Искра

Пит молча дослушивает и поднимает на меня взгляд. Сейчас глаза его цвета предгрозовых небес – яркая синева подёрнута ненастьем. И под этим взглядом я внутренне содрогаюсь. - Зачем ты это сделала? Не могу поверить… Идя в наш отсек, я была горда своим поступком. Я считала себя достаточно храброй, чтобы, наконец, перестать прятаться за объективами телекамер, а вступить в настоящую борьбу со Сноу. Стоило мне рассказать обо всём Питу, как я чувствую, что совершила самую большую глупость из всех возможных и всё испортила. Сажусь рядом с ним на кровать, упрямо скрещиваю руки. Всё равно ведь ничего не изменить – Койн понравилась эта идея, и пойти на попятную она мне не позволит. - Быть вдовцом не менее почётно в Тринадцатом, чем быть мужем Огненной Китнисс, - тихо произношу я. Я всем телом ощущаю, как напрягается Пит. Он трясёт головой, словно желая отогнать что-то. Или он прогоняет меня? - Это не одно и то же, Китнисс, - муж поднимает взгляд, но смотрит словно куда-то сквозь меня. Собираясь спорить с ним, я даже открываю рот, но быстро стушёвываюсь. Лгать Питу я не хочу, а ведь он прав – это не одно и то же. Пит дорог мне, очень дорог, но… Не уверена, что когда-нибудь к кому-нибудь я смогу испытывать хоть долю того чувства, что он питает ко мне. И Пит знает это не хуже меня. Молчание расползается по небольшой комнате, заполняя каждый её уголок, создавая между мной и Питом непреодолимую преграду. Но, к моему облегчению, Пит обрывает эту тишину. - Я не затем согласился отправиться в Двенадцатый и так далее… - он тяжело вздыхает. – Твоя безопасность входила в цену, которую Койн пришлось заплатить для того, чтобы получить моё присутствие в горячих точках. А что теперь? Представляю, как она довольно потирает руки. В горле встаёт ком. Сколько ещё секретов хранит от меня Пит? А ведь мы союзники – единственные союзники, которые когда-либо будут у нас. У меня тоже есть тайны от него, вроде этой, о поцелуе с Гейлом в кладовке. Но открой я её – и его сердце будет разбито. Зачем он скрывает от меня такие важные вещи вроде планов Президента? - А что ещё входило в эту цену? – едва слышно спрашиваю я. - Победа, - это слово звучит так буднично, словно этот драгоценный плод уже у нас в руках – или же никогда не будет нашим. Глаза щиплет от обиды, и я поспешно отвожу взгляд от Пита. Мне не по себе от его слов, от того, как хладнокровно он говорит о сделке, заключённой с Койн. От того, что всё это время Президент была снисходительна ко мне только потому, что это было ценой Пита. От того, что Пит снова жертвует собой ради меня, а я попросту не могу ответить ему тем же. В каком неоплатном долгу я у этого человека? Чувствую на себе его взгляд, понимая, что после всего, что Пит сделал для меня, я должна стать его тенью и не имею права даже отводить от него взгляд. Жестокие слова Гейла отчего-то приходят на ум, и я и впрямь задумываюсь: не было ли это планом Пита – привязать меня к себе хотя бы чувством долга и некоей вины, раз уж любви я к нему не испытываю? Но тут же гоню от себя эти мысли; думать так о Пите, который подвергал себя опасности, ничего не требуя взамен, просто бесчестно! Гейл, если ему так нравится, может думать и говорить, что ему хочется, но он не заставит меня усомниться в благородстве и бескорыстности моего мужа. - Значит, о Двенадцатом нужно пока забыть, - спокойный, рассудительный голос Пита возвращает меня в реальность из пучины самобичевания. Он умело скрывает досаду, теперь полностью сосредоточившись на планах Койн, восстания, своих собственных… изменившихся планах, судя по всему. – Их сложнее всего привлечь на нашу сторону, не считая Первого и Второго, и все эти генералы Койн, конечно, будут расстроены… в ярости, я бы даже сказал, - он улыбается, словно бы его забавляет эта вероятность. – Но, полагаю, ради кадров с Сойкой-пересмешницей Плутарх и его подопечные найдут несколько впечатляющих аргументов. Я же не нахожу ничего смешного в его словах – не хотела бы я стать причиной ярости хотя бы одного командира. Перемены, произошедшие в Пите, меня изумляют и даже немного пугают. Почему я раньше не замечала, как он изменился? Ещё недавно сама мысль об участии в восстании претила ему, он играл свою роль неохотно, подчиняясь давлению Президента; не похоже, правда, чтобы всё это стало нравиться ему хоть немного больше, но теперь Мелларк словно бы в своей стихии. Так бывало и раньше, когда мы играли свои роли перед камерами капитолийских операторов, но теперь в Пите появилось и кое-что ещё, чего не было раньше – жёсткость, расчетливость, скрытность. И, как ни странно, это идёт Питу. Приглядываясь к нему, я понимаю, что с Гейлом они похожи куда больше, чем кажется на первый взгляд и чем им обоим того хотелось бы. Они оба – солдаты. Просто Хоторн живёт желанием отомстить Капитолию за обиды, нанесённые людям Двендцатого, всего Панема, а Пит лишь принимает навязанную ему роль, но от этого его добиться успеха в борьбе лишь возрастает. Но истинное желание у него, как и у меня, лишь одно: чтобы нам позволили жить собственной, настоящей жизнью, сбросить маски и оковы. - Почему? – удивляюсь я. Признаться, я рассчитывала попасть именно в родной дистрикт и с него начать свою битву. - Видишь ли… - он смолкает лишь на секунду, подбирая слова, но я чувствую, что ему неловко о чём-то говорить. – Меня в Двенадцатом встретили не слишком приязненно, мягко скажем. Но это ты показала им, что можно бороться, вдохнула в людей жажду свободы, веру в собственное неповиновение… а потом удрала. Я, конечно, тоже был на Арене и потом на всех этих дурацких выступлениях во время Тура Победителей… - Пит проводит ладонями по лицу, словно стараясь стереть след тех дней. – Но не я был их символом, их светочем, а ты, Китнисс, - теперь моё имя слетает с его уст ласково и печально, и я понимаю, что мальчик, спасший меня и мою семью от голодной смерти, мальчик, преподнёсший мне глупый букетик сорванных на обочине цветов, все ещё живёт внутри этого ожесточившегося человека. - Они считают, что я предала их, да? – шепчу я. Мне горько осознавать, что Пит прав. Когда я бежала из Двенадцатого без оглядки, я не думала ни об одном из тех людей, которые тянули ко мне руки в ставшем почти противозаконным приветствии. Секунды его молчания отдаются в моей голове барабанными ударами сердца. - Что-то вроде того. - Значит, мне придётся переубедить их. Ты поможешь мне? Научишь меня… что говорить, как вести себя? Пит смеётся. Его смех кажется таким неуместным, что я не могу сдержать возмущённый возглас. Он успокаивающе прикасается к моей руке – чисто интуитивный, удивительно привычный жест. Словно мы настоящие влюблённые молодожёны, для которых такие мимолётные прикосновения совершенно естественны. - Я не смогу научить тебя быть собой, даже если захочу. Ведь именно ты – настоящая ты, вдохновила их. Они ещё любят тебя и верят, я думаю, - в глубине своих сердец. Тебе нужно просто напомнить им, как это. Не знаю, чем ещё подбодрить тебя… Я буду рядом, если тебя это успокоит – на расстоянии кадра, - Пит улыбается. От его улыбки становится теплее, и я начинаю верить, что мой отчаянный ход – не совершеннейшая глупость, что он принесёт пользу Революции. - Завтра утром мы пойдём к Хеймитчу, - продолжает мой муж, мысленно набрасывая план дальнейших действий. Внезапно я понимаю, что внутри повстанческого лагеря есть ещё один, живущий своими тайными интересами, лишь изредка пересекающимися с интересами Тринадцатого и восстания. И этот лагерь – наш. Пит, я и Хеймитч, может быть, Гейл – мы не принадлежим Тринадцатому, мы здесь поневоле, не то гости, не то пленники. И свои собственные устремления можем оборонить только мы. – Думаю, он придумает, как ты сможешь завоевать доверие людей Двенадцатого, не подвергая себя опасности. - Думаешь, он удивится? Мелларк качает головой. - Он знает, насколько ты безрассудна. Но я уверен, что он уже знает, что ты задумала – едва ли Койн, заполучив для съёмок Китнисс Эвердин, ещё не раззвонила об этом на весь Дистрикт-13. Мои брови удивлённо ползут вверх, и я быстрым взглядом окидываю комнату. Камер нет, но никто не может поручиться, что в стены не встроены подслушивающие устройства. Никому не дозволено говорить так о Президенте, если только… Должно быть, Койн прекрасно понимает, как к ней относится Пит, но, пока он держит язык за зубами и хорошо играет свою роль, ему дозволено многое. В отличие от меня. Вероятно, выдержке Пита Президент доверяет больше, чем моей. После сигнала к отбою я не могу уснуть до полуночи, хотя Пит засыпает быстро и крепко. Поначалу я лишь лежу, всматриваясь во тьму и вслушиваясь в его размеренное дыхание, но затем, словно неведомая сила влечёт меня к нему, я сперва просто придвигаюсь ближе, а затем, осмелев, кладу голову ему на грудь. Сильное сердце бухает о рёбра в дюйме от моего уха, и от этого звука странная дрожь проходит по телу. И, вместе с тем, приходит успокоение, уверенность, что, так или иначе, всё будет хорошо. Не знаю, как я объясню этот порыв, то, что я делаю, если он проснётся. Но Пит не просыпается. Вместо этого он безотчетным движением прижимает меня к себе крепче, ближе. А затем – и это заствляет меня смутиться и покраснеть – утыкается носом мне в волосы и легонько целует в макушку. Этот жест такой любящий, милый… интимный… больно от того, насколько я не заслужила его, от того, как сильно он льстит мне. Не думаю, что Пит вспомнит об этом наутро. А я никогда ему не расскажу, сохранив этот кроткий поцелуй лишь для себя, лишив его отвратительного дополнения в виде недомолвок и тяжёлого, неловкого молчания. Наутро я чувствую себя отдохнувшей и бодрой, готовой к новым столкновениям с Койн – а они мне, видимо, предстоят, раз уж я решила сыграть роль настоящего буревестника Революции. Вчера она была со мной крайне любезна, но, уверена, за минувшую ночь эта женщина придумала десяток условий, большинство которых почти наверняка будут для меня неприемлемыми. Она ухватится за моё предложение обеими руками, но ни в чём больше не позволит мне быть хозяйкой собственных действий. На моей стороне Пит, который куда лучше понимает устремления и способы достижения целей Президента, но я не хочу, чтобы он снова принимал на себя огонь её гнева, если придётся. Мне нужно учиться самой находить общий язык с Альмой Койн. Пока Пит принимает душ, я потихоньку выскальзываю из отсека в полупустой коридор и направляюсь к жилищу Хеймитча. Плевать, спит сейчас ментор или нет, ему придётся поговорить со мной. Но он уже бодрствует и, когда на моё появление в дверях мужчина поднимает голову, я замечаю, что вид у него несколько помятый, под глазами залегли тени; верные признаки похмелья я выучила ещё по Двенадцатому, и остаётся лишь вопрос, кто в Дистрикте-13 так смел или безрассуден, чтобы, продавая Хеймитчу выпивку, нарушать строжайшие приказы Койн. Кроме того, мне интересно, чем человек, у которого ничего нет, может расплатиться с кем-то, кого едва ли интересуют деньги, за такую неоценимую услугу. Если всё это вскроется, нашему ментору и тому, кто ему помогает, несдобровать; остаётся надеяться лишь на то, что для Президента мы с Питом настолько ценны, что ради нас она закроет глаза на этот порок Хеймитча. - Доброе утро, - отрезаю я. С ним нелегко говорить, и когда он трезв – уж слишком хорошо он знает меня, буквально видит насквозь, а уж когда Хеймитч пьян, его и без того больно жалящий язык становится настоящим ядовитым жалом. По счастью, он даёт дельные советы в любом состоянии. А уж с насмешкой и язвительностью мне придётся как-то смириться. – Если можно так сказать, - многозначительно поднимаю брови. Он усмехается, салютуя мне пустой бутылкой. - Смотря с какой стороны посмотреть, солнышко. А ты чего так рано заявилась к старику? Не терпится похвастаться своим глупым решением? Мне приходится проглотить и это. Пит был прав: он знает, не важно, откуда, но знает. Однако, пусть мой муж вселил в меня сомнение в правильности моего выбора, я не ожидала, что Хеймитч вот так сразу окатит меня ледяной волной своего неодобрения. - Думала, ты будешь рад. Не ты ли советовал мне быть самой собой? А разве это не я, пусть невольно, но призвала людей к революции? И разве я не должна довершить начатое? Хеймитч качает головой и похлопывает по смятой постели рядом с собой. В этом приглашающем жесте больше тепла, чем можно было бы ожидать, особенно странного после столь холодного приветствия. Но это Хеймитч: под всей своей бронёй из сарказма, холода и пьянства он любит нас с Питом слишком сильно, чтобы долго злиться на нас, что бы мы ни натворили. Ко всему прочему, в моём поступке, может быть, и многовато глупого и неуместного героизма, но нет ничего дурного. Пожалуй, это самое правильное, что я сделала с самого нашего появления в Дистрикте-13. - Ты не настолько глупа, солнышко, - продолжает мужчина, когда я занимаю место рядом с ним, - чтобы не понимать, что Революция готовилась задолго до твоего демарша на Арене и состоялась бы, выберись ты с Арены или съешь морник. Твой призыв послужил катализатором, это правда, и заставил многих сомневающихся принять сторону повстанцев, и, может быть, ты даже стала некоей душой Революции, но она не умрёт, если ты отступишься. - Пит тоже так сказал. Мужчина удивлённо поднимает брови. - И всё же ты попросила Койн включить тебя в съёмки в дружественных Тринадцатому – и не очень – дистриктах, - непонимающе выдыхает ментор, обдавая меня волной перегара. Некоторое время я молчу, собираясь с мыслями. Признаваться в своих ошибках тяжелее, чем я думала. Особенно ему. - Когда-то ты сказал, что я не буду достойна Пита, чтобы я ни сделала… Так вот, я решила попытаться. Готова поспорить, что никогда прежде не видела Хеймитча таким изумлённым. Улыбаюсь: приятно осознавать, что я ещё могу его чем-то удивить. Но мне не хочется, чтобы он неправильно понял меня и подумал лишнего, поэтому я поспешно добавляю: - Мне показалось несправедливым, что Пит один подвергается опасности в дистриктах, тогда как вообще-то мы вместе заварили всю эту кашу… или даже я одна. Уже через мгновение лицо ментора разглаживается, словно оправдались его худшие подозрения. - О, солнышко, ты умеешь удивить. Я никогда бы не усомнился в том, что Пит захочет разделить с тобой все тяготы и невзгоды, как и полагается хорошему мужу, но от тебя такого не ожидал. Жаль, что со своими благородными намерениями ты попала впросак, - мрачно добавляет он. - Что ты имеешь в виду?! – восклицаю я. - Только то, что Питу жилось бы куда проще, если бы тебя по-прежнему считали не способной ни на что более серьёзное, кроме съёмок в студии в Тринадцатом. Пространство вокруг меня заполняется жестокими словами ментора, словно каждое из них объёмно, они давят на меня, но я всё равно не могу понять, в чём же он винит меня. Разве это дурно – желать снять с плеч дорогого тебе человека хоть часть груза? Или подобные красивые жесты позволены лишь Питу, а я должна быть абсолютной эгоисткой? Злость, которую я испытываю из-за Хеймитча, теперь затрагивает и Пита. Почему, почему всё так? Я знаю, что моё лицо искажено обидой и злостью, но перед Хеймитчем я могу быть такой. Только перед ним. И он тоже это знает и спокойно ожидает моей вспышки. Я же не собираюсь его разочаровывать. - Вот как, да?! Значит, чувство долга, желание помочь, тревога за кого-то – это не для Китнисс Эвердин, так?! По-твоему, Хеймитч, я должна спрятаться в кладовке, пока не закончится эта проклятая война, а вы будете вытаскивать меня на свет, чтобы потешить Плутарха и Крессиду моими заученными текстами?! Это так теперь ведутся войны?! Так достигается свобода?! Разве не ты осуждал меня за то, что я не желала принимать во всём этом участие – ты, и Пит тоже, а теперь вы оба выговариваете мне так, словно я школьница, неправильно решившая элементарную задачку. Я знаю, что Пит заключил своеобразную сделку с Койн, чтобы защитить меня – и от этих поездок в дистрикты тоже; я благодарна ему, но я не желаю, чтобы люди говорили, что Сойка-пересмешница струсила и бросила их, - последние слова слетают с губ раньше, чем я успеваю обдумать их. В самом деле, это так? В самом деле мне не просто хочется закончить войну поскорее, а важно, чтобы люди верили в меня? Я никогда не задумывалась об этом прежде, воспринимая войну, Революцию, своё обучение и съёмки по заданию Койн лишь как очередное задание на Арене или на скользком паркете светских гостиных Капитолия. Я думала, я лишь жертва, несчастная покорная девочка, брошенная в жерло грядущей бойни, а теперь я понимаю, что я, как и Пит, – лицо, голос, сердце и душа восстания. Сойка-пересмешница. И я не смею оставаться в стороне. Хеймитч слушает меня с молчаливой улыбкой, и сперва я думаю, что поразила его своим пылом. Но, когда он лишь качает головой всё с той же снисходительной улыбкой, я понимаю, что жестоко ошиблась. - Ты совсем меня не поняла, Китнисс, - он обходится без привычного насмешливого прозвища, и я понимаю, что дело серьёзное. – Я нисколько не сомневаюсь в твоей готовности сложить свою прелестную головку на благо дела Революции, если возникнет такая необходимость, или же сняться в нескольких роликах. Я не сомневаюсь ни в твоей храбрости, ни в ненависти к Капитолию вообще и Сноу лично. Но есть одна вещь, о которой Пит тебе не сказал – и никогда не скажет, даже если к его голове приставят пистолет. От того, как Хеймитч это говорит, мне становится жутко. - Что это за вещь? – голос дрожит. Из-за двери отсека ментора доносятся голоса и шаги, там кипит привычная суетливая утренняя жизнь, но мне кажется, что сейчас между мной и тем миром лежит пропасть в десятки миль. - Его собственная безопасность, - так буднично, словно за этими простыми словами не скрывается такая ценная человеческая жизнь. – Когда ты будешь там, в дистриктах, Пит будет думать о тебе, а не о себе. Если возникнет такая опасность, он выберет тебя, а не себя, - не то чтобы Хеймитч желал мне смерти, но я вижу, что ему физически больно от мысли, что Мелларк может умереть, пусть даже и спасая меня. – Если возникнет опасность, все выберут тебя, а не Пита, весь отряд, в чьи обязанности входит вас защищать. Есть ещё и другая опасность, куда ближе к нам, чем хочется. Пит не слишком удобен госпоже Президенту. Он во многом с нею не согласен, и она прекрасно это знает. И она знает, что, если у Пита возникнет желание поделиться со зрителями своими мыслями, к нему прислушаются – и на пользу Революции это уж точно не пойдёт. Пит держит все свои сомнения при себе – и это тоже негласная часть их соглашения. Пока из вашей замечательной, покорившей сердца пары у них был лишь он, он был в абсолютной безопасности. Но теперь, когда ты решила в полной мере выйти на сцену… Я-то думала, что Койн мирится с молчаливым неприятием Пита некоторых вещей политики Тринадцатого, понимая и принимая его здравомыслие, и для меня стало неприятным открытием, что она лишь терпела Пита. Я никогда не была о Президенте слишком высокого мнения, понимая, что этой женщине важна лишь Революция, не человеческие жизни, положенные на её алтарь; любую жертву она воспринимает как должное. Но я не хочу стать этой жертвой и не хочу, чтобы ею стал Пит. Нужно придумать какой-то способ защитить его, как он защищал меня… Мне так страшно, что недавнее моё стремление стать достойной Пита кажется смешным. Но ведь не могу же я вот так просто придти к Президенту и выложить ей всё то, что только что рассказал Хеймитч? Ему это на пользу не пойдёт, как и мне, да Койн меня и слушать не станет! Это лишь будет ещё одним доказательством для тех – я знаю, есть и такие – кто сомневается, в своём ли уме Сойка-пересмешница, или тирания Кориолана Сноу свела её с ума. Нужен дипломат вроде Пита, чтобы дать понять Президенту, что мы не просто говорящие марионетки, покорные и безвольные, при этом не вызвав её гнев. Я могла бы поговорить с Питом, быть откровенной, как он со мной был… впрочем, и он не был откровенным, не до конца. Но, конечно, Мелларк ни за что не станет говорить с Койн о чём-то подобном; расскажи я ему об опасениях Хеймитча, Пит лишь отмахнётся. - Ты же дружишь с Плутархом? – вдруг выпаливаю я. Мысль шальная, быть может, очень глупая, быть может, я бью наобум… Судя по лицу Хеймитча, он ждал чего угодно, только не такого вопроса. И он собирается возражать. – Или не дружишь, а сотрудничаешь… Словом, вы же вместе собирались провернуть какое-то дело на Арене, если бы дело дошло до юбилейных Игр? Скажи ему… - я набираю больше воздуха в грудь и произношу не одном дыхании: - скажи ему, что, если с Питом что-то случится, я отрекусь от Койн. Сбегу, откажусь сниматься, в прямом эфире присягну на верность Сноу… Что угодно, но только они меня не получат, если сделают что-то с ним. Хеймитч смотрит на меня, не мигая, несколько мгновений. Затем по его лицу начинает расползаться улыбка. Она другая – в ней нет больше злобы, насмешки, она мягкая, тёплая и полна того удивления, которым сейчас искрятся глаза ментора. Не важно, что будет потом, но в это мгновение Эбернети по-настоящему мной восхищён. - Хорошо. Плутарх мне не друг, хоть мы и собирались кое-что «провернуть», - с ухмылкой передразнивает он меня, - но я передам ему твои слова. Твоя решимость известна на весь Панем, так, что, если у них и были какие-то такие мысли… думаю, твои слова заставят их хорошенько задуматься. Улыбаюсь ему в ответ. У нашего бывшего ментора куда больше опыта в интригах, шантаже и переговорах, чем у нас с Питом, и я могу быть спокойна, передавая в его руки это щекотливое дело. - Прости, солнышко, но я и правда удивлён. Это куда благороднее твоего обещания подставляться пулям в дистриктах, - уголок губы мужчины дёргается. – Ведь ты же знала, на что шла, не так ли? Питу было бы приятно узнать, на что ты готова ради сохранности его шкуры… - Нет! – отчего-то мысль, что мой муж будет знать о том, с какой горячностью я пыталась защитить его от весьма призрачной пока ещё угрозы, смущает и нервирует меня. Это может разжечь в Пите ненужную надежду… и в то же время я боюсь показаться неискренней, будто всё это я делаю лишь в ответ на его заботу. – Ты не скажешь ему ни слова. Он пожимает плечами, но я знаю, что Хеймитч сохранит этот разговор между нами. Думаю, он прекрасно понимает, почему я не желаю, чтобы Пит знал – он ведь всегда так хорошо понимает меня во всём, даже если и не одобряет. Прислушиваюсь к происходящему в коридоре и понимаю, что весь Дистрикт-13 уже завтракает в столовой, а мы с ментором рискуем остаться голодными до обеда. Поднимаюсь с постели. - Идём. Завтрак ждать нас не будет. - Ты иди, - он снова укладывается на кровать, закидывает руку за голову и выуживает из-под кровати плоскую бутылочку, на четверть наполненную подозрительно знакомой прозрачной жидкостью. Вот и весь его завтрак. Не заставляю его повторять дважды. Остаётся только надеяться, что его отсутствие в столовой не привлечёт внимания подручных Койн, и никто не свяжет это с исчезновением в медблоке некоего количества спирта. И ещё на то, что в этом не замешана моя семья. - Кстати, - спохватывается он. Я поворачиваюсь, остановившись уже у двери. – Я вчера видел Хоторна… Он сиял, как новенькая монета, - голубые глаза ментора впиваются в меня пронзительным взглядом, будто он желает прочесть, что у меня на душе. – Когда я заговорил с ним, он даже не был полон холода и презрения, как обычно. Ты не знаешь, что это с ним такое? Я стараюсь сохранить невозмутимый вид, но подозреваю, что получается у меня не слишком правдоподобно. Хеймитч хорошо знает меня. Пальцы сводит судорогой на ручке двери, и больше всего хочется попросту сбежать. Но, сделав это, я лишь докажу ему свою вину, в которой он и так почти уверен. Поэтому я выдерживаю взгляд ментора и остаюсь спокойной, несмотря на то, что сердце готово вот-вот выскочить из груди. - Понятия не имею, - сухо отвечаю я. Меня выдаёт всё: чужой голос, напряжённое до последней мышцы тело, окаменевшие черты лица. Хеймитч многозначительно поднимает брови, и от этого стыд такой силы, словно он застукал нас с Гейлом в том чулане, обжигает внутренности, а на лице расползается предательской краской. Мне нечего больше сказать ментору, поэтому я поворачиваюсь к нему спиной, стараясь, чтобы мои движения не выглядели постыдным бегством, и открываю двери. - Так вот, что это, солнышко, - голос Эбернети сладок, словно мёд, но в этом елее – яд. Он понимает меня, он выбирает меня, но он всегда на стороне Пита. И можно ли винить его за это? – Ты пытаешься искупить свою вину? Ничего у тебя не выйдет. Вместо ответа я с грохотом, отдавшимся вибрацией внутри, захлопываю дверь. Будь проклят Хеймитч и его проницательность, будь проклят Гейл и его несдержанность! Закрываю глаза ладонями, чувствуя себя преступницей. Он знает.