Время химер

Джоанне паршиво по жизни. Натура такая. Она не обвиняет в этом обстоятельства, хотя могла бы. Нет, она просто не ищет гребаный свет в конце гребаного туннеля. На кой черт? Все ведь плохо, швах, и дальше будет лишь хуже. Это ведь Панем, Капитолий. Джоанна упивается этой безнадежностью, которая, как отрава, проникает в самую кровь. Это такое мазохистское наслаждение, молодецкая бравада, чтобы не сдохнуть, чтобы открывать глаза и вставать навстречу новому дню. Она давно разучилась верить в хорошее. Да и не верила, наверное, никогда. Словно с самого детства чувствовала, что жизнь — это собачье дерьмо. Ведь когда принимаешь правду, становится легче. Чуть-чуть, едва-едва, но становится. Сестра, младше ее на год, еще когда они были детьми, не понимала, почему Джоанна так часто хмурит брови и не любит солнце. Потому что это все обманка. Вот как считала Мейсон. Ярилась еще тогда, артачилась, сатанела, как маленький дьявол. И дорвалась. А теперь жизнь стала еще гаже. Хотя, казалось, куда уж больше? Джоанна думает о Финнике. Садится на измятой кровати, на которой так и не смогла уснуть ночью. Простыня сбилась в большой ком, подушка измята. Девушка выдвигает деревянный ящик прикроватной тумбочки, шарит там рукой, поддевает пальцами пачку сигарет, крепких, с ментолом, шваркает спичкой по коробку и затягивается. Курить вредно. Так говорил ей отец, когда впервые застукал с сигаретой. Огромные глаза на бледном худом лице смотрели на мужчину выразительно. Курить вредно. Так повторил ее отец. Глаза смотрели не мигая. Джоанна понимала, что никотин — это яд, это смерть. Но что поделать, если ее натура была пагубной? У каждого ведь своя панацея. У Хеймитча Эбернети — алкоголь, у Чумы — возраст, у нее — курево, а у Финника Одэйра — Энни Креста. Джоанна морщится. Ну вот опять. Вспомнила, и внутри что-то заскрежетало, заворочалось. Святая Энни. Слишком ядовито. Мейсон признается, что иногда думает об этой блаженной дурочке в черном ключе. Она ведь существует. Вся такая милая, тихая, правильная до зубовного скрежета, нежная и чистая. Такую даже не замарал Капитолий, не поимел в грязи, не измазал похотью и пороками. Джоанне жжет глаза, и сигарета в ее пальцах почти дотлевает. Мейсон не любит боль. Физическую она всегда стерпит, а от душевной она кривится. У нее на сердце броня, прочные стальные пластины. Она вся такая, спаянная из железа, острых углов, смертоносного лезвия, грязных матов и оскала шакала. Девочка с топором. Она щерится больше, чем надо. В распахнутое окно влетает свежий утренний воздух, касается разгоряченного бледного тела, стелет тюль по помещению. Девушка встает на ноги, босыми ступнями идет к зеркалу, засовывает в рот обжигающую губы сигарету и рассматривает себя. Она худая и костлявая. Природа наградила ее торчащими костями и малозаметными женскими округлостями: груди нет, задницы тоже, только мышцы сильные и тренированные, да и руки вроде изящные. Тело, словно плоть утопленника, такого белого неестественного цвета, и метки ведьмы, так много ведьмовских меток — родинок. Она — бестия. Джоанна улыбается своему отражению — приподнимает верхнюю губу, блестя зубами, на которые крошится пепел. Она сильная, но не женщина. Наверное, такую трахать не очень приятно. А, Финник, что скажешь? Мейсон опускает голову, злится, и растрепанные волосы прикрывают ее лицо. Ан нет, есть в ней что-то женское. Волосы. Отрезать бы их к чертовой матери. Играть в мальчика, так до конца. Джоанна тушит сигарету о дно пустой пепельницы, натягивает простынь на свои плечи и погружается в беспокойный сон. Ей снится Калиста с тигриным оскалом, клыками такими длинными, что они достают до земли. Ей снятся лазурные глаза, и тихий смех, и шепчущий голос. Мейсон просыпается от того, что ее трясет. Это все нервы, это все память, которая хранит яркими картинами произошедшее. Джоанна рада, что не помнит глазами, что в ее мозгу не встают наполненные пестрыми красками холсты. Она помнит тактильно, помнит по запахам, помнит по звукам. Джоанна знает одно — ей всегда хотелось. С того самого момента, как она увидела этого мужчину. Холеного, лощеного павлина, пушившего свой хвост, флиртовавшего напропалую. О! Как же это ее раздражало, бесило, выводило из себя. Хотелось разорвать глотку Финнику Одэйру. А потом павлин исчез, уступив место уставшему мужчине. И она поддалась, поддалась, как малолетка, как сука во время течки, как подросток в пубертатном периоде. Она изводилась, лгала себе, дружила. И, конечно, какая-то часть нее прошедшей ночью ликовала, вознеслась до самых небес. Безумная, неуправляемая, неконтролируемая часть — оголенные, искрящиеся эмоции. Но это дорогого стоило. Потому что Джоанна кое-что знает. Она — друг. А с друзьями не спят. И теперь все будет наизнанку. Девушка сидит на кровати, раскачивается, махровая простыня скользит по покатым плечам. Мейсон смотрит на часы. Пять вечера. Продолжает раскачиваться, кусать губы. Пять вечера. Она проспала весь день в этом дорогущем отеле с пятью звездами. Название она запомнить не удосужилась. Зачем? Все за нее делает стилистка. И вещи сюда ее доставила, и номер заказала, и билеты на обратную дорогу домой лежат под настольной лампой вместе с визиткой Эммы-Эмилии-Джеммы. Джоанна руку протягивает, вертит картонку в пальцах. Стилистку, оказывается, зовут Грацией, и она меняет свои визитки раз в месяц. Та, что в руках у Мейсон, кислотно-зеленого цвета. Грация зовет его спелым киви. Джоанна думает о том, что это, скорее, перезрелый киви. Мейсон хмурится, смотрит на часы, на билеты, потом снова на часы. Поезд отъезжает завтра в шесть утра. И у нее еще есть время. Время, чтобы сделать все правильно. Не сидеть, словно кролик в своей норе, а выбраться на поверхность, залатать дыры и раны, не дать трещинам превратить стекло в сетку, не рухнуть в пропасть, манящую своими червонным зевом. Джоанна шумно втягивает воздух носом и резко отбрасывает простыню в сторону. Действовать, да. Она натягивает свою привычную одежду. Собачка замка на джинсовой куртке заедает, и Джоанна чертыхается сквозь зубы. Сапоги она зашнуровывает лишь наполовину. Сегодня жарко. Она вяжет хвост на затылке и нахлобучивает на голову кепку, скрывая глаза. Ей хочется стать серой и неприметной, но в такой одежде в Капитолии в нее будут тыкать пальцами. Как в огородное пугало, совершенно не понимая, что огородные пугала здесь они, а не она. Но Мейсон плевать. Она хлопает дверью своего номера, гремит тяжелой подошвой сапог по лестнице, вылетает в холл, вынуждая администратора за стойкой проводить ее внимательным взглядом, а затем оказывается на улице. Джоанна знает, в каком отеле всегда останавливается Финник. В том, который стоит на берегу искусственного озера в самом центре столицы. Отель сияет голубой краской и тонированными окнами. Солнце отражается от стекол, слепит жителям Капитолия глаза. Мейсон по привычке не читает название, идет внутрь, как только она сдергивает кепку, ее тут же узнают. Что-то говорят, улыбаются, почти раболепщут. Победители — рабы и звезды. Ночью они — слуги, а при свете дня — короли. Двойная жизнь, прожженная, двуликая, гнилая. Оборотничество. Джоанна скалит зубы в улыбке, наклоняется вперед, развязнее, чем надо, и сладким, манерным голосом просит сказать, в каком номере остановился Финник Одэйр. Юный мальчик за стойкой лепечет с глазами навыкат о том, что проводит. И сталь скрежещет в голосе Джоанны Мейсон. Юнец теряется лишь на мгновение, что-то бормочет себе под нос, бьет по клавишам и называет номер. Девушка елейно улыбается и уходит, снова надвигая кепку на глаза. Суки. Бляди. Скоты. Это бьется где-то в сознании, ест подкорку, отплясывает чечетку в самом мозгу. Джоанна вновь игнорирует лифт, взлетает по ступеням, перешагивая сразу через несколько. Она хлопает дверьми коридора, минует комнаты отеля одну за одной и останавливается перед заветной дверью. Раз, два, три. Фух. Мейсон понятия не имеет, что скажет ему. Привет, я тут поговорить хотела. Ну, знаешь, мы же вчера трахнулись. Надо теперь что-то с этим делать. Повторим? Или еще лучше. Знаешь, Финник, я думаю, что глупо играть в притворство, к тому же, у меня это херово получается. Как ты смотришь на то, чтобы ебаться время от времени? Как ты со своими капитолийками. Или все же разумнее. Привет. Ни слова о вчерашнем. Когда едешь домой? Джоанна облизывает губы. Нет, надо поговорить. Не проигнорировать, не выпустить без узды свои желания. Поговорить. Понять. Хоть что-то сделать, чтобы это странное, тянущее чувство, прочно и плотно поселившееся внутри, исчезло. Его не должно быть. Оно противное, оно нездешнее, оно мешает. Жить, думать, существовать. Джоанна втягивает носом воздух, Джоанна заносит руку для удара, костяшками целит по дереву, и внезапно слышит голос. Хриплый, мужской голос, который резко и хлестко разрезает тишину коридора. Если бы Мейсон была более пугливой, то она бы подпрыгнула от неожиданности. — Его там нет. — Девушка поворачивает голову. — Уехал утром. Я сам только что узнал, — продолжает голос. Джоанна открывает рот, немного подумав, захлопывает его, хмурит брови, едва цокает языком и все же выдает: — Что ты здесь делаешь? Хеймитч Эбернети не воняет спиртом, что Джоанне Мейсон кажется удивительным. У него опрятный костюм и даже светлые волосы расчесаны, а вот небритость все та же, привычная. Девушка складывает руки на груди, выжидательно смотрит. Победитель из Двенадцатого усмехается. — То же, что и ты, дорогуша. — Не называй меня так, — с наездом, напором, агрессией. — Мейсон, полегче. Твоим ядом можно подавиться. А у нее бровь дугой, пальцами кепку поправляет, поддевает чуть вверх, чтобы лучше видеть. — Я с Финником хотел поговорить. Но его нет. — Он замолкает на мгновение, смотрит на нее, изучающе, пристально, словно оценивает, едва кивает самому себе, приходя к какому-то закономерному решению. — Пошли, поедим где-нибудь. И поговорим заодно. Не с ним, так с тобой. Все едино. Вы же друг за друга горой. Были. Когда-то. Джоанна думает мгновение, а затем соглашается. Все ее планы пошли прахом. А мальчишка за стойкой администратора обманул ее. Гаденыш. Мог бы сразу сказать, что Одэйра нет. Финник уехал. Домой, наверное. К Энни, наверное. Подальше от всей этой грязи Капитолия, подальше от нее. Мейсон не хочет так думать, а у самой на языке так и вертится это слово, так и вертится. Сбежал. А может, она сама виновата? Может, затянула? Может, стоило посмотреть ему в глаза прямо вчера в этом плохо застегнутом платье, мокрым взглядом, с влажным телом и с памятью в сердце и душе? Она бы не смогла. Нет, не тогда. Сейчас гораздо легче. Может, это малодушно. Она вовсе не такая сильная, как все считают. Она такая трусиха, тотальная, конченая трусиха. А он уехал. Просто взял и уехал. Джоанна катает эту мысль в мозгу и на языке, мусолит ее, пробует на вкус. Она отдает горечью, тухлятиной и безнадежностью. Потому что все теперь вот так. Финник Одэйр всегда был тем человеком, к которому она без обиняков могла обратиться за помощью. Он не отказывал ей, улыбался, говорил этим своим теплым, низким тембром, и у Джоанны едва дрожали пальцы. Она научила себя быть подругой. А сейчас она идет и все о чем может думать — это мужчина, мужчина в ней, мужчина на ней. И хочется взвыть. Словно попала в ловушку собственного разума, в распахнутую западню. Мейсон убеждает себя, что переболеет, перебесится, сможет. Все как всегда. Так и будет, она уверена. Будут и Финник, и его улыбки. Только вот не сейчас, чуть позже. Он ведь уехал. — Мейсон, — голос возвращает ее к реальности, девушка хлопает глазами, поднимает голову и глядит на своего спутника, — ты идешь молчаливая и задумчивая всю дорогу от отеля. Для тебя это непривычно, Мейсон. — Отвали. — Как всегда мила и очаровательна, — склабится Хеймитч. — Знаешь, ты похожа на нее, на мою девчонку-победительницу. — Китнисс Эвердин? — хмыкает Мейсон, когда в мозгу всплывает имя той, которая обдурила распорядителей Игр в прошлом году, сыграла в забавную и опасную игру с морником. Девочка била на поражение и не промахнулась. — Да. У вас обеих вздорный нрав. Думаю, вы подружитесь. Или перегрызете друг другу глотки, что вероятнее. — Много болтаешь, Эбернети. И куда ты меня ведешь? — Туда, где меньше глаз и ушей. И вот тогда Джоанне Мейсон становится интересно. Она знает Хеймитча Эбернети уже четыре года, и он — единственный, кому она здесь доверяет больше всего после Финника Одэйра. Дружбу у Джоанны вообще получается плохо водить. Имена она едва помнит — запомнить не удосуживается, характер свой часто показывает — то драку устроит, то танцы на столе, то отборным матом обложит, то парики сдернет, то гогочет, как демоница, пьяная вусмерть. Среди победителей Джоанна Мейсон почти не завела себе друзей. И не старалась. Наоборот, щерилась, словно куница, шипела, когти показывала. Она предупреждала не подходить к ней, потому что ненавидела это место и людей в нем. И как-то так вышло, что подпустила лишь двоих. И где-то недалеко от них плелся земляк, с которым она по привычке перекидывалась парой-тройкой слов в родном Дистрикте. Финник ей как-то сказал, что она неразумна, что с победителями стоит дружить. Хеймитч вообще назвал ее пустоголовой дурой. Оба были посланы известной дорогой. Одэйр лишь улыбнулся, покачал головой и заявил, что она неисправима, Эбернети же выпил за ее здоровье. Старый алкаш. И вот теперь этот пьяница ведет ее незнакомыми и мрачными переулками, о существовании которых в Капитолии Джоанна даже не догадывалась. — Ты задумал меня убить, Эбернети, а? — смеется она, играя со смертью всю свою жизнь. — Мейсон, не будь такой подозрительной, и мы пришли, — он останавливается, руку вперед протягивает. Девушка изучает серую неприметную вывеску несколько секунд, пытается различить графитные буквы на черном фоне, затертые дождями и снегом, время от времени припорашивающим столицу в холодное время года. Но тусклый сумеречный свет заходящего солнца не дает различить надпись, и когда они заходят в покосившиеся двери, Джоанна задирает голову и вновь всматривается в буквы. Те пляшут перед глазами, наконец, складываясь в слово. Кабак называется «Хамелеон». Мейсон нахлобучивает кепку на самые глаза и заходит внутрь вслед за Хеймитчем. Тот садится за один из дальних столиков в углу, хотя посетителей почти нет. Те, кто есть, сидят, склонив головы над своими тарелками. Потолок землистый, низкий. Такому высокому мужчине, как Эбернети, даже приходится согнуться. Джоанна змеей скользит за стол, ежится, ставит локти на дерево и вопросительно смотрит. Хеймитч что-то говорит официантке, и та кивает. Мейсон же оглядывается. Электрические лапочки горят очень тускло, практически не давая света помещению. Одна толстая, словно сарделька, свеча стоит на затертой и залапанной пальцами барной стойке. Огонек подрагивает: туда-сюда, туда-сюда, танцует, пляшет, дергается. На них почти никто не смотрит. Лишь в противоположном углу блестят два черных глаза, но как только незнакомец замечает взгляд девушки, обращенный на него, то тут же ныряет лицом в свою тарелку. Джоанне все это кажется подозрительным и странным. — Хеймитч, что все это значит? — она кладет ладони на стол, наклоняется вперед, говорит тихо, спокойно, без привычной бравады, даже как-то серьезно. — Это место… — Джоанна закусывает губу, задумывается на мгновение, подбирая необходимое слово, — оно не совсем привычное для Капитолия. — Здесь нет лишних глаз и ушей, — повторяет мужчина, Мейсон лишь изгибает бровь другой в своем излюбленном жесте. — Не хмурься, морщины будут, — и тон серьезный, а глаза смеются. — Сама разберусь, — и огрызается так привычно. Официантка — женщина средних лет в заляпанном переднике — ставит перед ними две тарелки супа и уходит. — Ешь, пока горячий, — говорит Хеймитч, беря в руки ложку. — Здесь вкусно готовят, несмотря на обшарпанный вид. Девушка наблюдает, как Эбернети с деловитым видом зачерпывает ложкой густую жижу и отправляет себе в рот, да еще при этом причмокивает. Действительно нравится. Джоанна фыркает и ловит себя на том, что начинает раздражаться. Это место странное. Она четыре года как часто бывает в Капитолии, бывает в разных домах и разных местах, делает разные вещи, противные и не очень, те, что ей нравятся, и те, что не по душе. Но она и подумать не могла, что в самом сердце Панема притаилось место, вроде этого. Оно, скорее, похоже на Шлак в Двенадцатом Дистрикте, о котором как-то рассказывал Хеймитч. — Говори, — твердо произносит Мейсон. — Да ты ешь, ешь. — Говори! — и ладонью по столу, привлекая внимание посетителей. Вон тот парень из противоположного угла снова пялится, и официантка замерла, посмотрела, недобро зыркнула. — Тише, Джоанна, тише. Не буянь. Я скажу, хорошо, — мужчина вытирает губы салфеткой, трет ею пальцы, пока Мейсон перекатывает меж фалангами алюминиевую ложку, смотрит горящим, прямым взглядом, под которым тушуются так многие. Но только не Хеймитч. Он один из тех, кто совершенно не боится ее агрессии, ее жестоких слов, часто вылетающих изо рта, ее ярости и того пылающего черного огня, которым горит ее нутро. Он не живительный, не созидающий, он смертоносный. — Так вот, — мужчина комкает салфетку в ладони и кидает на стол. — Поговорить, — протягивает он, — только это серьезно. Учти. Я сначала хотел договориться обо всем с Финником, а уж потом донести до тебя. Он сговорчивее, знаешь ли. Но коли так вышло, то начинаю с тебя. — И? Хеймитч усмехается одним уголком рта, чуть наклоняется вперед, так, что она видит испачканную в гороховом супе щетину, и произносит одними губами: — Восстание, Мейсон. Я хотел поговорить о нем. Джоанна моргает пару раз, так выразительно, словно хочет согнать наваждение. Восстание? Какое восстание? Ей думается, что она ослышалась, но нет, Хеймитч сказал именно это слово, и так легко, так обыденно, словно говорил о продуктах. — Повтори. — Разве тебе нравится тот мир, в котором ты живешь? Он никому не нравится. И прошлогодние Игры послужили толчком. Китнисс Эвердин послужила толчком. Дистрикты и их победители — все должны объединиться. Все, Джоанна. — Чьи это слова, Хеймитч? — спрашивает она, смотря прямо и открыто, — они не твои. Тебе всегда было плевать. Кто так говорит? — и резко подается вперед. — Ты хоть понимаешь, о чем ты ведешь речь? — Отлично, Мейсон, я отлично это понимаю. Она выдыхает воздух, откидывается на спинку стула, трет шею пальцами и вновь смотрит на Хеймитча. — Нет, — качает головой, — я не хочу в этом участвовать. Не хочу. — Неужели Джоанна Мейсон трусит? — тихо тянет Эбернети. — Нет! — резко и громко отвечает она, - нет, — повторяет она чуть тише. — Я просто хочу жить, и не вижу особых причин рисковать. Меня редко трогают, редко вызывают в Капитолий. Я могу всю жизнь жить спокойно… — …и смотреть, как гибнут невинные дети. Да, Мейсон, это, конечно, по тебе. — Да иди ты! — вспыливает Джоанна, подскакивая на ноги, стол подскакивает за девушкой, когда она задевает его бедром, и половина супа оказывается вылитой на дерево. Но Мейсон уходит, не оборачиваясь. — Подумай о том, что я сказал! — кричит Хеймитч ей вдогонку, — подумай! — она уходит, громко хлопая дверью, и Эбернети давит вздох, — вот поэтому и надо было начинать с Финника, а не с этой бешеной бабы. Она пока перебесится, пока поймет, пока перестанет бояться, пройдет время. Черт возьми, — мужчина швыряет ложку на стол. — Официантка! Виски есть? Несите. Джоанна сама не знает, почему так отреагировала. Она ведь не трусиха, она ведь из тех, кто кинется на амбразуру, она ведь любит резать глотки. И разве не было бы наслаждением выдрать хребет у тех, кто превращает их в ничто, считает за мусор и грязь под своими ногами? Эти люди испортили ее отношения с Финником, заставили их переспать, совокупиться, словно скотину на ферме. Эти люди пользуются ее телом, не считаются с ее желаниями, заставляют играть на публику и носить разукрашенные, пестрые маски. Эти люди заставляли ее убивать подростков, сотворили из нее убийцу, ласкающую смерть. В ней стало так много пороков, грязных, развязных пороков, точивших самую душу. Они убили ее невинность, ее доброту, если они когда-то в ней были, убили в ней женщину, которой она всегда не умела быть. Они извратили ее понятия о мире. Так чего она боится? Неужели столь эгоистична, что ей просто похуй на других? На всех этих детей, которые смотрят на нее огромными глазищами в поезде, везущем их в Капитолий на убой, словно овец. Она ведь не черствая, и не такая сука, которой стремится всегда казаться. Хеймитч ей как-то сказал, что она такая же, как и он — больше прикидывается, играет. Он — в пофигиста, а она — в жестокосердную тварь. У обоих получается отменно. Но оба время от времени фальшивят. В этой жизни каждому встречаются определенные люди. Встречаются настоящие друзья, встречаются те, от кого тугим узлом сводит низ живота, встречаются те, кто желает твоей смерти, алой крови из раскуроченной грудины, а еще есть те, кто похож на тебя, словно твое собственное отражение. Это могут быть родители, мать или отец, может быть твой брат или твоя сестра, или друг, а может и случайный прохожий. Как у Мейсон. Хеймитч ей ведь не друг. Друг ей Финник. Хеймитч — это проспиртованный и пропахший потом мужчина, заросший щетиной, пьяный ментор из Двенадцатого Дистрикта, у которого она часто стреляет сигареты. А еще он человек, после общения с которым Джоанне иногда становится страшно. И нет, он не пугает, не обещает убить ее или изнасиловать — девушка бы на это заявление осклабилась и познакомила бы счастливчика с ножом, что носит прикрепленным к голени правой ноги. Ей страшно, потому что в этом человеке она видит себя, то будущее, что ей уготовано. И она вроде как почти смирилась, но все равно страшно. До одури. До быстрого стука сердца в груди. Страшно. Очень страшно. Смотреть на Хеймитча Эбернети, видеть его одутловатое лицо и вечно влажные от алкоголя губы, и понимать, что вот она — дорога в никуда, та самая дорога, уготованная ей рука об руку с одиночеством — злым, паскудным, скулящим волком. Джоанна Мейсон останавливается. Джоанна Мейсон вдруг понимает, чего так боится. Она боится неудачи. Ее страх так банален. Ее уже снедает это предвкушение борьбы, но неудача сильнее. Потому что тогда даже она не выдержит. Сломается, как ломаются все игрушки, которыми пользуются слишком долго. Они изнашиваются, перестают работать, надоедают. И тогда им приходит крах, дорога лишь на помойку. Если они проиграют, потерпят неудачу, то самое фиаско, о котором говорят, то все станут изломанными и недееспособными. Кориолан Сноу жестоко отомстит за попытку бунта и мятежа. Ее счастье лишь в том, что у нее нет семьи. Если и пострадает, то только ее шкура. А ее шкура никому не нужна. Вот так вот жестоко, но очевидно и просто. Мейсон ищет по карманам сигареты, но понимает, что оставила их в номере отеля. Плохо, мать вашу, как плохо. В мыслях разброд и шатание, никотин бы ее усмирил. И все это предложение, простое слово. Восстание. Джоанна сглатывает и совершенно не знает, что думать. Девушка оглядывается и вдруг осознает, что совершенно не знает, в какой район забрела, занятая мыслями и рассуждениями, посеянными Хеймитчем Эбернети. Мейсон вертит головой. Она явно прошла все эти грязные, засаленные подворотни, где под ногами скрипят железные решетки, служащие стоком для вод и помоев. И дома кругом современнее, пестрее, разукрашеннее, сияют своими размалеванными вывесками, скалятся огнями в окнах, подмигивают широко раскрытыми пастями дверей. Чумное место. Джоанна вновь осматривается. В воздухе пахнет влажностью, а улица кажется ей смутно знакомой. Это все потому, что уже стемнело. Трудно сориентироваться, понять, определить. Глаза Мейсон натыкаются на синее свечение лампочек, которые складываются в знакомые буквы. Кинотеатр «Осьминог» стоит на том же месте, где и был. Джоанна смотрит на кривые буквы, наблюдает за тем, как гаснет одна из лампочек, лопаясь с легким хлопком, не выдержав электрического напряжения, и думает о том, что она совсем рядом с салоном Грации — теперь-то она запомнила, как зовут эту вездесущую стилистку с тонким писклявым голоском и неизменно мелькающей пилочкой для ногтей меж пальцев. Значит, совсем недалеко до отеля. Все-таки Мейсон плохо знает Капитолий, все эти улицы, часто переполненные вычурно разодетыми людьми. Ее дом — Седьмой Дистрикт, пропахший хвоей, свежесрубленной древесиной и смолой. Капитолий пахнет золотом, блеском и сандалом. Это чужие запахи. Джоанна понимает, что хочет домой. Финник все равно уехал, Хеймитч заговорил о бомбе замедленного действия, а она просто хочет домой. В ее номере лежит билет на поезд, отходящий в шесть утра. Завтра она будет дома. — Мейсон, — Джоанна замирает. Голос знакомый. Второй раз за день. — А мы тебя уже обыскались, — голос слишком знакомый. Девушка поворачивается, чтобы столкнуться взглядом с Энобарией. Та скалит зубы, обнажает остро заточенные клыки. Они блестят металлом в ярком свете уличных фонарей. — Калиста хочет тебя видеть, — говорит Энобария, перекидывая свой длинный кошачий хвост черных волос через плечо. — Калиста? Неужели ты у нее на побегушках? — Нет, — тянет победительница из Второго Дистрикта. — Я просто делаю то, что мне нравится. А сделать тебе очень больно я мечтала давно. Вяжите ее! — командует Энобария, и Джоанна только сейчас соображает, что эта сука из Второго не одна. И чувствует, как кто-то хватает ее, скручивает руки, заставляет так низко наклониться, кажется, выбивая плечевой сустав из пазов. Девушка лишь зубы сцепляет. — Только аккуратнее. Она умная, опасная и хитрая. Перережет вам глотку, не задумываясь. Совсем как я, правда, Мейсон? — Энобария наклоняется к лицу Джоанны. — Спокойной ночи, — произносит она, и победительница из Седьмого ощущает жгучую боль в районе затылка, а затем все гаснет.