somewhere.

Хосок живёт в городе-призраке. Он не прячется по ночам и не боится голосов, хотя отчаянно хочет, чтобы они пропали. Голоса раздаются отовсюду. Их говора не разобрать, но они перебивают собственные мысли. От этого начинает казаться, что думаешь не своей головой. В этом городе почти нет асфальта, зато есть мосты. Два или три точно. На них есть места, где можно забраться на перила, свесив ноги вниз, и глазеть на странную дымку, которая простирается днём и ночью над окраинами города и вокруг него. Красивее всего это смотрится возле воды, но и так тоже неплохо. Если долго смотреть, то порой она становится черничной ватой и норовит задушить город, но не делает этого из раза в раз. В этом городе принято не выходить на улицы ночами и не шуметь в тёмное время суток. Хосоку это не понятно от слова совсем. Гулять под тёмной звёздчатой сферой слишком приятно, а неподалёку есть странное место, где вдоль тропинок высажены низкие затейливые фонарики, но туда нельзя. Зато из его окна хорошо видно. К вечеру он выбирает в магазине новый ярко-жёлтый фонарик и идёт в соседний от своего дом. В маленьком окошке на двери стеклянные осколки щетинятся не друг на друга, а на него, тем не менее, пропуская внутрь. Вся мебель в гостиной повёрнута к стенам. Хосок проходит к креслу у лестницы, садится и закрывает глаза. Голосов здесь меньше, чем на улице: они всё время переговариваются, но как-то недобро. Один из них смеётся, а потом исчезает. Второй начинает рыдать. Хосок уносит оттуда бутылочную розочку из яркого зелёного стекла. Все они разные в разных домах, местах, на улицах и в собственной голове. Зовут, просят, кричат, шепчут, идут следом, потом отстают и снова нагоняют. В одном из домов какой-то из голосов долго и надрывно кричал, а потом стих навсегда. Это уже становилось страшным, от этого хотелось сбежать. Хосок пытался, но они приходили и били в виски и стенки черепной коробки. От этого было только страшнее. Ни спрятаться, ни заткнуть. Хосок устал. Тем не менее, он ходил по чужим домам и через раз резал пальцы о побитые стёкла. Зеркало смотрит неодобрительно. Хосок проводит по нему рукой как по водной глади, но ничего не меняется. Шкафчики справа ломятся от бинтов и баночек с таблетками. Зелёные, те, что подальше, очень любят местные речные рыбы, но просто так есть не станут. Хосок и не предлагал бы. Он ещё раз оглядывает себя в отражении, упираясь руками в раковину, опускает взгляд вниз на просыпавшиеся таблетки, сплёвывает туда и тут же за ним хлопает дверь. Ноги слабо слушаются и идти ещё труднее, чем обычно; кеды загребают песок и тонут в нём. Хосок переступает с зыбкого песка на гладкий тёплый асфальт и так же, спотыкаясь, бредёт по пустому тротуару моста. Хосок не глядит по сторонам, а с обеих сторон небо. Серое, покрытое пушистыми кучевыми облаками и какое-то цепкое. Но Хосок не глядит по сторонам. Он делает ещё несколько шагов и падает на нагретую поверхность. Вытягивает вперёд руку и проводит пальцами по затерявшимся не в своём обиталище песчинкам. Их скоро смоет обратно. Вот бы с ними. Он недолго рассматривает сизую дымку над далёким морем, сжимается в комок и закрывает глаза. Хосок день изо дня глотает таблетки и молится, чтобы голоса навсегда ушли из его головы, больше не просачивались в уши. Он живёт в городе-призраке и изо всех сил желает остаться здесь одному.