Время химер

Джоанна ненавидит больницы. Они напоминают ей белую клетку, такую вежливую, вышколенную клеть с персоналом, который вроде как желает тебе добра, но на деле не все так сладко. Мейсон ерзает на подушке, подпирает ее плечами, сминая, шевелится больше положенного, ощущая боль во всем теле. Кажется, зудят даже кости. Джоанна фыркает, сцепляет зубы и рывком садится. К ней тут же бежит медсестра — миловидная девушка со стрижкой до плеч и алым росчерком помады, застывшим на губах. Она стучит своими каблуками быстро-быстро, руки ее взлетают, настойчиво и почти ласково обнимают Мейсон за плечи, впиваясь пальцами. — Вам еще нельзя вставать, — говорит девушка, стараясь заглянуть в самое лицо, ткнуться носом о нос. Джоанна раздраженно ведет головой, взбрыкивается, ощущая, как схватывает что-то внутри в районе плеча. То ли кость, то ли сухожилие, то ли связка, то ли просто мясо. — Вот видите. — Не трогай, — рычит Джоанна. — Отойди, — процеживает она сквозь зубы. — Послушайте… — Руки убрала! — Мейсон не хочет бить девушку, оставлять след своей жесткой, сухопарой ладони, ее острого, словно камень, ребра. Но приходится. На миловидном личике медсестры появляется выражение растерянности и обиды. Джоанна смотрит зло, исподлобья, так по-собачьи. И взгляд ее говорит — пошла отсюда, вали в открытую дверь. Девушка напротив потирает ушибленную руку, разворачивается на своих приземистых каблуках и уходит, стуча так, словно гвозди в блестящий после уборщицы линолеум вбивает. Раз, два, три, четыре. Шаги затихают. Джоанна остается сидеть на кровати. Сидеть и чувствовать, как в теле ее происходят процессы. Биология, физиология — это почему-то всегда больно. Когда бьют, больно. Когда лечат, больно. Да и вообще, жить — это больно. И вредно. От этого умирают. Она лежит здесь несколько дней. Капитолийская больница находится на небольшом холме, заросшем зелеными парками и высокими деревьями. Престижное заведение. Огромные окна в полстены, сейчас открытые нараспашку — жарко, душно, начало лета, высокие потолки со световыми панелями, зажигающимися вечерами и горящими ровно до десяти часов, а потом все. Детский режим. Здесь пахнет медикаментами, цветами, иногда кровью и смертью, когда на верхнем этаже, где находятся операционные, кто-то умирает. За те два дня, что Джоанна здесь, умерло три человека. Мейсон слышала, как в коридоре плакали родственники, стенали, и слезы текли по их карикатурным, капитолийским лицам, смывая ядовитую краску. Тоже люди. Только вот их почему-то совсем не жалко. Жалость — вообще не то чувство, оно не свойственно Джоанне, как и многие другие чувства и эмоции со знаком «плюс». Она научилась быть собакой, скотиной и просто сукой. А иначе-то как? Не выживешь. Сдохнешь. Причем без героики и пафоса, обыденно и просто, и тебя черви в земле поедят. Вот так вот. Джоанна второй раз в этой больнице. Первый — после Голодных Игр, с такими многочисленными ранениями и большой потерей крови. Кажется, в тот раз она отключилась прямо на носилках и пришла в себя уже в комнате с белыми стенами и белым потолком. Точь-в-точь такой же, как и эта. Больничные палаты безразлично одинаковы, тусклы и нагоняют тоску и уныние. Мейсон лишь палец закусывает. У нее на костяшках — темное пятно. Синяк. Это тот единственный удар, который она смогла сделать, заставив суку верещать. Вопит Калиста совсем некрасиво, как-то по-поросячьи и очень визгливо, словно скотину загоняют. Джоанна двигает носом. Болит. Все болит. Руки, ноги, живот, ребра, только лицо не тронуто. Калиста сказала — не бить по лицу. Калиста сказала — изукрасить тело. И изукрасили, покрыли гнойным цветом, синими кровоподтекам, гематомами на груди, спине и животу. Какая сладкая песня смерти. Джоанна задирает голову, Джоанна смеется. Как безумная. О да, детка, да, как это банально. Хеймитч Эбернети приходит после полудня третьего дня. Трезвый, на удивление, в отглаженном костюме и с отороченными манжетами рубашки, весь такой деловой и презентабельный, что тошно. Мейсон смотрит, глаза сужает, сидит на кровати в больничных рубашке и штанах белого, почти стерильного цвета, не мигает. Только зевает, широко раскрывая рот, обнажая свои зубы. Острые, наверное, но не такие, как у Энобарии. У Мейсон еще плечо болит от ее укуса. Акула херова. Хеймитч присаживается на стул для посетителей, скрипит ножками, тянет ими по линолеуму, высекая неприятный звук — словно ножом по стеклу. Джоанна складывает ноги по-турецки, игнорируя вопящие мышцы. Ей больно. Но боль — это жизнь. У нее всего лишь синяки, гематомы и кровоподтеки, и кости почти не сломаны — хруст пару раз не в счет. Они смотрят друг на друга несколько секунд, застывшие немыми изваяниями, едва карикатурными, почти неуместными в самом сердце капитолийской больницы. Они здесь чужие, лишние. По глазам друг друга видят. Джоанна шевелится первая, ведет зудящим плечом, чуть клонит голову. Хеймитч прокашливается, начинает. — Почему ты здесь? — Меня избили. У них выходит разговор в две фразы. Простой, незамысловатый. Хеймитч лишь кивает, просит рассказать одним взглядом. Джоанна тушуется. Она не любит говорить о себе, лить все эти слова из глотки, где будет так много местоимения «я». Это не по ней и не о ней. Но Хеймитч смотрит. Все острее, все выразительнее. И запах медикаментов вдруг вцепляется в носоглотку, травит, и кашлять хочется до слез на глазах. Интересно, если она ему расскажет, то сможет отсюда убраться? Она же не неженка, мать вашу. Ей кости плоть вспарывали, железо глубоко входило. Она не подохнет от того, что ее тело все гнойно-фиолетовое, этого блевотного желтого цвета. Джоанна трет большим пальцем кончик носа — чешется. Смотрит на Хеймитча. Что он вообще здесь делает и как узнал, что она в больнице? Наверное, ей почти приятно, что он здесь. Сидит, такой уверенный победитель Пятидесятых Голодных Игр. Юбилейная дата. Празднуем. Губы кривятся в оскале. Эбернети смотрит в окно. Долго так. А там деревья качаются, ветер щекочет листья. Там жизнь, и гомон, и почему-то смех. Зачем смеяться в больницах? Это же обитель медленной, хорошо обставленной смерти. За ней ухаживают, лелеют алтарь, омывают тело. — Откуда ты узнал, что я здесь? — все же спрашивает она, опуская глаза, выковыривая грязь из-под ногтя. Застыла черной блямбой, вылезать не хочет. — Мейсон, я не глуп и не туп. И имею определенные связи в Капитолии. Научись, в конце концов, пользоваться привилегиями победителя. Ну вот, и он туда же. Кажется, это любимая фраза Финника. Он так часто ее повторяет, словно это служит ему щитом. Надо научиться пользоваться статусом победителя. Надо. Только вот зачем? Джоанна не знает и знать не хочет. Она слишком прямолинейная для этого, слишком напролом, про меж глаз, в самое горло. Даже Хеймитч это может, а она – нет. Просто не такая. Может, спустя лет двадцать пребывания в Капитолии, она и сможет, как смог Эбернети. Но не сейчас. Мужчина трясет своими светлыми волосами, отросшими до самых плеч. А в девичью голову заползают ненужные мысли. Они селятся там отравленными спицами, пронзают кору головного мозга и затекают по одной. Джоанна едва морщит носом. Она не хотела так думать. Два дня держалась. Видимо, в одиночестве ей проще быть черствой, закостенелой, покрытой литой броней, этой высокопрочной титановой сталью. В одиночестве проще быть бесчувственной и почти не одинокой, как это ни парадоксально. С другими людьми одиночество превращается не в гордость и отраду, а в жалкое подобие жизни, этого полуобморочного состояния на грани. В тлен и сплин, в конце концов. Поэтому совсем не удивительно, что она подумала о нем, о том другом, который сейчас далеко, который совсем не знает, что с ней случилось. Да и узнать не должен. У него же Энни, любовь, все дела. Зачем травмировать мальчика сообщениями о том, что она избита, как подзаборная шавка? Джоанна давится мыслями и приходит к заключению, что банально ревнует. Нет, нельзя этого, не положено. И обижаться на Финника глупо. Лучше вдохнуть и продолжить жить, как всегда. Пофигистично, броско и до отчаяния самодостаточно. Джоанна Мейсон это умеет. — Расскажешь? — у Хеймитча глаза голубые, яркие. А она всю жизнь думала, что серые. Или это просто так свет падает. Джоанна смотрит косо, почти привычно сдвигает брови в одну прямую линию, а потом все же кивает. В этом мире есть два человека, которым она будет доверять, и Хеймитч — один из них. Рассказ получается прямым, откровенным и жестким. Мейсон не стесняется без обиняков говорить правду, раскрывать рот и обличать лживых капитолийских сук или сук из Дистриктов. Твари есть везде, как среди богатых, так среди и бедных. Она приходит в себя с зудящей головой. Ощущение, что в черепе свербит, что кто-то долбит перфоратором, дробит кости, проделывает идеально-гладкую и идеально-ровную дыру на затылке. Джоанна дергается. Что-то гремит. Да, первыми в ее скособоченный, двинутый мир приходят звуки. Они приходят неспешно, едва заметно, постепенно, накрывая с головой, а потом резко врываясь набатом, словно песнопения цыган. Джоанна ведет подбородком. Противный, долбящий зуд не проходит. Он только лишь меняет место, бьет по вискам. Мейсон вспоминает, что ее ударили по голове, приложили чем-то тяжелым. Второе, чем наполняется ее мир — это ощущения. Ощущение железа на запястьях и щиколотках, ощущение чего-то липкого на шее, застывшего в складках кожи. Обычно так липнет мед, клей, смола или кровь. Вряд ли это дар пчел, или закваска рабочих, или сок деревьев. Это кровь из ее головы. Джоанна снова пытается двинуться. Железо не дает. Она висит где-то за, словно вне пространства и времени, как в стратосфере. Дурные ассоциации. А сталь прочная, крепкая, натирает кожу при каждом движении, елозит вверх и вниз, сдирая покров, до мяса желая дорваться. Какое жадное, алчущее железо. А после звуков и тактильных ощущений приходит зрение. Не сразу, постепенно, будто снимают пленку с глаз. Тянут ее и тянут, обнажая дюйм за дюймом. Джоанна ведет носом. Чешется. Джоанна чуть двигает головой. Болит. Перед глазами — размытое серое марево. Камень и прямые линии. И чьи-то фигуры. Вот линии четче, камень явнее, и девушка понимает, что это просто прочная кладка дома. Скорее всего, подвал. Потому что запах, наполняющий ее ноздри, отдает гнойным мхом, застоявшейся водой в канализационных трубах и сырым камнем. Джоанна моргает, фокусируется и, наконец, различает и цепи на своих руках и ногах, и отсутствие мебели, и две фигуры перед ней. Калиста стоит, сложив руки на груди. Ее волосы блестят сальным блеском в свете одной единственной лампочки под потолком. И глаза — черные, как у ведьмы. Дорогое платье и блеск украшений. Видимо, прием. Или что-то еще. Калиста — одна из тех, кто часто заискивает. - Она очнулась или нет? — слышит Джоанна ее нервный, дерганый голос. Будто эта женщина чего-то боится. Или, скорее, предвкушает. — Облей ее холодной водой. Приказ исполняется тут же. Мейсон чувствует, как одежда ее намокает, облепляет тело, волосы липнут к лицу и шее. Она отфыркивается, отплевывается, но капли попадают в ноздри, глаза и рот. Зато мир яснеет, становится обыденнее, проще, исчезают фантасмагорические черты. Джоанна трясет головой. Все еще зудит. И брызги летят во все стороны. - Очнулась, — произносит другой голос. Джоанне даже смотреть не надо: она и так знает, что это Энобария. Вся в черной коже и заклепках, все с тем же кошачьим хвостом до самой поясницы. Красивая сучка. Две красивых сучки. - Ты знаешь, почему ты здесь? — подает голос Калиста. Джоанна сплевывает на каменные плиты сгусток слюны, крови и воды. - Потому что Финнику нравится меня трахать больше, чем тебя. Мейсон гадает: выдержит или нет. Калиста предсказуема. Калиста не выдерживает. Она в несколько шагов преодолевает расстояние, бьет сильно, заставляя голову дернуться, уже привычно зазудеть, налиться свинцом. Джоанна морщится. Это не от пощечины, как думает Калиста. Это от того набатного колокола, что бьется в ее голове роем, поднимается все выше и выше, разрастается до необъятных размеров. Джоанна вдруг давит улыбку — та мелькает по губам едва уловимой змеей. Вообще-то, она не удивлена. Она же оскорбила представительницу высшего сословия, эту красивую и уважаемую капитолийку, опустила ее до уровня уличной шлюхи одной фразой, до уровня манерной потаскушки, заламывающей пальцы от одного единственного мужчины. Нет, Джоанна не удивлена. И ей почему-то так похуй, что с ней сделают. Нет, она торжествует. Она сумела так глубоко уязвить, так сильно ранить самолюбие и достоинство, что вот она, здесь, прикованная цепями, безоружная, почти беспомощная. О, как это глупо — так откровенно выпячивать свои слабости. Вряд ли они ее убьют. Не выгодно. Все-таки смерть победителя, а не трибута — не то, что так просто замять. Придется отчитываться перед верхами, перед власть предержащими, придется снова заискивать. А Калисте ведь это не очень нравится. Ее красивые, пухлые губы часто изгибаются в гримасе отторжения. Мейсон видела, знает. - Дрянь! — шипит женщина. — Тварь неблагодарная! - От Клавдия набралась? — вот так вот, зло, иронично, саркастично, не выказывая иных чувств кроме пофигизма. - Я поставлю тебя на место, так и знай. Никто, слышишь? — и как это карикатурно у нее получается, как у куклы на веревочках. Да она такая же. Тоже кукла. Только рангом повыше. И презирает то, кем она является. — Никто не смеет так себя со мной вести, — и тычет пальцем в самое лицо. Джоанна не думает. Джоанна клацает зубами. Калиста едва успевает убрать палец, резко прижимает свою руку с изящными фалангами и умасленной кожей к груди. От нее пахнет медом и сандалом. Мейсон чувствует этот запах, щекочущий ей ноздри. Калиста сверкает глазами-агатами на лице сердцевидной формы. Красивая она все-таки. Этого не отнять. - Финнику Одэйру нравится трахать меня больше, чем тебя, — выдает Джоанна, чуть дергаясь вперед, не обращая внимания на железо, сжимающее в тиски запястья, на гул в голове. Какая разница? Ведь искривленное гримасой ненависти и злобы это красивое приторной и сладкой красотой лицо Калисты дорогого стоит. — Нравится трахать меня. Не тебя. — Снова повторяет, и смеется, гогочет, запрокидывая голову. Калиста белеет, смотрит на Мейсон, словно та двинулась мозгами. Высокий, громогласный, страшный смех отражается от стен, пола и потолка. Так смеются злодеи в детских мультфильмах. Протяжно, карикатурно и пугающе. - Бей, — говорит хозяйка дома и подвала, — но только не по лицу. Наставь ей синяков и гематом, чтобы ходить не могла… - Финнику Одэйру нравится трахать меня, а не тебя! — кричит Джоанна, беснуется, болтающаяся на железках. - … а потом отвезешь в больницу, выкинешь перед дверьми. Мне не поздоровится, если она умрет. Но пусть знает, на что я способна… - Финнику Одэйру нравится трахать меня, а не тебя! — повторяет, воет, скулит, регочет. Дьяволица, черт и бес. - Бей! — Калиста пытается перекричать, визжит высоким голосом, в сущности, напуганная поведением победительницы из Седьмого Дистрикта. А Джоанна вот такая. Всегда устанавливает свои правила, даже, казалось бы, в плачевных, заведомо проигранных ситуациях. Она бьется до последнего, до издыхания, до рваных хрипов из груди, до пляшущих искр перед глазами. Она, сука, умеет выживать, умеет побеждать, умеет быть той, которую все ненавидят, бельмом на глазу, темным пятном на идеальной репутации. Джоанна смеется, склоняет голову, снова кричит одну и ту же фразу, орет ее во все горло, вынуждая Калисту закрыть ладонями уши, прижать их так плотно и тесно. - Финнику Одэйру нравится трахать меня, а не тебя! Удар приходится в живот и заставляет согнуться, неестественно вывернуть плечевой сустав, тот самый, который будет болеть с тянущим, будто ковыряющим в костях ощущением. Энобария не дает Джоанне говорить. Она наносит удар за ударом костяшками, закутанными в тонкую сталь — кости сильно не повредит, только чуть покрошит, зато кожу оставит всю цветастой. Она метит в живот, грудь, бока, под самые ребра, бьет по спине и лопаткам, оставляет метки на бедрах и руках. Джоанна дергается, хрипит, старается протолкнуть слова сквозь глотку, давится смехом, кровью и болью. И лишь сцепляет зубы, замолкает. Калиста отнимает ладони от ушей, смотрит, и во взгляде ее плещется торжество. Заткнулась, да. Мейсон терпит удар за ударом от этой гибкой и ловкой кошки. И грудь ее начинает жечь, всю кожу покрывает жар. Словно горит, полыхает едким, ядовитым огнем. Плечевой сустав вывихнут, одежда пропиталась легким слоем крови, впитала ее, как пот. Кроваво-красная девочка на шарнирах. Алая марионетка в руках хозяина. Все скалится, все рот открывает. - Хватит. И Джоанна безвольно повисает. Энобария трясет кистями рук. Наверное, болят, наверное, у самой ссадины будут. И поделом тебе, сучка. Мейсон поднимает голову. Все ее тело липкое от крови из раскрытых, неглубоких ран. Так вот она, да? Вот чего стоит дружба Финника Одэйра, его тепло, забота и дружеская любовь. А она ведь даже не имеет все, что так хочет иметь. Она просто оказалась не в том месте и не в то время. Джоанна двигает сухими губами. Значит, было что-то в их том единственном разе, такое оголенное и явное, что Калиста взбесилась. Слова, репутация — ничто. Важнее дела и действия. Джоанна почти ликует где-то глубоко внутри. Она смотреть боялась, глаз не открывала, а Калиста видела. А тело-то как болит. Сука. Скотина. Самодовольная тварь. Ты обо мне, я о тебе. Славные разговоры и мысли. - Заткнулась? — спрашивает Калиста, подходя ближе. Джоанна замечает, что верхняя губа у нее покрылась потом, а на шее бьет жила. - Финнику Одэйру, — Мейсон разлепляет губы, проталкивает слова сквозь горло, — нравится трахать меня, а на тебя. - Добавить? — не Калиста. Энобария. Дергает ее за волосы, заставляя изогнуть под неестественным углом шею. - А ты еще не удовлетворена? — развязно смеется Джоанна, имея в виду то самое, пошлое и похабное, и ощущает, как не хватает слюны в глотке, как кашель рвется из глубин. Да, знатно избила. Ее, подчиненную и привязанную. Такую бить просто. Ничего не скажешь. - Заткнись, — шипит победительница из Второго и отпускает волосы Джоанны, голова подается вперед, как мячик для пинг-понга. - Вези ее. Быстро и тихо. Остальное Джоанна помнит смутно. Более ясно она помнит свой удар по красивому лицу капитолийки, этот острый кулак, когда ее освободили от цепей, вскрик той, укус Энобарии в плечо — никто из них не ожидал, что у нее еще остались силы, избитой и измазанной собственной кровью, стелющейся с внутренней стороны кожи. А все остальное — неясными всполохами в сознании, ярким светом электрическим ламп, хладным железом под лопатками и затылком, далекому гулу голосов, запаху медикаментов и едкой химии. И снова крови. Во рту, по телу, в самом воздухе. — Финник? — спрашивает Хеймитч. — Финник, — подтверждает Мейсон, — в Капитолии наказывают даже за дружбу. Нынешний ментор Двенадцатого Дистрикта сужает глаза, глядит внимательно. Конечно, Джоанна ему не договаривает, не ведает всей правды, что застывает в уголках ее рта. Она не говорит о принудительном сексе, об этой странной близости, отпечатывающейся в ее памяти белесым пятном, тем эпизодом, к которому она будет время от времени возвращаться. Потому что человек, потому что несовершенна, потому что по-женски глупа. Хеймитч лишь вытягивает ноги и сидит с ней еще некоторое время. Джоанне хочется попросить у него сигарету, но ее тут же отберут, даже если Эбернети даст. Он уходит, обещая прийти потом, завтра или через день. Мейсон кивает. В девять вечера девушка долго стоит перед зеркалом в облицованном светло-голубым кафелем женском туалете. Она сдергивает с себя рубашку и штаны, комкает их руками, пристраивая на краю раковины, делает несколько шагов назад и рассматривает свое тело. Просто чтобы знать, насколько еще асексуальнее она стала. Она же не девочка с картинки. У нее нет пышной груди и покатых бедер. Есть лишь эта подростковая угловатость и хрупкость, которая иногда ее раздражает. Да дело даже не в формах. А в коже. Джоанна наотрез отказалась, чтобы ей втирали мази, способствующие быстрому восстановлению всех поврежденных клеток. Нет, спасибо, после арены хватило. Она потом чувствовала себя так, словно у нее выросла новая кожа. Пусть само заживает, естественным путем. И оно заживает. Самое страшное — синяк чуть ниже лопаток. Он огромный и сойдет не скоро. Джоанна думает, что там было несколько гематом, которые потом срослись, поглотили друг друга, образовав фиолетовый зев. Кожа желтая, высушенная, иногда синюшная. На груди почему-то красная и жутко чешется. Кровоподтеки на бедрах — на внутренней стороне видны сильнее. Что сказал бы Финник, если бы увидел ее такой? Не стал бы смотреть? Отвернулся? Или пожалел? Последняя мысль раздражает Джоанну больше всего. У нее сбиты локти и колени, но кожа на них уже зарастает, розовеет. Пупок потонул в гематоме. Терпимо. Бывало и хуже. К боли Мейсон давно привыкла. Она словно въелась под кожу, стало неотъемлемым атрибутом жизни. Еще с арены, еще с Игр. Что это тянущее чувство при каждом движении? Ничего. Так, пустое. Боль — это жизнь. Джоанна часто повторяет про себя эту фразу. И избили ее не столь жестоко, как могли. Из-за Финника. Какая ирония. Нет, серьезно, хочется расхохотаться. Калиста избила ее не из-за оскорбления, а из-за того, что Финник хотел ее, как женщину. Боже ж, какая глупость. Да он даже не смотрит на нее, как на женщину! Джоанна сжимает руки в кулаки, Джоанне хочется что-то сломать. Она надевает одежду, привычно морщась от каждого резкого движения. Она идет в палату, минуя несколько дверей. И все же зачем было ее отвозить сюда? Никто, конечно, не спрашивал. Общество Капитолия — это не то общество, где интересуются хоть кем-то, кроме его членов. Неужели Калиста боится гнева? Победители — трофеи Сноу. Только с его позволения они спят с тем, кто их хочет, развлекают того, кто этого хочет, живут и дышат. Джоанна мало что знает об этой процедуре, но осведомлена о том, что все связи жителей Капитолия и победителей проходят на бумаге, что оказывается в руках Сноу. Этакий контракт. Наверное, Калиста действительно боялась сильно попортить ее шкуру. Страх — мощное оружие. И все кругом такие трусы. Джоанна толкает дверь своей палаты. Этой ночью она спит без сновидений, проваливается в огромную темную и глухую яму. Впрочем, так бывает очень часто. Хеймитч приходит на следующий день, даже раньше, чем Мейсон думала. Девушка сидит на постели в одиночной палате, вертит в руках маленький теннисный мяч, швыряет его о стену, ловит, и снова. И это так лениво, небрежно, словно совершает привычное действие. — И тебе разрешили его держать у себя? — это первое, что говорит Эбернети, входя в палату, закрывая за собой дверь и указывая пальцем на светло-зеленый шар в женской руке. — А почему бы и нет? — жмет плечами Джоанна. — Потому что им можно кого-то убить, а зная тебя… — мужчина разводит руками, берет стул, ставит его вплотную к больничной койке, садится, словно седлает коня, складывая руки на спинке, и смотрит на Мейсон. — Чего надо? — бурчит она и падает на подушку. — Поговорить. И, судя по тону и голосу, это будет все о том же, о чем и тогда, в том обветшалом засаленном месте. Девушка подбрасывает мяч вверх, ловит, едва сгибая кисть, снова подбрасывает. Плечо, вправленное и поставленное на место, уже не реагирует такой болью. К ней даже приходили репортеры, которые так любят совать свой нос туда, куда не полагается, спрашивали, что случилось с победительницей из Седьмого Дистрикта. Она соврала о том, что слишком много выпила на одной из вечеринок и упала с горки, прокатившись по камням и корягами несколько метров. Синяки, ссадины, гематомы кое-где, но ничего серьезного. Кажется, журналисты ушли расстроенными. Им явно хотелось звучной сенсации, чтобы желтые заголовки газет проорали на весь Панем о какой-нибудь драке, чтобы можно было вставить в выпуск новостей ее перекошенное яростью лицо. Но баста. Гуляйте. Не будет шумихи. Джоанна вновь подбрасывает мяч, вновь ловит его раскрытой ладонью. Ловкая она. Хеймитч чуть ведет головой. Девушка елозит затылком, устраиваясь удобнее, смотрит на мужчину, прекращая играть с мячом, уже чуть пообтрепавшимся от постоянного контакта с ее рукой. Восстание. Одно слово и так много смысла. За ним лежит целая веха, поворотный момент в истории. Если оно удастся, конечно. Несколько дней назад Джоанна не была к этому готова. Струсила, поддалась первым порывистым эмоциям, но сейчас, кажется, все иначе. Она ощутила на себе сполна приветливость Капитолия, всю продажность, гниль, изнаночную сторону этого общества. Она бы станцевала на его костях, намалевала бы лица ярко-красным, сочной, багряной кровью. Распотрошила грудь, ребра отогнула, до сердца дорвалась. Доминировала, властвовала, унижала. Восстание. Джоанна смотрит на Хеймитча. Джоанна кивает. Губы Эбернети дергаются в странном, кривом жесте — подобии косой улыбки. Вот так вот и решаются судьбы. Но если они проиграют — все превратится в ничто, в пепел и тлен. — Расчетливая же ты скотина, — вдруг хрипло смеется Мейсон. Мужчина смотрит на нее озадаченно. — Пришел с таким вопросом тогда, когда я лежу здесь, побитая. Верно время рассчитал. — Вообще-то, — тянет Хеймитч, — я пришел сюда ради тебя. А остальное к месту пришлось. Не все же собаки, Мейсон. — Точно? Они улыбаются друг другу теми улыбками, которые можно было бы окрестить дружескими, повесить на них этот ярлык. Но в улыбках мало приветствия, лишь замшелое тепло, которое едва пробивается сквозь трещины на губах. Они просто оба неправильные, ломаные, изрешеченные. Возможно, жизнь их поимела круче других. Джоанна закрывает глаза, вновь подкидывает круглый зеленый шар вверх. — Вот еще что, — вспоминает Эбернети, — тебе надо будет поговорить об этом с Финником. Я к нему домой не поеду, а ты там бываешь часто. Мяч падает вниз, бьет Джоанну в самую грудь, она морщится от боли, резко садится, тревожа сходящие с кожи фиолетовые цветы и сетки ссадин. Ведет головой и встречается взглядом с мужчиной. Снова. В который раз. — Мне? С Финником? — Тебе, тебе. Вы же с ним друзья. Эта фраза почему-то заставляет снова откинуться на подушку и засмеяться. Чуть выше, чем обычно, хрипло, едва протяжно, немного подавиться слюной и замолкнуть. Шар подлетает вверх. Раскрытая ладонь ловит его. Хорошо. Джоанна Мейсон поговорит с Финником Одэйром.