Плевать

Я ворвалась в квартиру, словно за мной гнались. Папа уже был дома, но я просто побежала в комнату, ничего ему не сказав. Выдвинула самый нижний ящик в тумбочке и начала в нем рыться. Тут были мои сокровища: старые личные дневники, несколько детских фотографий, детский рисунки, тетрадь, в которой я пыталась писать стихи и рассказы. Но тут, под ворохом листов, хранилась одна старая фотография. На ней была мама. Фото было сделано первого сентября, ей было примерно же столько лет, сколько и мне сейчас. На ней была старая форма: коричневое платье и белый фартук. Светлые волосы рассыпались по плечам, по прядке с висков были скреплены заколкой. Я подошла с фотографией к зеркалу, сравнивая. Ну… глаза одного цвета, носы как носы, губы как губы… Я быстро переводила глаза с фото на зеркало и наоборот столько раз, что у меня уже зарябило в глазах, поэтому я закрыла глаза, опуская руку, а когда открыла, то мне показалось, что из зеркала на меня смотрит она. — Черт! – выругалась, отворачиваясь и кидая фотографию в ящик, с силой задвигая его обратно. – Черт, черт, черт! Не хочу я быть на нее похожей! – Опять повернулась к зеркалу. И опять показалось, что там она. – Довольна, да? Так нравится мою жизнь портить? Отражение ничего мне не ответило, лишь пошевелило губами в унисон со мной, так же с ненавистью глядя мне в глаза. Как будто мама говорила мне то же самое. Со вздохом отвернулась от зеркала. Крыша едет. Сама с собой уже разговариваю. Что там дальше будет? На людей кидаться начну? Вполне возможно. Я поплелась из комнаты. Прошла на кухню и села напротив отца, который пил чай, глядя в экран ноутбука. Опять что-то связанное с работой? С усталой горечью растянула губы в улыбке, поглядев в окно. Интересно, кто первее стоит в его списке: я или работа? Конечно, это была очень бредовая и эгоистичная мысль. Он же старается, чтобы у меня все было, а я еще и недовольна чем-то. Зажралась ты, деточка! — Ты хочешь о чем-то поговорить? — папа отвлекся от своего занятия и вопросительно смотрел на меня, делая глоток. Наверное, мысленно просит, чтобы я сказала уже то, зачем пришла, а потом ушла и не отвлекала его. Ну да, я ведь уже не маленькая, и отвлечь меня на целый вечер новой игрушкой больше не получится. Постаралась запихать эти ядовитые мысли подальше, чтобы не отравлять ими мозг, и медленно начала говорить, быстро поглядывая на мужчину после каждого слова: — Пап, ответь на мой вопрос, только честно. Я похожа на маму? Ну, в смысле, вообще. Всем. Он не спешил отвечать мне. Сначала поставил кружку на стол, потом закрыл и отодвинул ноутбук. Снова взял в руки кружку, сделал медленный глоток, не отрывая от меня взгляда. Как будто готовит большую подлянку. — Василис, главное не то... — начал мужчина, но я его перебила: — Пап, давай только без фраз из "Гарри Поттера"! Просто ответь мне, пожалуйста! Он вздохнул, отставляя чашку и потирая переносицу. Потом поднял голову и посмотрел мне в глаза. — С чего вдруг эта тема заинтересовала тебя? Мне не понравилось, что папа задает какой-то побочный вопрос. Со стороны выглядит, как будто он хочет сменить тему, но получается весьма плохо. — Нашла у себя в полке ее старую фотографию. Отец перестал тереть переносицу и задумчиво улыбнулся. — Школьную? Где она в старой форме? — Я кивнула, не сомневаясь, что сейчас отец как-то сомнет весь этот неудобный разговор и умело переключит мое внимание, рассказав что-то про свои школьные годы. Я даже уже была готова остановить его какую-нибудь фразу в духе "Я вот помню...", но он сказал несколько слов так быстро, что я не успела бы его остановить, даже если захотела бы. — Да, ты на нее похожа. Я оглушено застыла с открытым ртом. Я не слепая — и сама знала, что он скажет, но все равно глупо и по-детски надеялась на отрицательный ответ. Папа, лучше бы ты соврал. — Всего лишь внешне. В этом смысле похожа. Но внутри ты совсем другая. Ты не такая, как она. — Мужчина говорил это немного глуховатым голосом, не глядя мне в глаза. — Это как бутерброды. — Бутерброды? — эхом отозвалась я. — Ну да. Белый хлеб. Но это только внешность. Если бы мы с тобой были бутербродами, то были бы мясными. А твоя мать... Внутри она совсем другая, ни капли не похожая на нас. Я воскресила образ матери в памяти. Такой, какой она была в нашей семье. Ее звали Нина. Это имя так подходило ей. Красивое и мягкое, как и она. У нее были короткие и немного вьющиеся светлые волосы. Такие короткие, что ее можно было принять за молодого парня, который пропустил несколько походов в парикмахерскую. Но стоило посмотреть ей в лицо, как сходство с парнем тут же пропадало. Мама постоянно улыбалась. Ее улыбка была такой красивой и нежной, такой женственно-милой, и доброй, и... В общем, я не смогу описать то, что я помню. Именно помню, потому что я улыбаюсь совсем по-другому. Не открыто, как она, а слегка даже как-то скупо, редко показывая зубы в улыбке. Как папа. Также у мамы был очень красивый голос. И глаза, небесно-голубые. Я помню ее руки с тонкими запястьями, длинные "музыкальные" пальцы. Я не припомню, чтобы видела на них мозоли. Даже той, которая бывает, если много пишешь, а моя мама писала очень много. Она сочиняла стихи и рассказы, несколько ее детских сказок напечатали. Но сама она мечтала написать какой-нибудь роман в стихах, вроде "Евгения Онегина". Только у ее романа обязательно был бы счастливый конец. Да, она была всегда из тех людей, которые постоянно носят розовые очки и верят, что все у всех хорошо. И даже если что-то плохо, они просто не обращают на это внимания, как будто этого и нет. Мое детство было волшебной сказкой с папой-королем и мамой-феей. Я была их маленькой принцессой. У меня даже появился стражник — лохматый щенок по кличке Валькирия. Хоть папа и был против собаки, но нам с мамой удалось уговорить его. Наверное, я все свое внимание уделила новоприобретенному другу, поэтому не замечала, что редкие мелкие тучи на небосводе моего счастья превратились в сплошное густо-серое марево. Я пропускала мимо ушей их разговоры, которые стали совсем другими. Раньше мои родители иногда разговаривали громко, но при этом смеялись. Одним поздним вечером я уже лежала в кровати, с недовольством ожидая того момента, когда родители придут пожелать мне спокойной ночи, а также заберут Киру, наставительно сообщая, что собаке в кровати не место. Однако время шло, а никто не приходил. За стеной голоса становились все громче и громче. Мама что-то обвиняюще кричала, отец возмущенно отвечал. Шепнув Кире, чтобы она не боялась, я босиком прокралась к кухне. Мне оставалось совсем немножко — я уже видела их тени, как вдруг услышала мамин крик: — Больше так продолжаться не может! Я ухожу. — Отлично! Беги к своему Ромео! — зло процедил папа, голос которого я совсем не узнала, потому что никогда не слышала таким. — Я посмотрю, через сколько он тебя кинет. — Замолчи! Сначала мне тогда показалось, что так звенел мамин голос, но это оказалась разбитая кружка. Знаете, такие кружки с надписями для всей семьи? В нашей такие тоже были. И я с ужасом смотрела на расколовшуюся на черепки кружку с надписью "Мама". Я сидела на холодном полу, не шевелясь, потому что боялась, что если сдвинусь с места в этой тишине, то меня обязательно услышат и отругают. Сейчас бы я наоборот как-нибудь обнаружила себя, чтобы увидеть реакцию родителей. Вполне возможно, что им бы было не до меня, поэтому они просто бы выпроводили меня из кухни спать. В лучшем случае. А могли бы и наорать, не сдержав злости и срывая ее хоть как-то. Но это я только сейчас такая смелая. Тогда я была всего лишь маленькой испуганной девочкой, которая впервые видела, чтобы ее родители так сильно ругались. Я в первый же удобный момент сбежала к себе в комнату и спряталась под одеяло, скручиваясь калачиком и прижимая колени к груди. Где-то в ворохе одеяла копошилась Кира. Тогда я так ждала и сама хотела, чтобы родители пришли ко мне и забрали собаку! Но в этот вечер никто из них в моей комнате так и не появился. На следующее утро мама не пришла будить меня. Спас от опоздания в школу только будильник. В спешке собираясь, я заметила пропажу маминых духов на полке, ее расчески, туфлей. Даже зубная щетка пропала, но потом я увидела ее в мусорном ведре. А в школе Максим Антонов похвастался, что у него теперь есть мама. Естественно, почти никто не поверил. Я тоже. Потом последовал развод. Из квартиры исчезли оставшиеся мамины вещи. И Кира. Да, мою маленькую Валькирию мама тоже забрала. Вернее, на этом настоял папа. Он хотел хоть как-то ей досадить, думая, что мамин жених будет против собаки. И, не смотря на мои уговоры и слезы, мама все-таки забрала Киру. Когда она выходила из нашей квартиры с небольшой сумкой и щенком на поводке, ее лицо напоминало маску. На прощание она только спокойно и равнодушно посмотрела на папу, не удостоив меня взглядом. Дверь захлопнулась. Папа повернулся ко мне, плачущей навзрыд. — Пожалуйста, замолчи, Василиса. Нина разводится со мной, а не с тобой. — Он сказал это устало, потирая переносицу. Развернувшись, он ушел в комнату и закрыл за собой дверь. Я осталась одна в пустом коридоре. В моем пользовании были комната, кухня, гостиная и балкон, но ничего меня не интересовало. Все, что мне хотелось — это спрятаться где-нибудь в темном месте, забиться в какой-нибудь угол и плакать. Плакать, пока я не засну, а проснусь от того, что меня будит мама, целуя в щеку и говоря, что пора идти в школу. Побежали дни и месяцы, полные пустоты и горечи. Я была еще таким ребенком, поэтому не могла понять того, что происходило. Отец целыми днями пропадал на работе, не обращая на меня внимания. Я могла не видеть его несколько дней подряд, потому что он уходил раньше, чем я вставала, а приходил поздно ночью. Наверное, я бы умерла с голоду, да и он тоже, если бы не Таня. Это была папина младшая сестра. К тому времени она уже закончила школу и училась, снимая квартиру неподалеку от места учебы. Поначалу она только приезжала к нам, но в конце концов переехала. Таня помогала мне делать уроки, заплетала мне волосы и даже иногда могла почитать сказку на ночь, хотя я уже и была большая для этого. Изредка она просто садила меня к себе на колени и обнимала, укачивая. Мне нравилось, когда она так делала, потому что тогда мне было тепло, я ощущала, что кому-то есть дело до меня. С мамой я два раза гуляла, мы ходили в кино и зоопарк, заходили в кафе, она покупала мне игрушки. Еще один раз она водила меня к себе домой и знакомила со своим новым мужем. Это был приятный человек, который мне улыбнулся, но я боялась его. Я думала, что, как и маму, он заберет меня к себе, и я больше не увижу отца. Тогда-то я и поняла, кто стал новой мамой Антонова. Как только мы увиделись, мы сразу насторожились по отношению друг к другу. Я не хотела отдавать ему свою маму, а он не хотел ее терять, только появившуюся. Во время обеда я то и дело кидала на него напряженные взгляды, ловя на себе такие же. Домой я уходила с двояким чувством: радостью и сожалением одновременно. Это был последний раз, когда мама приезжала за мной. Наверное, ее материнский инстинкт по отношению ко мне иссяк после их развода с отцом. Или после того, как у нее появился сын, хоть и не родной. После я видела мать изредка. Один раз, когда Кира прибежала к нам в квартиру, она пришла вместе с Максимом и забрала ее, хотя я не хотела отдавать собаку. Мама сказала, что она уже не моя. Первый мой день рождения после развода родителей не удался. Таня поздравила меня и подарила подарок с утра, но вот папа совершенно забыл о нем. Лишь на следующий день, когда он, как всегда, поздно пришел с работы, он принес мне большую красивую куклу. Я не выдержала и расплакалась. Захотелось выхватить эту куклу у него из рук, сломать ее, вырвать все эти жесткие кудряшки, изорвать одежду… Естественно, я ничего из этого не сделала. Просто стояла перед отцом, захлебывалась всхлипами и при этом еще и пыталась что-то говорить: — Папа, ты меня больше не любишь? Почему? Я что хочешь сделаю! Буду учиться лучше всех в классе! Буду всегда носить те платья, которые ты мне покупал, чтобы ты меня любил! Да, я считала, что виновата перед ним в чем-то. Я была готова сделать все, чтобы папа вновь обращал на меня внимание. В тот вечер я заснула у отца на руках, а проснулась в родительской спальне. Из кухни плыл вкусный запах блинчиков. У плиты стоял отец. Он улыбнулся мне, чего не делал очень давно. После он пообещал, что никогда больше не повторится того, что было в прошлые месяцы. Он сказал, что мы теперь остались одни, без мамы, и надо держаться вместе, поддерживать друг друга и не забывать, что не одному тебе бывает больно. А в воскресенье мы вместе пекли сырники. На этом кончился мой затяжной кошмар. В нашей маленькой семье все стало почти по-прежнему. В школе же все было не так радужно. Наши отношения с Антоновым из тихой неприязни превратились в молчаливую вражду, которая усилилась еще больше, когда мама спустя пять лет развелась с его отцом и уехала в Америку с новым мужем. Наверное, чтобы творить, ей нужно было постоянное чувство влюбленности, а каждодневная рутина убивала ее. Такой уж она человек. Теперь я понимаю это, но не могу принять и простить ее за то, что она так поступила. — Она была бы бутербродом с шоколадным маслом, — наконец очнулась я от своих воспоминаний. Папа ничего не сказал. Он сделал глоток остывшего чая, глядя на меня с улыбкой в глазах. Наверное, он тоже сейчас вспоминал прошлое. О том, как его любовь превратилась в ненависть. А может, любовь оставалась любовью? Может, ненависть — это и есть любовь, губящая, заставляющая уничтожать партнера? Как бы это ни было, но время прошло, чувства остыли. Теперь папа спокойно может об этом говорить и вспоминать. А как бы он поступил, если бы мама вновь вошла в его жизнь? Благодарно улыбнувшись отцу, я встала и ушла к себе в комнату.