Искра

Закройте боль в тюрьму гортани Дрожащим комом тишины, В которой горький вкус вины И скрип избитых оправданий Духовниками стать должны. (с) Егор Воронов «La douleur»

Первым, что я вижу, проснувшись, оказываются голубые, как небо, глаза Пита. Он быстро отводит взгляд, чтобы не казалось, будто он вот так уже некоторое время разглядывает меня, беззастенчиво пользуясь тем, что я сплю. Но я понимаю, что именно этим он и занимался, и румянец обжигает щёки. Молчание между нами затягивается, становясь с каждой секундой всё тяжелее – будто и не было ночью своеобразного единения измотанных кошмарами душ, общего чувства вины и безысходности. И я стремлюсь разбить его, потому что понимаю, что его ледяная холодность с каждым мгновением всё больше поражает наши с Питом отношения, грозя вновь превратить их в безрадостное существование бок о бок двух загнанных в ловушку глупцов. - Хорошо спалось? – уголками губ улыбаюсь я. Пит отзывается мгновенно: - Никаких кошмаров. - У меня тоже. Я же говорила. Улыбка сползает с губ с сигналом подъёма, но я понимаю, что он же и спасает нас от неловкости, что вот-вот могла бы наступить. Нам с Питом ещё только предстоит взрастить ту дружбу, то тепло и доверие, которые были между нами до тех пор, пока Капитолий и Тринадцатый не вмешались в наши судьбы столь жестоко. Пит выбирается из-под одеяла, не промолвив больше ни слова, и так быстро, словно стремится сбежать. Проведя ночь в спокойствии, я чувствую себя отдохнувшей, какой не чувствовала себя уже очень давно. Прислушиваюсь к тому, как в душе шумит вода, и сворачиваюсь калачиком, позволяя себе подремать ещё пять минут. Рука касается подушки, на которой спал Пит – ткань примята, и в складках ещё хранится тепло. Кажется, я в самом деле проваливаюсь в сон, из которого меня вырывает настойчивый голос парня: - Я не смогу выиграть эту войну в одиночку, пока ты отсыпаешься, - и, несмотря на всю серьёзность произнесённых слов, я улавливаю улыбку в этих словах; Пит говорит с мягкой беззлобной иронией, какой я уже давно от него не слышала. Того, чего я боялась больше всего, не произошло: под бронёй, которую моему напарнику дал Тринадцатый, ещё можно отыскать того Пита Мелларка, который поделился хлебом с нищей девчонкой и не хотел никому причинять вреда, даже ради собственного выживания. И от осознания этого моё сердце ликует. Потеряй я этого Пита, я уже не смогу спастись никогда. Со дня нашей свадьбы мы с Питом ежедневно покидали отсек вместе, вместе шли на завтрак, демонстрируя всему дистрикту полное единение душ, сердец и умов, но сегодня впервые с того злополучного дня мы на самом деле чувствуем нечто подобное. Напряжение, конечно, ещё сохраняется, и ни один из нас не забыл ни о том, какие роли мы играем во всей этой истории, ни о том, что мы испытываем друг к другу, но говорить мне с Питом не в пример легче, чем накануне. Стоило ему подвергнуть себя смертельной опасности, чтобы я поняла – возможно, не до конца – что ощущает Пит, когда его терзают его кошмары. Остаться без него в этом мире… невозможно даже представить что-то подобное. Несмотря на то, что я не могу ответить ему взаимностью, я совершенно отчётливо осознаю, что мир без Пита потеряет свои краски и своё тепло; быть может, не полностью, ведь у меня останутся Прим и Гейл, мама и Хеймитч, но что-то обязательное, что-то, что делало эту и без того не слишком радостную жизнь чуточку лучше, уйдёт безвозвратно. Мне странно чувствовать что-то подобное и не быть влюблённой, и потому мои же собственные чувства кажутся мне неискренними. Словно я слишком хорошо вжилась в роль, и от того мне так легко. Задумавшись над этим, я примолкаю и немного отстраняюсь от мужа, когда мы достигаем столовой, несмотря на то, что за нами наблюдают десятки глаз. От Пита это не укрывается, и он сперва хмурится, а затем едва заметно трясёт головой, словно отгоняя что-то от себя. Неприятные мысли? Сомнения? Надежду, пробудившуюся под действием моих неосторожно ласковых слов? И вот он уже такой, каким был многие дни до этого: несколько отстранённый, немного хмурый и очень сосредоточенный – ни единого лишнего слова, ни единого необдуманного жеста. Он заботливо приносит мне завтрак, и я, перенимая из его рук поднос, случайно касаюсь его пальцев, от чего ещё больше стушёвываюсь, но Мелларк словно бы ничего и не замечает. Всё снова идёт не так, и сегодняшнее освещённое нашей дружбой утро кажется невообразимо далёким, как будто после него мы прожили целую жизнь. Весь завтрак я чувствую на себе пристальный взгляд Гейла – должно быть, я выгляжу сейчас как-то по-иному, не так, как прошлым вечером. Или это просто спокойный ночной сон так сильно изменил меня? Украдкой смотрю на Пита – нет, он выглядит, как и всегда, улыбается кому-то, с кем-то за соседним столом перебрасывается несколькими беззвучными словами. Но кое-что изменилось и впрямь: сегодня он сидит немного ближе ко мне, его локоть едва ощутимо касается моего; до вчерашнего вечера Мелларк старательно избегал какого-либо тактильного контакта, если только того не требовали съёмки. Возможно, и это не ускользнуло от Хоторна, ведь у него острый взгляд стрелка и охотника. Раздражённо передёргиваю плечами, не заботясь о том, увидит ли Гейл это движение и как расценит его: его злит любая мелочь, указывающая на малейшую близость между мной и Питом, чтобы удовлетворить Гейла, я должна бы и вовсе не говорить с напарником. Придётся ему уразуметь, что это просто-напросто невозможно. Залпом допиваю свой «чай» и, грохнув пластиковый стаканчик на поднос так, что остальная посуда жалобно дребезжит, я поднимаюсь с места. - Китнисс?.. – светлые брови Пита взлетают вверх, когда он недоумённо смотрит на меня снизу. - Через пятнадцать минут занятия по разминированию, - я запоздало сверяюсь с расписанием, синеющим на руке. – Не хочу опоздать. - Ты решила прославиться на весь Тринадцатый своей пункту… - оборвавшийся смешок Пита несётся уже мне в спину, когда я демонстративно быстрым шагом прохожу между столами. Не сбавляя скорости, внушённой мне злостью на обоих парней, я почти добегаю до аудитории, в которой проходят занятия по обезвреживанию ловушек и разминированию. Безусловно, никого ещё нет, да и сам кабинет закрыт. Перед глазами встаёт смеющееся лицо Пита. Он бы и впрямь беззлобно подтрунивал бы сейчас надо мной – сегодня у него хорошее настроение, какого не было уже давно. А вот Гейл, напротив, с каждым днём всё больше мрачнеет; ревность, которой он не может дать выхода по причинам чётко выстроенной линии пропаганды, сжигает его изнутри. Не знаю, давала ли я на самом деле ему повод надеяться. Может быть, тогда в Двенадцатом, когда я поцеловала его перед тем, как мы задумали побег… Ни до, ни после не было больше ничего, кроме нескольких брошенных неосторожно «если» и «может». Меня тянуло к Гейлу… И иногда теперь, когда он улыбается или смеётся, и искорки вспыхивают в его глазах, расцвечивая ненастную серость… Гейл очень привлекателен и очаровывает легко. В нём, как и во мне, есть что-то тёмное, чего никогда не было и не будет в Пите. Это нас роднит, но и разделяет тоже: слишком вспыльчивые, мы беспрестанно схлёстываемся из-за любой мелочи. Возможно, если бы не Игры, не появление в моей жизни Пита в качестве неотъемлемой её части, однажды я решилась бы открыть сердце Гейлу. Теперь, чтобы расставить все точки над «i», нужно ждать конца войны, который освободит нас с Питом друг от друга. Хочет ли он этой свободы? Мне и думать об этом больно, особенно когда я вспоминаю блеск его глаз сегодняшним утром. Больно и стыдно от того, что я не могу смотреть на него так же, от тогою что мой взгляд нет-нет – да и обращается к Гейлу, чтобы удостовериться в том, что он не видит того или иного движения, взгляда, слова. Когда-то слова Хеймитча сильно задели меня, но с каждым днём, проведённым в Тринадцатом, я всё больше удостоверяюсь в одной непреложной истине: я недостойна Пита. С Гейлом проще, много проще, с ним я не так сильно ощущаю собственное несовершенство. И, как бы предательски это ни звучало, с Гейлом я, вероятно, была бы счастливее. Тихие шаги выдают приближение Хоторна. Поняв, что не остался незамеченным, он усмехается. Подходит ближе и присаживается рядом со мной. - Всё хорошо, Кискисс? – с виду он расслаблен, но в голосе проскакивает настороженность. На секунду отворачиваюсь, желая скрыть усмешку: неужели он полагает, что я так плохо его знаю? Я ведь даже знаю причину… Но всё же спрашиваю: - Да, а что? Хоторн вздыхает. - Ты сегодня выглядишь… немного иначе. Не так, как обычно. Пожимаю плечами и коротко поясняю: - Выспалась. Остальное Гейлу знать нежелательно. Я чувствую угрызения совести от того, что невольно обманываю его, тогда как обещала всегда быть честной с ним. И всё же эта моя правда не принесёт никому добра, а Гейлу уж точно не принесёт успокоения. Стоит только заикнуться о сегодняшней ночи – и придётся рассказать о Туре Победителей и всех тех ночах, когда мы с Питом становились друг для друга единственным спасением от кошмаров. Но Гейл, конечно же, не поймёт, никто не поймёт, если не знает, что такое ночь за ночью не спать, пытаясь удержаться на краю кошмарного марева и не рухнуть туда с головой. Хеймитч, возможно, мог бы понять – ведь Хеймитч и сам засыпает с остро отточенным ножом в руках. Но Хеймитч, если я ему расскажу, прибавит скабрезную ухмылочку и многозначительный взгляд, который непременно выведет меня из себя, или попросту станет ворчать. Эффи… Эффи знала, хоть и не одобряла, она была единственной, кто застукал нас с Мелларком в одной постели, однако эту тайну она унесла с собой в могилу. Поэтому наши ночи останутся тайной для всех. Следующие несколько минут мы с Гейлом проводим в молчании. Обычно молчать в обществе друг друга для нас не составляло труда – мы привыкли к этому на охоте, где малейший неосторожно оброненный звук мог лишить нас добычи. Но сегодня это молчание гораздо более тягостное, чем когда-либо раньше. Мой друг явно ищет повод заговорить, но почему-то не находит его, я же боюсь вымолвить хоть слово, чтобы не солгать ему ещё больше. Вынырнувшая из-за поворота коридора компания серой молодёжи разбивает тишину невнятным многоголосым гомоном. Пит тоже среди них – абсолютно свой, любимец толпы. От моего взгляда не укрывается, как на секунду искажается лицо Гейла при виде светловолосой макушки в этой толпе. Он тоже знает многих и со многими из этих юношей и девушек он дружит, однако это Питу они внимают, как некоему божеству. Повинуясь взглядам своих спутников, мой муж подходит как можно ближе и неожиданно даже для меня целует меня в макушку. Улыбка сама собой растягивает мои губы, рождённая этим нежным стремительным жестом. Краем глаза я вижу, что Гейл тоже натянуто улыбается Питу, играя на потеху зрителям роль добродушного, счастливого за молодых супругов кузена Огненной Китнисс. В голубых глазах Пита проскальзывает раздражение. Сперва я думаю, что его вызвал Гейл, но, посмотрев, как Мелларк словно нехотя отвечает другим, кто пытается втянуть его в шутливую беседу, я понимаю, что он раздражён сложившейся вокруг нас ситуацией. Ему всегда претила ложь; ещё больше претит ему то, что его самая искренняя правда породила самую болезненную, самую отвратительную ему ложь, которая, к тому же, одна ещё сохраняет наши жизни. И то, что весь Тринадцатый, весь Панем, быть может, принимает за чистую монету Пита-мужа, Пита-бойца, ему отвратительно. Может быть, он и намного сдержаннее Гейла, но взорваться может и он. И, кажется, он к этому уже невероятно близок. Ситуацию спасает Линора – юркая, маленькая, коротко стриженная женщина, наш инструктор по разминированию и ликвидации ловушек. Она производит впечатление столь лёгкого существа, что, вероятно, ни одна мина на свете не среагирует на неё. Так это или нет, но равных Линоре в искусстве установки и обхождения смертоносных ловушек нет. Она сама родилась в Тринадцатом, но её отец был инженером на службе у Капитолия, создателем многих ужасных его орудий. Его казнили много лет назад за попытку сбежать, но до этого он сумел переправить в Дистрикт-13 беременную жену, а с нею – большинство своих чертежей. Почти наверняка Капитолий после того пересмотрел многое из своего оружия, но и такие знания лучше, чем ничего. - Так-так, и вы, миссис, на месте, - первым же делом Линора обращается ко мне, заставив меня покраснеть. – Польщена. Инстинктивно отступаю назад, прячась за мужа. Линора окидывает нас взглядом и усмехается. Мне кажется, что она невзлюбила меня за то, что за мной числилось слишком много пропусков – а какой учитель не любит прилежных учеников? Но отрицать,что не многим её дело даётся лучше, чем мне, не может даже она. Справедливости ради нужно заметить, что Линора – одна из немногих в Тринадцатом, кто не поддался обезоруживающему обаянию Пита и стал судить Мелларка по его успехам, а разминирование – не его сильная сторона. Следующие два часа проходят в окружении мин устрашающего вида и ловушек, внешне куда менее опасных, но отнюдь не таких по сути своей. Но, если у меня всё более или менее получается, то у Пита дела обстоят куда хуже. - Давай помогу, - вообще-то Линора не одобряет такую помощь, считая, что тем самым мы лишаем своих товарищей возможности научиться самим, но всё же лучше объяснить и показать, как правильно, чем потом, в условиях настоящего боя наблюдать за гибелью человека. Я подсаживаюсь к мужу, осторожно беря проводки из его рук. Конечно, всё в этой комнате – муляжи, которые никому не причинят вреда, но в случае ошибки каждое из устройств отзывается слабым разрядом тока, словно напоминая о том, что на поле боя всё будет куда серьёзней. Пит сконфуженно улыбается, уступая. - Остаётся надеяться, что «несчастному влюблённому», - он ловко передразнивает кого-то из капитолийских дикторов, - простят двойку по разминированию. Мои пальцы будто сами собой раскручивают проволоку, удерживающую крошечный взрывной механизм. Движения, отточенные за годы установки силков, натягивания тетивы, борьбы с электрическим забором Двенадцатого, лишь стали ещё более механическими за время занятий с Линорой. Я не задумываюсь о них, но где-то в подсознании упорно бьётся мысль: одно самое крохотное неверное движение несёт смерть. - Мы больше не «несчастные влюблённые», - напоминаю я Питу, - а счастливые молодые бойцы за новый Панем, - официоз речёвок Тринадцатого делает мои слова сухими. – А это тебе нужно не ради похвал Линоры, а для того, чтобы выжить. - Не думаю, что когда-нибудь смогу научиться, - он поднимает руки и придирчиво рассматривает свои большие ладони, длинные сильные пальцы. – Руки булочника, - заключает Мелларк. – Хороши, чтобы месить тесто, но для такой тонкой работы… - отрицательно качает головой, снова кладёт руки на стол. Что-то внутри меня оборачивается маленькой колючей льдинкой от того, как обречённо прозвучали его слова. Быть вдовой Пита Мелларка здесь не менее почётно, чем его женой. Я мелко вздрагиваю – так живо звучат в моём сознании сказанные им вчера слова. Одна ночь ничего не изменила, и, я уверена, Пит по-прежнему так думает, просто не произносит это вслух. - Ты должен, - отрезаю я, и это выходит почти грубо. - Тогда я буду держаться поближе к тебе, - словно не замечая моей грубости, Пит ослепительно улыбается мне, и я, несмотря на злость и страх за его жизнь, не могу сдержать ответной улыбки. - Если уж вы поженились, то это ты должен защищать её, Мелларк, а не она тебя, - голос Гейла, раздавшийся над нами, сочится холодом и презрением. – Или я неверно понимаю суть брачных клятв? – да он разве только зубами не скрежещет от досады! - Гейл… Пит поднимает голову. - Я всегда отдавал должное храбрости Китнисс и никогда не говорил, что сам ею отличаюсь, - он говорит это достаточно громко, чтобы могли услышать другие, не таясь. Я прикусываю губу, чтобы не предостеречь его, однако предупреждающе кладу руку на его запястье. Нельзя заставлять Пита лгать всегда и во всём, однако… - Это другие говорили обо мне. - Тогда как же ты выжил на Арене? – надменно осведомляется мой друг. Едва сдерживаюсь, чтобы не осадить Гейла. Но ему всё же не удаётся вывести мужа из себя. Тот лишь пожимает плечами. - Тебе понравится ответ, Хоторн: я хорошо прятался, а потом явилась Китнисс и спасла меня, заставила меня бороться. Кажется, даже Гейл при всём гневе, клокочущем в нём, ошеломлён и растерян: не каждый, ох не каждый вот так прямо заявит о вещах, отнюдь не красящих его, почти распишется в собственной трусости. Хотя Пит не трус, и Гейлу это отлично известно. Всё остальное ему тоже известно. С чего бы ему снова цеплять Мелларка, ссориться на виду у преподавателя и молодых солдат Дистрикта-13? Ответ слишком очевиден и слишком непригляден для меня. - Ты прав, храбрости тебе недостаёт, - наклонившись низко-низко, так, чтобы слышали лишь Пит да я, говорит Гейл, - в противном случае ты бы отпустил Китнисс, рассказал всем правду. Уверен, есть и другие способы выиграть войну. Лицо Пита судорожно дёргается, темнеет. Будь он менее сдержан, хуже вышколен Капитолием, а затем Альмой Койн, вероятно, он ударил бы Гейла. А мне просто не верится, что мой друг произнёс эти слова – человек, который не хуже нас с Питом знает, через что мы прошли и проходим до сих пор. Я словно впервые смотрю на Гейла и не узнаю его. - Я не меньше других хочу этого, поверь, - от его слов почему-то щемит сердце. - Не могу, - язвит Гейл, - уж поверь. Пит переводит взгляд с Гейла на меня. - Ты можешь обратиться к Койн и попросить её пересмотреть эту идею, можешь не подчиниться, можешь поспорить с ней, но я ничего этого делать не буду, считаешь ты меня трусом или нет, Хоторн, - он говорит спокойно, но взгляд его мечет молнии. - Трус! - Гейл! Но Мелларк и ухом не ведёт, словно этот оскорбительный окрик вовсе не коснулся его. Он поясняет, терпеливо, как несмышлёному ребёнку – чем ещё больше бесит Гейла. - Наши жизни не ценны для Койн просто потому что мы – это мы. Не ценнее, во всяком случае, чем жизни других солдат. Для неё ценно лишь то, что мы можем дать Тринадцатому и лично ей. Надежда, улыбки, громкие речи, красивая легенда. Ложь… Без этого мы всего лишь пустышки, которые можно выбросить легко и без сожаления. Он смолкает, и никто из нас не отваживается заговорить. Взгляд Гейла наливается яростью, он хочет спорить, может быть, пустить в ход силу или хотя бы слова ещё более колкие, чем он уже произнёс. Прежде, чем они сорвутся с его губ, я жестом останавливаю его. Довольно. Гейл не понимет правил игры, возможно, никогда не поймёт. Но им нет нужды становиться врагами, когда вокруг нас и без того их полно. Забыв об обеде, я караулю Гейла неподалёку от его отсека. Хеймитч будет задавать вопросы в своём невыносимом тоне, когда заметит, что меня нет, Пит – взглянет так, что мне захочется провалиться сквозь землю. Но главное сейчас – потушить пожар в Гейле, не дать пылающему в нём пламени ярости и ревности пожрать его самого и нас тоже. Слова Пита, те, которые мой муж сказал сегодня на занятии, могут служить примером беспросветного лицемерия; только я знаю, как на самом деле Мелларку противно то, что он говорит и делает, а Гейл думает, что вся эта игра приносит Питу удовольствие. И бесится из-за этого. Нужно успокоить его, чтобы он не разоблачил – а, значит, не погубил нас всех. Ждать долго не приходится. Коридоры ещё пусты, когда Гейл показывается у своих дверей. Я вижу, что он взвинчен до крайности, и мне остаётся только гадать, что же произошло в столовой, что заставило парня так разъяриться и покинуть столовую раньше других. Уверена, я об этом услышу – хотелось бы только, чтобы не от Койн. Увидев меня, Гейл замирает на месте; решительное, почти злое выражение на его лице сменяется удивлением и растерянностью. - Китнисс?.. - Не надо так делать. Не задирай Пита. Ему и без того нелегко. Он скрещивает руки на груди, закатывает глаза. Раздражение вновь искажает черты его лица. Я понимаю, что легко с ним не будет – труднее даже, чем мне представлялось. - Бедняжка Пит Мелларк, - издевательски тянет Гейл. – Всеобщий любимец, храбрый воин, счастливый муж… Легко быть храбрым, когда за твоей спиной целый отряд, который обязан погибнуть, но сохранить тебе жизнь. - Не говори так! Питу всё это нравится не больше, чем тебе! - Да ну?! В коридоре начинают появляться первые люди, покончившие с обедом. Они спешат по своим делам, но я всё равно ловлю на нас с Гейлом заинтересованные взгляды. Тон нашей беседы далёк от того, который причитается кузенам, да и тема тоже. Улучив момент, когда никого нет рядом, я хватаю Хоторна за рукав и втягиваю его в небольшую тёмную каморку. - Что это значит? – тише, словно тьма успокоила его немного, спрашивает Гейл. Тяжело вздыхаю, не видя ничего, оправляю на нём помятый моими пальцами китель. Как мне достучаться до Гейла? - Это значит, что ты можешь всё испортить своими вспышками. Мы нужны Койн, потому что хорошо исполняем свои роли, но если перестанем… У Тринадцатого теперь много фронтов, на которых мы можем погибнуть. Какое-то время я слышу в темноте лишь дыхание Гейла. Он придвигается ближе, его дыхание касается моей шеи; мне становится неловко, но в тесноте каморки бежать некуда. - Мне не нравится, что Мелларк предъявляет на тебя свои права, словно вообще имеет их. Он начинает забывать, что всё это – только игра. На самом деле ты не принадлежишь ему. - Я вообще никому… Договорить я не успеваю: сильные руки Гейла заключают меня в объятия, притягивают к его груди. Он накрывает мои губы своими прежде, чем я успеваю что-либо сообразить, целуя совсем не так, как целовал когда-то; Гейл медлителен, но настойчив, в нём столько собственничества, что и представить было невозможно, а от его прикосновений по коже рассыпаются мурашки. Обхватываю его шею руками, поглаживая тёплую кожу у линии роста волос. Рядом с ним, в этом поцелуе я забываюсь.Только сердце стучит отчего-то тревожно, словно набат. Поцелуй длится долго, и, подавленная волей Гейла, я не в силах разорвать объятия первой, даже когда коммуникатор на руке вибрирует, напоминая о следующем пункте в расписании. Но этот звук несколько отрезвляет меня, возвращая в реальность. Гейл отрывается от моих губ, проводит носом по виску. Его устройство тоже пищит, напоминая о занятиях, но он словно не замечает ничего. - Гейл, расписание… - подаю я голос, слабый и чужой. - Пускай. Останься… Пит тебя прикроет. При упоминании имени мужа меня словно окатывают ледяной водой. А обручальное кольцо обжигает, словно металл раскалили на огне добела. Отстраняюсь от Гейла настолько, насколько это вообще возможно в этой тесноте, не обращая внимания на протесты Хоторна. Да, Пит прикроет. Он не позволит им наказать меня, скорее приняв удар на себя, но… Я осознаю это слишком хорошо, а от того то, что произошло сейчас, кажется мне ещё более омерзительным. - Что случилось? – Гейл протягивает ко мне руку, но я не позволяю ему коснуться себя. Я отвратительна сама себе. Лживая. - Это… это не должно повториться, - хрипло отвечаю я. - Из-за него?! - Да… нет… из-за меня. Я дала Питу клятву верности, настоящая она или нет, я буду ей следовать. Когда мы победим, нам позволят развестись – Койн и Плутарх обещали нам это. Но пока… - я качаю головой, запоздало осознавая, что Гейл не видит этого. – Нет, - это словно камнем опускается на сердце Хоторна.

***

Этот поцелуй не даёт мне покоя и заставляет избегать Пита весь оставшийся день и вечер – благо, после обеда наше расписание разнится и почти не оставляет возможности для встреч. Мне кажется, что, стоит на меня взглянуть – и всё становится ясно по моему лицу. Мне кажется, мама и Прим, Хеймитч всё видят, а Пит уж точно всё поймёт; и это разобьёт ему сердце так или иначе, несмотря на то, что мы оба знаем истинную цену нашему союзу. И, несмотря на то, что где-то в глубине души я сама желала этого поцелуя, теперь мне кажется, что я ношу его на себе, как несмываемое клеймо. Не этого ли хотел Гейл? По его мнению, Пит вёл себя так, словно я принадлежу Питу, но – и это понимание неприятно удивляет меня – на самом деле Гейл хотел, чтобы я принадлежала ему. Ему одному. Я допустила оплошность, позволив ему думать, будто это так, будто я хочу этого. И этот поцелуй, несмотря на всю его страсть и сладость, стал моим наказанием. Теперь я не могу взглянуть в глаза Питу, не могу находиться с ним наедине, и мне всё время хочется прикоснуться к своим губам, к лицу, стереть этот поцелуй. С его следами на губах я чувствую себя предательницей, преступницей. Мне нужно сделать хоть что-то для того, чтобы я снова могла уважать себя. Решение приходит неожиданно за полчаса до сигнала отбоя. У меня есть только эти полчаса для попытки что-то исправить, ведь, когда они истекут, мне нужно будет вернуться в отсек к Питу и посмотреть ему в глаза. Ускользнув от Прим и мамы, отправляюсь на административный уровень в поисках Альмы Койн. У её кабинета я нахожу несменных часовых и пытаюсь выяснить у них, где располагаются жилые комнаты Президента – в такой поздний час даже она должна готовиться ко сну. Но один из солдат распахивает передо мной дверь, и я нахожу женщину за её рабочим столом. Выглядит она так же безупречно холодно, как и всегда. Она поднимает голову, и в её взгляде мне впервые удаётся прочесть изумление. - Мисс Эве… Миссис Мелларк? Что-то случилось? – она поглядывет на часы. – В такое время… Перевожу дыхание. Когда Гейл узнает, он убьёт меня, да и Пит тоже. Лишь от Хеймитча я могу надеяться получить аплодисменты – он поймёт, почему я это делаю, и моё чувство вины доставит ему удовольствие. - Госпожа Президент… - ещё есть время, несколько мгновений, когда я могу передумать, отказаться… - Я прошу вас… Мне надоело просто сниматься, призывать людей идти на смерть с экранов телевизоров. Я хочу сказать им это лично, глядя в глаза. Я прошу вас отправить меня в дистрикты.