каждую деталь его облика. Она вытянула свободную руку и тихонько щелкнула пальцами, надеясь вывести на чистую воду. Напрасно. У него даже веки не дрогнули. «Лоб у него красивый. Высокий. И морщин на нем почти нет. Ой, мамочки, до чего же ноги у него длиннющие. И сам он весь длинный... Такой же верзила, как...» Она чуть не задохнулась. Воспоминание о Роне Уизли мучительно стиснуло сердце, а страдальческая гримаса, исказившая и без того изуродованное лицо, разбередила чуть подсохшие от мази рубцы. Лаванда вскрикнула от боли и... только тут заметила, что раздета. Её одежда нашлась быстро: аккуратно сложенные джинсы, джемпер и майка висели на спинке кровати, а на ней самой не было ничего, кроме трусиков и нелюбимой футболки, неизвестно как оказавшейся в сумке. «Старикан, что, ещё и переодевал меня? Только этого еще не хватало!» Она в отчаянии запустила пальцы в волосы, вернее, в то, что от них осталось. Голова, немытая больше месяца, чесалась немилосердно. «И это я когда-то вместе с Парвати потешалась над Снейпом?» — Проснулась? — услышала она. Лаванда машинально схватила со спинки кровати джемпер и прикрыла им голые колени. — Проснулась, — коротко процедила она сквозь зубы. — Зачем вы меня раздели? Он сел на кровати, потер виски пальцами и, надев очки, немного смущенно взглянул на неё. — Это не я... Поппи... то есть мадам Помфри. Она была здесь и ухаживала за тобой: раздевала, обтирала, поила зельем. Ну и раны смазывала, конечно. — Мадам Помфри? — с подозрением спросила Лаванда. — Да, — отрезал Аберфорт. — Именно она. — Хорошо... — Лаванда не знала, что еще сказать. — А когда вы?.. — Вот что, Браун, — тоном, не допускающим возражений, перебил Аберфорт, — тебе нужно поесть. Но перед этим ты выпьешь последнюю дозу Бодроперцового зелья, как велела Поппи. И даже не думай перечить! — отрезал он, видя, что Лаванда собралась противиться лечению. — Если Помфри сказала, что нужно выпить, значит, будешь пить без всяких возражений. Часика через полтора мы с тобой пообедаем, и когда ты приведешь себя в более-менее приличный вид, мы поговорим о том, что делать дальше. — Мистер Дамблдор, — негодованию Лаванды не было предела, — вы мне никто, и... Словом, будьте добры, не командуйте мной. Я — совершеннолетняя, и сама знаю, что мне делать. Он встал и откинул назад волосы. — Да ну! — помедлив, произнес он. — А что ты намерена делать? И дальше зарастать грязью, как свинья? Морить себя голодом? Идти на все четыре стороны? Я, конечно, могу одолжить тебе сову и пергамент с чернилами. Можешь катать послания подружкам, сколько влезет, но почему-то мне кажется, что ответов не будет. А если кто-то и накалякает несколько строк, то гарантирую, к Трелони не ходи, это будут лишь слова сочувствия и пожелания удачи. Она отбросила в сторону джемпер и, уже не обращая внимания на Аберфорта, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Он сжал кулаки и вытянулся в струнку. В синих глазах металась безумная надежда на то, что она правильно поймёт его грубость и жесткую встряску. — Ну? — буркнул он едва слышно. — Будешь пить или?.. — Да! — взвизгнула Лаванда, с трудом преодолевая дикое желание почесаться. «Мерлин, неужели у меня, как у бездомной магглы, в волосах насекомые завелись?» Ей показалось, что Аберфорт облегченно выдохнул. — Вода в стакане. Зелье рядышком. Разведешь пять капель и выпьешь. На обед у нас картофельная запеканка. После я приготовлю тебе ванну. — Надеюсь, козьего молока на обед не будет? — пытаясь сморщиться, спросила Лаванда. — Будет. Я каждый день его пью и тебе советую. — Не буду, — заупиралась она. — Оно мерзкое. И жутко воняет. — Зато полезное. Я лично прослежу, чтобы ты выпила хотя бы глоток. Ничего, привыкнешь. Человек ко всему привыкает. — Да уж... Ко всему, — грустно пробормотала Лаванда, отвернув голову. — Кстати, мистер Дамблдор, вы умеете стричь? Хотя, что я спрашиваю? Судя по длине волос и бороды, вы ни разу в жизни не брились и не стриглись. Он улыбнулся. — Представь себе, стригся. Но не сам. А почему ты спросила? Она равнодушно подхватила засаленную грязную прядь. — Даже если я вымою голову, думаете, смогу это расчесать? Лучше просто отрезать, и дело с концом. Аберфорт прищурил глаза. — Не переживай, я причешу тебя. И даже косы могу заплести, если нужно. Лаванда изумленно заморгала единственным глазом. — Вы умеете заплетать косы? Обычные девчоночьи косы? Я не ослышалась? — Приходилось, — он прихватил с комода кофту. — Давно, правда, еще в прошлой жизни... Лаванда с трудом попробовала изобразить жалкое подобие улыбки. — С ума сойти! Даже волосы заплетать умеете! Сокровище, а не мужчина, и один. А может, вы ведете двойную жизнь, и я тут вскорости обнаружу вашу пылкую поклонницу? Кофту-то ведь кто-то вам вязал? Только не говорите, что это подарок Молли Уизли. — Не скажу, — Аберфорт пожал плечами. — Я сам вяжу, козьей шерсти, хвала Моргане, у меня навалом. — Вы шутите? — Лаванда потихоньку сползла с кровати и, будто забыв, что кроме футболки на ней больше почти ничего нет, босиком протопала к Аберфорту. — Повернитесь-ка, хочу взглянуть и заценить. Она принялась рассматривать замысловатые узоры из кос, украшавшие кофту. — Вы меня разыгрываете, — хрипло произнесла Лаванда, не веря собственному глазу. — Не всякая женщина так искусно свяжет. — Придумала тоже, — усмехнулся он. — Зимой иногда бывает нечего делать, вот и балуюсь потихоньку. Всё же, какое-никакое, а занятие. Альбус раньше часто подбрасывал мне схемы для вязания. По моей просьбе. Без понятия, откуда он их брал. У Молли Уизли, что ли, выпрашивал? Не знаю, короче. — А как вы вязать научились? Я тоже умею, но такая кофта у меня в жизнь не получится. Я больше с мелочью люблю возиться. Шапочками, там, пинеточками для младенцев, носками... — Меня... сестренка научила, когда была жива. А вот носки я так и не освоил. А Ариана умела всё. И меня хотела научить, но не успела. Она как раз вязала носки Альбусу, когда... Хотела сделать ему подарок. Словом, и это не успела тоже... Он наклонил голову и на секунду прикрыл руками лицо. — Ладно, пей зелье, а я пока приготовлю обед. Обедать будем в... — Только не говорите, что в том самом зале, где тогда собирался наш отряд! — перебила Лаванда. — Это самое ужасное помещение на свете! — Нет, — отрезал Аберфорт. — В гостиной. А чем плох зал? — Мистер Дамблдор, я не буду принимать пищу в помещении, где бродит и гадит козел! Почему вы разрешаете животному расхаживать, где вздумается. У него, что, места в хлеву нет? — Есть. Но он будет гулять, где хочет. Он — мой самый лучший друг. Это не обсуждается. — Хорошо, тогда давайте обсудим кое-что другое. Например, вопрос о моём проживании и оплате. И еще неплохо бы поговорить о моей работе. — После. Всё после Он взглянул на Лаванду сверху вниз, как на неразумного ребенка, и, спрятав ухмылку в бороде, вышел. _________________________________________ * У. Шекспир «Ромео и Джульетта» ** У.Шекспир «Укрощение строптивой»