Искра

Свобода – это не то, что вам дали. Это – то, что у вас нельзя отнять. (с)

- Вы просите о чём?! – хорошо поставленный голос Президента сбивается с привычного ритма. Глупо ухмыляюсь: возможно, я первая, на кого Альме Койн приходится повышать голос. Обычно ей не перечат, её приказы исполняются с молниеносностью, которой позавидовал бы и Сноу, и уж, конечно, ей никогда не приходится повторять дважды. Но мы с ней ходим вокруг да около уже добрых полчаса, а пока ничего не добились, кроме взаимного непонимания. Я не вижу в своей просьбе ничего сверхъестественного и невыполнимого, но Президенту моя идея с охотой кажется сумасбродной и глупой. Наверное, нам никогда не удастся понять друг друга. Краем глаза замечаю, что Пит чуть выступает вперёд, так, что немного заслоняет меня левым плечом. Чувствую, как на щеках проступают пятна жгучего румянца: ненавижу быть просительницей, всегда стараюсь казаться сильной, но почему-то рядом с ним я всё равно чувствую себя слабой, нуждающейся в защите. Пит всегда на шаг впереди, готовый подхватить, помочь, а, может, и принять удар на себя. Мне это не нужно, я думала, что избавила его от необходимости жертвовать собой ради меня, прекратив наше притворство, но, похоже, Пит не желает расставаться с ролью моего защитника. Хотелось бы думать, что он просто тешит себя напрасными надеждами, которые легко разбить прямым разговором, но в глубине души я знаю, что он не попросит ничего, напротив, отдаст мне всё, что у него есть. Вот и сейчас полыхающий сдерживаемым гневом взгляд Койн с меня переползает на Пита. - Вы что-то хотите мне сказать, мистер Мелларк? – голос женщины сочится холодом, но парень стойко выдерживает этот выпад. Мы не так уж много встречались с командованием Тринадцатого, но во время каждой из этих встреч говорил за нас обоих преимущественно Пит. Видимо, из этого Койн сделала неправильные выводы. Пит на секунду отводит взгляд, но потом снова поднимает глаза на Койн. Открывает рот, но Президент опережает его. - Разве вы не понимаете, что мы можем защитить вас, только пока вы находитесь здесь, в укрытии? Наши отряды наверху немногочисленны и в основном занимаются охраной границ Тринадцатого. Если кто-то решит напасть на Китнисс, пока она будет охотиться, мы не сможем её защитить. Вы готовы пойти на такие жертвы ради глупой прихоти? – она сверлит взглядом Пита, зная, что только что ударила его по самому больному месту. Румянец снова жжёт кожу. Вспоминая наши ночи во время Тура и оброненное ненароком признание напарника, я поднимаю взгляд, вперяя его в светлый затылок перед собой. Неосознанно я желаю, чтобы Пит сейчас оглянулся, увидеть, что ему не больно от колких слов Койн, но он по-прежнему смотрит только вперёд. - Китнисс вполне сможет постоять за себя, Президент, - его голос твёрд и полон веры в мои силы, которой нет даже у меня. Кажется, никто ещё никогда так не верил в меня, как Пит сейчас. – Охота придаст ей сил – так всегда бывало. И к тому же она никогда не забудет вашей доброты, - он делает ударение на последних словах, заключая с Койн сделку от моего имени. – Правда, Китнисс? Он оборачивается ко мне и обжигает меня предостерегающим взглядом: я не должна буду выкинуть что-то, что перечеркнёт только что сказанные им слова. И я тупо киваю, не до конца ещё понимая, злиться мне сейчас на Пита или благодарить его. Но, кажется, Койн, как и весь Панем, не может противиться магнетическому обаянию моего напарника; она верит Питу, но не верит мне, поэтому за мои ошибки придётся отвечать ему. Наверное, у меня есть ещё несколько мгновений, чтобы отказаться от милости Президента и признать себя капризной девчонкой, но я уже почти ощущаю запахи осеннего леса и дыхание прохладного ветерка на своей коже, и я не в силах отказаться от возможности хотя бы немного почувствовать себя свободной. Президент молча, поджав и без того тонкие губы, наблюдает за нами, а потом снисходительно машет рукой. - Под вашу ответственность, мистер Мелларк. Пит кивает, я нечленораздельно бормочу благодарности, и мы поскорее покидаем её кабинет. Коридор встречает нас матово-жёлтым светом и молчанием застывших, как каменные статуи, караульных. Когда мы минуем пост у кабинета Президента, я несмело касаюсь рукава Пита. Он бросает быстрый взгляд на мои пальцы, касающиеся серой ткани, но не поднимает глаз выше. - Спасибо. Он пожимает плечами, и ледяная пятерня стискивает моё сердце. - Не благодари. Я знаю, что тебе это нужно, - Пит ускоряет шаг и вырывается вперёд, а я всё так же остаюсь стоять посреди коридора, ошарашенная его реакцией. Отойдя от меня на несколько метров, он поворачивается и с улыбкой произносит: - удачной охоты. Я киваю удаляющейся спине напарника. Обида и непонятная горечь застят глаза и тяжело оседают на языке, мешая сказать хоть что-нибудь. Он знает, что нужно мне, но что нужно ему? Он никогда не скажет, даже если я захочу это узнать. Я так же молча смотрю ему вслед, пока, наконец, его силуэт не теряется за очередным поворотом серого коридора. И тогда я вдруг понимаю, что сейчас в Тринадцатом нет человека более одинокого, чем Пит Мелларк. С наслаждением вдыхаю пропитанный лёгким морозцем воздух. Шелест пожухлых листьев отдаётся в ушах полузабытой, милой сердцу музыкой. Задыхаясь в ловушке из бетона и искусственно-жёлтого света, я и не думала, что так соскучилась по просторам леса. Облетевшие верхушки деревьев о чём-то переговариваются, качаясь в вышине под порывами ветра, словно приветственно кивают мне. Я едва сдерживаюсь, чтобы не кивнуть им в ответ, но вот улыбка сама собой проступает на губах. Пальцы машинально поглаживают гладкое дерево рукоятки простенького охотничьего лука; выдавая мне его, начальник арсенала намекнул, что врачам всеми правдами и неправдами удалось вернуть Бити к жизни, и изобретатель из Третьего с головой погрузился в разработку всё нового и нового оружия. Что они сказали ему? С содроганием понимаю, что врачи и психологи Дистрикта-13 едва ли пощадили сокровенные чувства Летира, скорее уж они сделали упор в своей своеобразной «терапии» именно на то, что больше всего терзало его. Я не верю им. Никому из них: ни врачам, ни тренерам, ни Плутарху, ни, конечно, Альме Койн. Они изначально рассматривали Победителей только как оружие, элемент давления на Капитолий и влияния – на дистрикты. Интересно, куда же пропал золотоволосый, но такой безжизненный Финник Одэйр? С того дня, когда его и Бити доставили в Тринадцатый, мы ни разу не видели его даже в столовой. Признаться, мне даже страшно встречаться с ним, как и с Бити, но здравый смысл подсказывает мне, что командование Сопротивления вызволило их и приютило нас вовсе не затем, чтобы холить наши душевные раны. Сперва я думала, что Пит пойдёт со мной, ведь Койн отпустила меня на охоту, положившись на его слово. Впрочем, лес – не лучшее место для моего напарника. И потом, это замечательная возможность проверить, насколько я дорожу его обещаниями, насколько буду верна им, насколько я дорожу…им самим. Каждый мой промах непременно отразится на Пите, а это замечательный повод быть паинькой. Поэтому я крадусь по ковру из бурых листьев, прислушиваясь к звукам леса, сжимаю в руках лук и заготовленную стрелу и не думаю ни о чём, кроме добычи. - За тобой сложно угнаться, - задорный голос Гейла заставляет меня подпрыгнуть на месте. Недоверчиво оглядываюсь: не верится, что его вот так запросто выпустили прогуляться в лес, тогда как мне пришлось отвоёвывать у Койн своё право на это. Но вот он, настоящий, стоит и улыбается, сверкая белыми зубами, сжимает в руках точно такой же лук, как у меня, а за плечами у него – точно такой же колчан с такими же стрелами. Будто и не было никакого побега, а, может быть, даже и Игр, и мы снова встретились в лесу за границей Двенадцатого. - Как тебе это удалось? - Отпросился у Боггса, - Гейл хихикает, прочитав удивление на моём лице, - мой, а в скором будущем, полагаю, и твой командир. Пообещал присмотреть за тобой. - Нечего за мной присматривать, - недовольно бросаю я и продолжаю свой путь. Похоже, Гейлу действительно ничего не стоило заполучить эти мгновения свободы. Впрочем, ведь это я – Сойка-пересмешница, а не он. Птица, а птице полагается клетка – золотая ли, бетонная ли. Пригибаюсь к земле, завидев пару до срока перелинявших к зиме кроликов. Для разминки пойдёт; натягиваю тетиву, прислушиваюсь к тонкому пению летящей стрелы и победно улыбаюсь, когда наконечник прошивает шкурку зверька. Второй кролик беспокойно прядает ушами, косит бусину глаза на своего уже мёртвого товарища, и вот вторая моя стрела следует за первой. Едва слышный металлический звон режет ухо, когда стрела Гейла сталкивается в полёте с моей, отталкивает её с нужной траектории и пронзает тельце кролика. - Это нечестно! – забыв о главном правиле охоты, вскакиваю я. Друг давится беззвучным смехом, прижимает палец к губам. - Всю добычу распугаешь, Кискисс. Спустя некоторое время мне удаётся взять себя в руки и справиться с гневом. Охота превращается в настоящее состязание, но это именно то, чего мне так не хватало в последнее время. Мою жизнь до Голодных Игр тяжело назвать лёгкой и весёлой, но после нашего с Питом возвращения, несмотря на всю внешнюю устроенность и лоск, наведённый Капитолием, всё стало ещё хуже. Никогда я не думала, что смогу скучать по временам, когда мне приходилось вставать до рассвета и с риском для жизни или хотя бы свободы отправляться на охоту, а после продавать добычу в Котле, чтобы моей семье было, что есть на ужин. Но, вкусив сытой жизни в капитолийской мышеловке, я понимаю, что самым ценным в той, исчезнувшей жизни был чуть горьковатый вкус свободы. Мы охотимся самозабвенно, и вскоре наши сумки доверху наполняются птицей и дичью. Сегодня в Тринадцатом будет настоящий пир. Довольные и уставшие, мы усаживаемся отдохнуть на вызолоченной солнцем опушке. Я позволяю Гейлу обнять себя, а сама устраиваю голову у него на плече. Здесь, где за нами не наблюдают любопытные глаза окружающих, я могу позволить себе сделать попытку сблизиться с ним. Осторожно, ощупью, я бреду по этой скользкой тропке: слишком свежа ещё обида в его сердце, слишком неуверенна я в своих чувствах. Много месяцев я пыталась смириться с мыслью, что единственным мужчиной в моей жизни будет Пит, и теперь, хоть ложь больше не тяготит мою душу, мне всё же придётся какое-то время привыкать к тому, что теперь я вольна выбирать. Так мы и сидим, деля между собой морозный воздух, стараясь не думать о том, что отпущенное нам время истечёт уже так скоро. Внезапно Гейл настораживается – я чувствую, как напрягается его сильное тело, а руки, обнимающие меня, вдруг становятся каменно-тяжёлыми. - Слышишь? – хрипло шепчет он. Отрицательно качаю головой, но всё-таки напрягаю слух и через какое-то время могу различить глухой низкий рокот, от которого, кажется, вибрирует воздух вокруг. Вопросительно смотрю на друга, и нахожу в его глазах отражение своего недоумения. Вдруг оно сменяется неподдельным ужасом; Гейль вскакивает на ноги и рывком поднимает с земли меня. Он увлекает меня к входу в катакомбы Тринадцатого, забыв о брошенной на листве сумке с охотничьими трофеями. - Гейл, добыча! – дёргаю его за руку, пытаясь остановиться. – Что такое?! Он не останавливается, тащит меня вперёд. - Слышишь?! – он указывает пальцем свободной руки на голубое небо над нами. Действительно, неясный шум становится всё громче, но источник его по-прежнему неразличим. – Это планолёты, Китнисс! Наверняка это планолёты Капитолия, потому что наши не покидали ангаров. Теперь ты понимаешь? Прежде, чем меня настигает страшная догадка, я успеваю удивиться осведомлённости Гейла о военной обстановке в Тринадцатом. Теперь уже меня не нужно уговаривать или тащить: я перехожу на бег, обгоняю Гейла и сама тороплю его. Мы вваливаемся в ближайшие ворота бункера за миг до того, как караульные захлопнут их. Лёгкие саднит от неровного дыхания и нехватки воздуха, перед глазами пляшут разноцветные пятна, барабанные перепонки разрывает надсадный вой сирены. Колонны перепуганных людей с каждой секундой заполняют коридоры, все они слаженно движутся вниз, туда, где их ждёт укреплённое бомбоубежище. Вырываю руку из ладони друга, но он успевает схватить меня за шиворот. - Куда ты?! – орёт он, перекрикивая общий шум, от которого того и гляди лопнет голова. – Нам нужно спуститься вниз! - Я должна найти Прим! И Пита! С этими словами я снова высвобождаюсь из рук Гейла, но он снова останавливает меня, теперь уже перехватив поперёк туловища. Наотмашь, не глядя, бью его – извиниться я успею потом, когда этот ад отступит. Но Хоторн не прекращает своих попыток – напротив, он настойчиво тянет меня в укрытие, внимательно следя за толпами. - Да отпусти же ты меня! - Китнисс, - он встряхивает меня, осторожно сводя вниз по ступенькам, - наш уровень уже спустился. Они уже там. Ему приходится повторить это несколько раз, чтобы я перестала трепыхаться в его руках, как птица, пойманная в силок. Мы оказываемся в бомбоубежище вместе с последними жильцами Тринадцатого – военными и медиками, которые по уставу покидают верхние уровни дистрикта последними. Массивные тройные двери с лязгом закрываются, на миг оставляя десятки людей в кромешной тьме. Испуганный крик поднимается вверх, но захлёбывается, когда тускло засвечивают лампы по стенам, разгораясь всё сильнее и сильнее. Из громкоговорителей доносится спокойный голос Президента Койн: - Дистрикт-13 подвергся массированному обстрелу со стороны военно-воздушных сил Капитолия. Каждый из вас должен занять в убежище места, пронумерованные согласно номеру вашего отсека. Все коммуникации работают в штатном режиме. Просим вас соблюдать спокойствие и по мере возможностей помогать тем, кто рядом. Сильный, ровный голос Койн, кажется, отрезвляет и успокаивает многих. Интересно, эта женщина вообще когда-нибудь волнуется? Люди расходятся по своим местам, в узких проходах становится просторнее, и мы с Гейлом практически без труда находим свои семьи. Прим бросается ко мне, стоит мне показаться на пороге крошечной комнатушки, отгороженной от остальных тремя тонкими стенками и серой занавесью вместо двери. - Я так волновалась! – щебечет сестра. - Не стоило тебе ходить на охоту, - мама беспокойно вглядывается мне в лицо. – Что, если бы вы не успели? – она вздрагивает и зябко обнимает себя за плечи, закрываясь от страшных картинок, которые ей подсовывает воображение. Я шагаю к ней, натягиваю улыбку, обхватываю её руками за талию. Прим ластится к нам, прижав к груди своего противного кота. Над нашими головами трещит и бушует месть Капитолия. Даже крепкие стены убежища вибрируют под страшными ударами, но в огромном помещении, разделённом на бесчисленные отсеки, по-прежнему светло и сохраняется какое-то подобие спокойствия. Когда первый испуг отступает, я решаюсь покинуть нашу импровизированную комнату и оправиться на поиски Пита и его семьи. Под ложечкой противно сосёт: пока я не увижу его сама, я буду сомневаться в том, что он спасён. Крадучись между колышущимися занавесками, за которыми продолжается жизнь, я вслушиваюсь в гудение голосов. За одной из занавесей я нахожу мрачного Хеймитча, машу ему рукой и следую дальше. Он, кажется, что-то говорит мне вслед, но я не останавливаюсь, пока в щели одной из занавесок не различаю голубоглазое и светловолосое семейство Мелларк. Пит о чём-то беседует с братьями, и впервые с момента, как за моей спиной закрылись бронированные двери, я осознаю, что он даже не поинтересовался, здесь ли я, или бомбы настигли меня ещё в лесу. Обида скребёт по сердцу, я уверена, что этому можно найти объяснение, но даже не стараюсь оправдать Пита. Неслышно ухожу, пробираюсь к себе в отсек; если ещё десять минут назад я страстно желала увидеть напарника, то теперь хочу оказаться как можно дальше от него. Нам приходится оставаться в бункере в течение ещё полутора суток, пока командование Тринадцатого не оценит разрушения и не проверит сохранность коммуникаций. Всё тем же бодрым голосом Койн сообщает, что Капитолию почти не удалось нанести вред дистрикту, если не считать нескольких теплиц и подсобных помещений, и в следующую же минуту двери бункера открываются, выпуская истомившихся людей. Я не успеваю подняться в наш отсек, как адъютант Плутарха сообщает, что мне и Питу велено тотчас прибыть в Штаб. Неохотно плетусь за ним, не понимая, чего мне не хочется больше: слушать высокопарные речи Президента или же видеть Пита. За всё то время, что мы провели в бомбоубежище, мы ни разу не виделись с ним: он не зашёл к нам, а я всё время отлёживалась на койке, пользуясь отсутствием тренировок. Но у дверей Штаба мы сталкиваемся с ним нос к носу, и теперь уже избегать друг друга не получается. - Ты не зашёл, - не могу дольше сдерживать обиду, царапающую горло невысказанными словами. Пит поднимает на меня свои пронзительно-голубые глаза и почему-то улыбается. - Не хотел беспокоить. - Меня или себя? Кажется, тебе было всё равно… Он морщится и перебивает меня. - Я знал, что с тобой всё хорошо. Гейл бы не позволил тебе погибнуть, - от уверенности, звучащей в его голосе меня бросает в краску. Почему-то мне отчаянно хочется, чтобы он не знал, что Гейл был со мной на охоте. Нужно что-то сказать, но я только бестолково открываю и закрываю рот, пытаясь ухватить за хвост ускользающие мысли. - Идём, - Пит подталкивает меня вперёд. – Нас ждут. Штаб гудит растревоженным ульем, на лицах военных написана мрачная тревога. Я отношу это на счёт недавнего налёта, но мне приходится усомниться в этом, когда зажигается огромный, во всю стену, экран. - У нас послание от Капитолия. Мы подумали, вам тоже стоит это увидеть, - Койн поднимается со своего места и жмёт кнопку пульта. На экране проступают первые очертания серых зданий под серым небом. Кричаще-яркими пятнами на мрачном фоне выделяются только штандарты Капитолия, развешенные повсюду. Мне требуется несколько секунд, чтобы различить в погружённых в дымку линиях Дом Правосудия Дистрикта-12, лавки, окружающие главную площадь дистрикта. Посреди площади скелетом высится виселица, появившаяся в Двенадцатом вместе с новым главой миротворцев. Наконец, я вижу последний штрих этой картины ужаса: людей. Кажется, они согнали на площадь всех жителей Двенадцатого. На лицах несчастных написан настоящий животный страх, а над площадью стоит такая звенящая тишина, что кажется, будто в дистрикте не осталось ни одного живого существа. - Именем Капитолия повелеваю! – оглушающе-громкий голос рвётся из динамиков на площади, кажется, прорывается даже в Штаб Тринадцатого, и я подавляю в себе желание зажать уши руками. – В наказание за дерзость Победителей Двенадцатого, Китнисс Эвердин и Пита Мелларка, а так же Хэймитча Эбернети, пренебрёгших милостью Капитолия и решившихся на побег, приговорить к расстрелу двадцать жителей, подозревающихся в мятеже, пятнадцать виновных в подстрекательстве и саботаже приговорить к повешенью, сорок пять – подвергнуть порке за мелкие нарушения, - далее следует список из восьмидесяти фамилий, чтение которых прерывается горестными криками и плачем. Закончив, бесстрастный голос снова принимается угрожать: - комендантский час ужесточается. Работа в шахтах прекращается до особого распоряжения. Жителям дистрикта запрещается собираться в группы более четырёх человек. Раздача продуктовых наборов приостанавливается. Все нарушения порядка будут караться согласно законам военного времени. В комнате стоит оглушающая тишина, словно ужас, царящий в Двенадцатом, просочился и сюда. Кто-то торопится выключить запись, но мы всё ещё успеваем услышать рокочущий звук автоматной очереди, захлебнувшийся могильной тишиной. Силы покидают меня, ноги подкашиваются, но стоящий рядом Пит успевает подхватить меня. Бросаю на него беглый взгляд: лицо напарника белее мела, глаза лихорадочно блестят гневом и яростью. - Это из-за нас, - шепчу я. Он не отвечает, но я знаю, что он думает то же. - Когда это произошло? – Пит обращается к Койн. - Мы думаем, как раз тогда, когда они на нас напали, - задумчиво говорит она. – Двойной удар. Сноу, - она ухмыляется, - всегда знал толк в такого рода штучках, - в её голосе звучит неприкрытая ненависть. – Хуже всего то, что это всё здорово настроит народ Панема против вас. Уверена, эта запись будет транслироваться на все дистрикты, и, конечно, в часы обязательного просмотра. Тем самым Сноу даёт понять, что каждый, кто последует за Сойкой-пересмешницей, жестоко поплатится. Это значительно усложняет нам задачу. Я рвусь из рук Пита, но он не пускает меня. В эту минуту я больше всех на свете ненавижу эту женщину, которая жалеет погибших лишь потому, что они усложняют ей дорогу к победе. Кажется, я ненавижу её даже больше, чем Сноу. - И только это вас беспокоит?! – выкрикиваю я. Она останавливает на мне пристальный взгляд, но ни один мускул на её лице не дрогнет. - Конечно, нет. Меня беспокоит то, мисс Эвердин, что вы растрачиваете весь свой запал на тех, кто вашими врагами не является. Это война, мисс Эвердин, и жертвы неизбежны, но только от вас зависит, как долго продлится эта война и сколько жизней она унесёт. Сейчас мы отброшены назад, но это значит лишь то, что нам придётся поработать вдвое больше, чтобы вернуть себе прежние позиции. Предлагаю начать прямо сейчас, пока гнев в вас ещё не улёгся. Нас с Питом ведут наверх, к выходу из Тринадцатого. Мы беспокойно переглядываемся, застигнутые врасплох, не понимающие до конца, что всё-таки происходит. Вокруг нас суетится девушка немного старше меня, похоже, капитолийка: левый висок у неё выбрит, по гладкой коже змеится тонкая вязь замысловатой татуировки. Она наскоро представляется и представляет нам свою съёмочную группу, сплошь состоящую из капитолийцев, и суёт нам в руки карточки наподобие тех, что писала во время Тура Победителей Эффи. Когда мы оказываемся на поверхности, солнце беспощадно бьёт в глаза, и на какое-то время мы все ослеплены. Немного привыкнув, я понимаю, что мы стоим посреди огромной воронки, а вокруг громоздятся обломки камней, которые были прежде верхним слоем массивных укреплений Тринадцатого. Камни покрыты тонким белым налётом, и я успеваю удивиться тому, как рано и неожиданно выпал снег, но тут понимаю, что это не снег, а розы. Белые розы, так любимые Президентом Сноу. Такие же цветы украшали нашу студию во время финального интервью после Голодных Игр. Это напоминание и предупреждение: он знает, где мы, он знает, что мы делаем, и я не поручусь, что Сноу не может проникнуть в наши мысли. Я чувствую, как подступает истерика, и как-то отстранённо думаю о том, в какой ярости будут Крессида и Плутарх, и сама Койн, когда я испорчу им съёмку. Но тут Пит берёт мои руки в свои, и дрожь понемногу отступает. Ему тоже не по себе, но он лучше себя контролирует и разозлён не на шутку. Только он готов обернуть свою ярость против Капитолия, а я – только против себя самой. - Китнисс, - он чуть встряхивает меня, заставляя посмотреть ему в глаза, - мы должны сделать это. Должны, наконец, дать отпор Сноу. Пока хотя бы так. Но мы должны показать людям, что мы свободны – здесь и сейчас – и готовы поделиться с ними этой свободой. Но ничего в этой жизни не даётся просто так – особенно свобода. А я уже забыла, как искусно он может лгать. Никто в Тринадцатом не свободен – и меньше всего мы. Но никто за пределами этого дистрикта не должен этого знать. Они должны поверить, что мы можем поделиться с ними чем-то ещё, кроме боли. Мы послушно отчеканиваем все требуемые от нас слова, и, кажется, полученная нами встряска действительно отражается на наших лицах и наших речах: Крессида восторженно хлопает в ладоши, а после одобрительно похлопывает нас по спинам. Когда гаснет огонёк камеры, я зачем-то подбираю белоснежный цветок из-под ног. Лепестки розы идеальны на ощупь, изогнутые линии плавные и мягкие, но всё же что-то в этом цветке не так. Принюхавшись, я с ужасом отшатываюсь: белые лепестки источают жуткий металлический запах крови.