Созвездие Лебедя

Томас всегда ценил порядок. Ему казалось, что гармония должна царить не только в жизнях его подопечных, но и в том, что их окружает. Сам Томас был до зубного скрипа педантичным и аккуратным и каждый раз нервно подскакивал, когда Тереза роняла что-то на пол или случайно проливала на стол чай — и пусть это была лишь капля. Его квартира была обустроена просто и без изысков, ибо он не ценил домашний уют, да и квартиру свою вовсе не принимал за то место, которое можно было бы назвать «домом». Диван, письменный стол, шкаф с одеждой и стеллаж с огромным количеством папок и стопок бумаг — вот, собственно, и все, что можно было увидеть в гостиной Томаса. Но, тем не менее, каждая бумажка, каждая тетрадка имела в комнате свое место — он просто не мог позволить себе перепутать какие-либо вещи местами, ибо для Томаса это казалось абсолютно недопустимым. И сейчас, стоя посреди комнаты Ньюта, он с ужасом обводил взглядом тот кавардак, что в ней царил: тетради с конспектами, что еще вчера были сложены с претензией на аккуратность, небрежно валялись по всей поверхности стола, несколько книг лежали у подножия стеллажа, образуя шаткую на вид стопку, на подоконнике стояла уже не одна, а две пустые кружки, по паркету катались разноцветные карандаши, и Томас случайно наступил на один из них, чуть не потеряв от неожиданности равновесие. Карандаш с характерным звуком покатился дальше, останавливаясь у ноги Ньюта, который вот уже двадцать минут, не мигая, смотрел на карту звездногоо неба, что висела около двери. Он вздохнул и отпихнул от себя карандаш — с легким раздражением, так, словно он не давал ему сосредоточиться. — Тебе бы не помешало убраться у себя в комнате, грязнуля, — Томас сел на пол около книжного стеллажа и подпер лицо руками. Ньют снова тяжело вздохнул, будто действительно услышав его слова, и отвернулся от карты, бросая тоскливый взгляд в окно, за которым сгущались тучи. Томас помнил, что сегодня тому нужно идти на занятия, но еще он помнил второй пункт в списке на третьей странице в своей папке. — Не ходи никуда сегодня, — сказал он, смотря на Ньюта участливым взглядом. Тот вздернул брови, кажется, уцепившись за какую-то из своих мыслей, и завертелся на месте. Он глянул на настенные часы, что показывали около девяти утра, и отчаянно нахмурился. — Не ходи, — повторил Томас. — Нет, правда, надо же когда-то начинать. Насколько понял сам Томас, прочитав те немногие строчки, что едва ли занимали половину страницы, Ньют был прилежным студентом. Под словом «прилежный» он подразумевал посещение абсолютно всех занятий и идеальное выполнение домашней работы. Вот только что-то подсказывало Томасу, что Ньют на каждой лекции витал где-то совсем далеко, совершенно не слушая преподавателя. Оставалось лишь догадываться, как парнишка с полным отсутствием внимания на занятиях умудрялся оставаться одним из лучших студентов на курсе. Томас видел по лицу Ньюта, как он пытается побороть в себе желание остаться дома. Тот то хмурился, то вскидывал брови, то снова хмурился, и его губы были плотно сжаты. Напряженное внутреннее противостояние настолько поглотило Ньюта, что Томас невольно подумал про себя, что тот может вот так простоять посреди комнаты несколько часов, поэтому кашлянул в кулак и повторил более настойчиво: — Не ходи. Оставайся дома. Ньют в который раз тяжело вздохнул и, что-то бурча себе под нос, вышел из комнаты. Вернулся он спустя пару минут, сжимая в руках кружку дымящегося чая, и Томас невольно отметил про себя, что скоро на подоконнике будет целый склад грязной посуды. Ньют скинул с окна одну подушку прямо на пол и забрался на подоконник, ставя кружку возле своих ног. Упершись подбородком в левую коленку, он выглянул в окно. Томасу показалось, что прошла целая вечность — Ньют совсем не двигался, немигающим взглядом уставившись куда-то вдаль; чай у его ног стремительно остывал. Раскаты грома обрушились на голову, словно что-то тяжелое, но он даже не вздрогнул — лишь слегка прикрыл глаза, щурясь. Протянув руку к окну, он распахнул его настежь, и ветер тут же растрепал его и без того лохматые волосы. Ньют запустил пальцы в светлые спутанные пряди на макушке и обернулся. Легко спрыгнув с подоконника, он открыл верхний ящик письменного стола и достал оттуда пачку сигарет. Томас не верил своим глазам — мало того, что этот мальчишка устраивает полнейший кавардак в квартире, так он еще и курит. Честно говоря, курящие люди всегда были для него в своем роде загадкой — он не понимал, зачем они это делают. Вдыхать и выдыхать горький дым, который ядом оседает где-то в легких — что в этом было такого, что заставляло многих выкуривать свою первую сигарету? По меркам Томаса человеческая жизнь была неприлично коротка, так зачем же укорачивать ее еще больше, отравляя свое тело ядом? Ньют залез на подоконник обратно как раз тогда, когда за окном на землю рухнула стена дождя. Он достал из пачки зажигалку и следом выудил сигарету. Прикурив, он запрокинул голову назад, встречаясь затылком с холодной стеной. Дым соскальзывал с его губ слишком медленно, и Томас невольно подошел поближе еще до того, как успел себя одернуть. Отдельные капли дождя били по подоконнику и иногда попадали на правое колено Ньюта — он сидел, скрестив ноги, и правая нога частично оказывалась за пределами окна. Ливень был настолько сильным, что даже небольшой навес над окном не спасал. Томас оперся плечом о стену, вставая лицом к нему, и сложил руки на груди — так, как делал это всю свою жизнь. Ньют вновь затянулся, и Томас отчетливо услышал звук тлеющей сигареты, который затерялся где-то в шуме дождя. Он смотрел на то, как дым срывается с чужих губ и тут же уносится прочь, подхватываемый ветром из окна. Тоненькая струйка дыма, поднимающаяся с конца сигареты, закручивалась в воздухе, образуя водовороты. Запах табака в комнате смешался с запахом дождя, и Томас невольно повел носом, принюхиваясь — его легкие наполнил горький, но в то же время свежий воздух, который на выдохе казался еще более терпким. Ньют закрыл глаза, выпуская дым носом, и повернул голову вбок; челка упала ему на глаза. Томас зачем-то протянул руку и провел пальцем над тлеющей сигаретой, сбивая струйку дыма и нарушая ее прямой путь наверх — тот мгновенно закрутился в водоворот. Ньют приоткрыл глаза, и он мгновенно отдернул руку, сильно испугавшись, что показалось ему подозрительным даже для самого себя. Внутри вдруг поселилось странное чувство — так, словно дым, выдыхаемый человеком напротив, заполнил не только воздух в комнате, но и его самого, и Томас отчетливо ощущал вязкую горечь где-то в глубине души, несмотря на то, что всю жизнь он считал, что у него, наверное, души-то и нет. Ведь он же не человек. Но сейчас вдруг заболело то, чего нет, и Томас опустил взгляд, боясь лишний раз вздохнуть и впустить в себя очередную порцию дыма, что срывался с чужих губ. * * * — Как продвигается? Томас поперхнулся чаем, опрокидывая почти пустую кружку на стол. Откашлявшись, он с недовольством посмотрел сначала на лужу, а затем на Терезу. Девушка отодвинула стул и села на него, упираясь локтями в стол и подпирая ладонями лицо. Ее улыбка стала еще шире. — Опять ты за старое, — пробурчал Томас, поднимаясь на ноги с целью вытереть пролившийся чай. Пока он водил тряпкой по поверхности стола, Тереза не сводила с него своих внимательных глаз. — Так как продвигается? — спросила она еще раз. — Что именно? — Томас с раздражением кинул тряпку в раковину и сел обратно. — Дела с твоим парнишкой, — последовал ответ. — Как обычно, — он пожал плечами. Тереза закатила глаза, а Томас на этот жест только фыркнул. Он не понимал, какой ответ она хотела услышать — если подумать, он не соврал, ибо все проходило так, как обычно проходит. Без эксцессов, неожиданностей и ошибок. Томас был лучшим в своем деле и хотел и впредь им оставаться. — Просто я подумала, что раз у тебя давно не было своего подопечного, то когда он появится, ты будешь от счастья прыгать, — девушка зевнула и встала со стула; она достала из шкафа кружку и кинула в нее чайный пакетик, заливая его кипятком. — Я никогда не прыгаю от счастья, — скривился Томас. Девушка поставила перед ним кружку с чаем и вновь отвернулась, повторяя ранее проделанную процедуру. Когда она села обратно, грея пальцы о горячий стакан, ее губы растянулись в многозначительной улыбке. — А не помешало бы. Томас с кислым видом пробурчал что-то о том, что прыгать от счастья — это по части людей, но никак не по его. — Мне скоро спать ложиться, — как бы напомнил он, отпивая чай. — Я помню, — Тереза заправила прядь волос за ухо и бросила на него быстрый взгляд. — Ты что-то хотела? — Думала, ты расскажешь мне про этого мальчика, — она притворно надула губы, и Томас был готов поклясться, что дело вовсе не в этом. — Если тебе так интересно, то можешь сама пойти и посмотреть, — он подпер кулаком щеку, — у тебя же сейчас нет подопечного. Как твой отпуск, кстати? Тереза помолчала некоторое время, водя пальцами по поверхности кружки. — Не очень. — И поэтому ты если не каждый день, то через день пугаешь меня до посинения своим внезапным появлением? — Томас усмехнулся. — А чем мне еще заняться? — она всплеснула руками, в притворном возмущении округляя глаза. — Может, я и воспользуюсь твоим предложением, — Тереза ехидно прищурилась. — Какой он вообще? — Кто? — Томас моргнул. — Парень этот твой. — А, — он возвел глаза к потолку, пытаясь что-нибудь припомнить. На удивление Томаса припомнить вышло не так уж и много, — этот мальчуган постоянно пялится на картинки со звездами. Еще он разговаривает со своей собакой, валяется в опавших листьях, курит «Lucky Strike» и часами напролет слушает Шопена. Больше ничего не могу вспомнить. Мало, пожалуй. — Это ты называешь «мало»? — Тереза от удивления выпрямилась. — Этого вполне достаточно. И… — она замолчала, не закончив. — И что? Тереза покачала головой, о чем-то серьезно задумавшись. Томас терпеливо ждал, пока она сформулирует мысль. — Раньше ты по-другому говорил, — сказала она наконец, неуверенно улыбаясь. — В смысле по-другому? — он выгнул левую бровь. — Ты не запоминал мелкие подробности. А в этот раз ты даже назвал мне марку сигарет. Кстати, откуда ты знаешь Шопена? — Прочитал имя композитора на диске, — сухо ответил Томас. — А я о чем тебе говорю? Раньше ты не обращал внимания на такие детали. — Да боже мой. Мне просто скучно было, вот я и разглядывал все подряд. К чему ты клонишь вообще? — он нервно повел плечом. — Да так, — неопределенно ответила Тереза. Когда она ушла, Томас еще долго лежал на диване и смотрел в потолок, пытаясь хотя бы немного понять то, что Тереза имела в виду. * * * Иногда Томасу казалось, что Ньют вообще не спит — когда он покидал его комнату, тот только готовился ко сну, а когда возвращался, то заставал Ньюта за чтением конспектов. Недостаток сна, правда, не заставлял себя ждать — Томас замечал, что синяки под чужими глазами становятся все больше и больше. Наверное, вся проблема была в том, что больше, чем какое-либо другое время суток, Ньют любил ночь, и Томас привык в это время видеть его сидящим на подоконнике. Он знал, что Ньют пытается увидеть на небе звезды, но точно также он знал, что сейчас они находятся в Лондоне — городе, чье ночное небо звезд было лишено. В обмен на огни цивилизации людям пришлось пожертвовать другими огнями — теми, что указывают заплутавшим странникам путь. Но Ньют изо дня в день упорно продолжал смотреть наверх — так, словно был уверен в том, что в одну прекрасную ночь свет в городе погаснет, и небо станет таким, каким оно должно быть. Каждую такую ночь Томас молча стоял рядом, размышляя о чужой глупости. Каждую, но не сегодня. Чей-то мокрый нос ткнулся ему в раскрытую ладонь, и Томас подпрыгнул на месте, выходя из оцепенения. Джеймс сел у его ног и воззрился на него жалобным взглядом. Надо признаться, Томас почти привык к этой собаке, не считая тех моментов, когда Джеймс пугал его до чертиков — как сейчас, к примеру. — Ну, что ты от меня хочешь? — недружелюбно поинтересовался Томас. Пес в ответ заскулил, глянув в сторону своего хозяина, который сидел все на том же подоконнике, затуманенным взглядом смотря в окно. — А тут я уже ничего не могу сделать, — пожал он плечами. Иногда Ньют впадал в какое-то странное состояние, которое сам Томас никак не мог объяснить — он просто сидел, уставившись в одну точку и, кажется, даже не моргал, абсолютно не реагируя на внешние раздражители. В том числе и на обиженное гавканье Джеймса, который старался привлечь к себе внимание. — Знаешь, — Ньют вдруг повернул голову в сторону пса, и Томас замер, — иногда мне кажется, что я занимаюсь не тем, чем должен, — он улыбнулся настолько печально, что брюнет невольно опустил взгляд. Джеймс неуверенно подошел к хозяину и положил морду на его колено. Ньют провел ладонью по шерсти на его загривке и снова отвернулся к окну. — Надо что-то с этим делать, — Томас едва услышал его слова. — Да неужели. Дошло наконец, — пробурчал он, начав яростно чесать кончик носа. Кружка с чаем, что стояла на подоконнике у ног Ньюта, уже давно остыла. Ведомый странным и необъяснимым порывом, Томас подошел ближе и протянул руку, касаясь пальцами едва теплой поверхности. Спустя мгновение от чая пошел пар, и Ньют, чья нога касалась кружки, вздрогнул, переводя на нее взгляд. Он провел указательным пальцем по краю чашки, после чего обхватил ее обеими руками, и Томас увидел, как по его лицу пробежало смятение. — Это я зря, наверное, — он отошел, потирая затылок и размышляя о собственной глупости. Вряд ли Ньют, конечно, о чем-то догадается, по подобные поступки были слишком опрометчивыми. И несвойственными Томасу. Когда он вновь посмотрел на Ньюта, то увидел на его губах улыбку. * * * За всю жизнь у Томаса было несколько сотен подопечных: с кем-то из них он проводил рядом несколько дней, с кем-то месяц, но каждый раз его «общение» с тем или иным человеком заканчивалось одинаково — он уходил туда, откуда пришел, и после все, как-либо связанное с его последним подопечным, терялось где-то в веренице воспоминаний, которые, если честно, не представляли для Томаса никакой ценности. Он незаметно входил в чужие жизни и также незаметно их покидал, совершенно не жалея о том, что спустя какое-то время он с трудом вспомнит лицо «той девушки, которая играла на виолончели зимними вечерами». Привязаться в его работе означало не выполнять ее должным образом. Томас и сам понимал, что привязанности — это абсолютно лишнее: есть ли в этом смысл, если через какое-то время ему снова придется уйти, оставив позади себя и человека, и все то, что с ним связано? Не важно, какого подопечного ему назначали, — Томас всегда, из раза в раз, выполнял свою работу и уходил, и воспоминания блекли перед глазами, теряли краски и становились черно-белыми, а после и вовсе стирались, оставаясь в памяти отдельными фрагментами. Когда-то давно, когда Томасу не было и тридцати лет, он отчаянно пытался понять все то, что ему понять было не дано: почему люди плачут над грустными фильмами, зачем они закрывают глаза, слушая шум ветра, для чего они делают фотографии и после смеются над ними, почему их сердце начинает колотиться так быстро, когда их обнимает кто-то, кто им нравится. Томас пытался и не смог. И сейчас, силясь воскресить в памяти выцветшие воспоминания о чужих жизнях, он не заметил, как остановился взглядом точно на светлой макушке напротив него. — Не торопись ты так! — воскликнул Ньют, пытаясь приструнить Джеймса, который, словно сумасшедший, рвался вперед. Томас оглянулся, пытаясь понять, где они находятся: он настолько глубоко погрузился в свои мысли, что упустил тот момент, когда они оказались за городом. Сгущались сумерки; воздух был удивительно свежим, и Томас невольно вздохнул полной грудью, наполняя легкие запахом опавших листьев и совсем немного — яблок. Ньют отцепил поводок от ошейника Джеймса и спрятал его в рюкзак. Пес нетерпеливо подпрыгнул на месте и оглянулся на него, будто спрашивая разрешения, и Ньют кивнул — Джеймс вильнул хвостом и побежал вперед. Около десяти минут они взбирались по крутому холму. Пару раз Томас едва удержал себя от падения, в последний момент возвращая себе равновесие. Если бы не Джеймс, который в возбуждении наворачивал круги вокруг них, поднимая пыль и заставляя мелкие камни лететь вниз со склона, Ньют точно бы заметил неладное. Когда они добрались до вершины, тот тяжело дышал, периодически покашливая, но в его глазах Томас прочел искренний восторг. Сначала он не понял, что стало причиной такого возбуждения, но после он развернулся назад и посмотрел туда же, куда был устремлен взгляд Ньюта. С холма открывался вид за западный Лондон, залитый вечерними огнями. Небо на ним было странного синего оттенка с примесью оранжевого, и Томас почти видел этот свет, что устремлялся от города вверх и перекрывал собой мерцание первых звезд, что едва проглядывали на небе. Джеймс сел на землю между Томас и Ньютом и едва слышно тявкнул. Ньют с улыбкой посмотрел на него: — Каждый раз, когда смотрю на Лондон отсюда, то чувствую себя песчинкой в пустыне, — он вновь перевел взгляд вдаль, — такой огромный город и такие маленькие мы с тобой. Томас опустил глаза, рассматривая едва заметные в сумерках очертания пожухлых листьев. Несколько раз медленно моргнув, он посмотрел на профиль Ньюта, оттеняемый огнями города, что едва доходили до сюда. На его губах играла легкая, едва уловимая улыбка. Он глубоко вздохнул, выпуская клубы пара, и Томас провожал их взглядом до тех пор, пока они не растворялись в воздухе. Ньют достал из рюкзака небольшой плед и расстелил его на земле, усаживаясь сверху. Томас устроился чуть поодаль, подтянув к себе ноги. С приближением ночи холодало все сильнее, и он то и дело сжимал и разжимал замерзшие пальцы, размышляя о сказанных Ньютом словами — о том, что он чувствует себя песчинкой в пустыне. Томас тяжело вздохнул: — Если бы ты только знал, что тебе уготовано сделать, то не говорил бы так, — он повернул голову, окидывая чужую фигуру взглядом. Ньют обхватил ноги руками и уперся в колени подбородком. Его взгляд блуждал где-то вдали. Томас поймал себя на мысли, что было бы неплохо, если бы Ньют услышал его, но эта мысль показалась ему настолько глупой и неуместной, что Томас на секунду потерялся в своих же размышлениях. Джеймс устроился на пледе рядом с Ньютом, вплотную прижимаясь к нему, и тот словно очнулся. Пес завилял хвостом, поднимая голову. — Осталось немножко подождать, — Ньют провел ладонью по его шерсти. Около часа они сидели в тишине, разбавляемой лишь шумом деревьев позади них и тяжелым дыханием Джеймса. Ньют обвел взглядом холм, и его глаза остановились на том месте, где сидел Томас. Тот застыл, будто мраморное изваяние, боясь шелохнуться и вздохнуть лишний раз. На самом деле, он знал, что даже устрой он тут пляски, Ньют бы не заметил этого, не услышал, но в этот самый момент, когда он смотрел прямо на него и никуда больше, внутри все напряглось — так, словно Томас был почти уверен в том, что сейчас его обнаружат. Джеймс громко гавкнул, и Ньют вздрогнул, переводя взгляд на небо. — Ты только посмотри, — протянул он, открывая рот, — Джеймс, смотри, сколько звезд! Пес подскочил на ноги, отчаянно виляя хвостом, и запрокинул голову. Томас мог поклясться в том, что Джеймс слишком умен для обычной собаки. Казалось, он действительно понимает каждое слово. Томас обреченно выдохнул и скосил глаза в сторону Ньюта. Уже спустя секунду он развернулся к нему полностью, непроизвольно подаваясь всем телом вперед. Было совсем темно, но Томас видел очертания чужого лица слишком хорошо, слишком отчетливо, и оно показалось ему каким-то ненастоящим — словно это Ньют был не из этого мира, а не сам Томас. — Видишь? Вон там, — Ньют задрал руку и указал пальцем куда-то влево, — это созвездия Андромеды и Персея. Хочешь, я расскажу тебе легенду? — он притянул к себе Джеймса, и тот положил морду на его колени. — Когда-то давно в Эфиопии правил царь Цефей, и его женой была прекрасная царица Кассиопея. Кассиопея очень гордилась своей красотой, и этим самым разгневала морских нимф — они обратились к своему отцу Посейдону, который был богом морей, и попросили его наказать горделивую царицу. Разгневанный Посейдон наслал на страну ужасное морское чудовище, которое можно было усмирить лишь принеся ему в жертву девушку. Каждый день чудовище выбиралось из морских пучин и пожирало очередную несчастную. Отчаявшийся Цефей умолял Посейдона отозвать чудище, и тот согласился, но лишь с одним условием — если ему будет принесена в жертву любимая дочь царя — принцесса Андромеда. Повинуясь неизбежному, Цефей наказал привязать дочь к скале. И вот, огромное чудище выбралось из воды; казалось, уже ничто не спасет принцессу. Но ее случайно увидел Персей — сын бога Зевса и земной женщины. Он спас прекрасную Андромеду. Полюбив друг друга, Персей и принцесса заключили брак, увековеченный богами на небосклоне в виде двух созвездий. Здорово, правда? — Ньют широко улыбнулся, и его глаза будто бы блеснули в темноте. — А вон там, чуть пониже, — он снова указал куда-то рукой, — созвездие Пегаса. Именно на Пегасе Персей прилетел спасать Андромеду, — Ньют тихо засмеялся, и Томас почувствовал, как в груди что-то защемило. Он совсем не смотрел на небо — туда, куда указывала рука Ньюта, не в силах отвести взгляда от чужого лица, слегка повернутого в его сторону. В темноте глаза Ньюта казались абсолютно черными — чернее неба над ними, и в них точно так же были рассыпаны звезды. И пусть это было лишь их отражение — для Томаса в этот самый момент настоящими были не те звезды, что мигали где-то наверху, а те, что сейчас он видел в чужих глазах. И это было странное чувство. — А вон там, — тонкие бледные пальцы указали в другую сторону, и Джеймс навострил уши, — созвездие Лебедя. Его еще называют «Мост сорок», — сказал Ньют, улыбаясь сам себе. — Однажды небесная фея полюбила смертного. Богиня Неба разгневалась и разлучила двух влюбленных. Но один раз в год все сороки в мире выстраиваются в небесный мост, чтобы они могли хотя бы раз встретиться друг с другом, — Ньют прикрыл глаза. — Их любовь была настолько сильной, что даже само мироздание хотело, чтобы они были вместе. Обычный человек и создание не из этого мира — подумать только, — он опустил голову и взглянул на собаку. — Это мое любимое созвездие. Но ты и так это знаешь, да, Джеймс? — Ньют потрепал пса по голове. Он снова перевел взгляд в сторону неба. Томас сглотнул в попытке избавиться от не известно откуда взявшегося кома в горле. Промешкавшись пару секунд, он тоже поднял глаза, устремляя свой взор наверх. Томасу показалось, что небо обрушилось прямо ему на голову — что-то неумолимо притягивало его к земле, и он отпустил себя, падая на спину. Небо больше не было усыпано мигающими точками, оно было усыпано звездами: яркими, холодными, бесконечно далекими и близкими одновременно. Звезды складывались в картинки, и Томас увидел созвездие Лебедя прямо над своей головой — на мгновение ему померещилось, что это и не созвездие вовсе, а настоящая птица, которая парит по небу, взмахом своих крыльев разрезая его на две равные половинки. Он поднял руку, протягивая ее наверх. Томас никак не мог поверить в то, что небо бесконечно далеко — хотелось проверить, убедиться в этом, но его пальцы схватили лишь воздух. Звезды продолжали молчаливо мерцать в ответ. Тишину прорезал звук зажигалки. Томас повернул голову — Ньют поднес к губам сигарету и тоже откинулся назад, ложась на спину. — Эти звезды невозможные, — тихо, словно сам себе, сказал он. Томас смотрел на то, как дым теряется где-то среди звезд, что складывались в созвездия, и дышал так глубоко, как только мог. Воздух, наполненный запахом табака, вдруг защипал глаза, но в этот раз Томас не стал их закрывать, думая о том, что невозможные вовсе не звезды.