История 18. Имитация независимости.
15 января 2016 г., 16:57
«Un beau jour c'est l'amour et le coeur bat plus vite, car la vie suit son cour set l'on est tout heureux d'être amoureux»
Françoise Hardy – Le Temps de l'Amour
Приятный женский вокал звучит где-то не так далеко, заставляя покачивать ногой в такт звучащей мелодии. Это был пятый, нет, шестой, а может и седьмой… Это был уже какой-то по счету бокал джина, а какой именно, Артур уже не помнил. Он обычно не напивается по выходным, не имеет такой привычки, налегать на выпивку в субботний вечер, но сегодня что-то пошло не так. Ах да, точно, сегодня он проводит не привычный вечер в одиночестве. Сейчас напротив него сидит симпатичный… Нет, красивый француз, с приятной… Нет, обворожительной улыбкой. Керкленд пытался ухватиться в мыслях за ту нить разговора, которую они вели до того момента, как он начал пристально изучать внешность Бонфуа. Там была литература, определенно, все началось с нее. Артур вспоминал, как Франциск (с какого момента он стал не Бонфуа, а просто Франциском?), так вот Франциск (какое все-таки звучное имя), да-да, так вот он говорил что-то о Дюма (и как ему подходит это имя, такое же изящное и красивое, как и он сам). В общем, Артур тщетно пытался вспомнить, о чем они говорили на протяжении почти двух часов. И, так как попытка оказалась провальной, Керкленд решил просто послушать, о чем треплется сам Бонфуа. Упс, он молчит. Он молчит, смотрит и хитро улыбается. — Мсье Керкленд, у меня что-то на лице? — голубые глаза хитро прищурены, а улыбка почти как у хищника, загнавшего свою добычу в угол. — Вы так пристально на меня смотрите. Я запачкался кремом от пирожного? Артур мгновенно отводит взгляд от Франциска, пытаясь найти новый предмет внимания, но бегающие глаза то и дело натыкаются на довольную мордашку Бонфуа. — Мсье Керкленд, вы не ладите с алкоголем, да? — Отнюдь, мы прекрасно ладим, — усмехнулся Артур, поднося к губам очередной бокал с джином. — Тише-тише, не прикладывайтесь так, иначе мне придется ехать домой вместе с вами. — А разве это не подразумевалось? — выпалил англичанин и мгновенно покраснел, осознавая смысл сказанных слов, которые должны были прозвучать как шутка, но тембр голоса говорил совсем об обратном. — Что вы сказали? — Бонфуа удивленно посмотрел на преподавателя, приоткрыв рот от удивления. — Я ничего не говорил, — серьезно ответил Артур, отворачивая голову в сторону, пытаясь подавить внутри себя смущение. — Нет-нет, я все слышал. Вы сказали… — Я ничего не говорил, Бонфуа. Здесь довольно шумно, вам могло послышаться. — Вот как, хорошо, — почти промурлыкал Франц, подперев щеку кулачком, — допустим, я ничего не слышал. — Так, на чем мы остановились? — Когда именно? До того, как вы начали разглядывать мое лицо или после? — Бонфуа, вы слишком эгоцентричны, я не разглядывал вас. Я смотрел на девушку, сидящую позади вас. Она вполне в моем вкусе. Франциск обернулся. За его спиной действительно сидела миловидная девушка с компании довольно взрослого мужчины. — Что же, может мы попросим официанта сделать ей подарок от нашего столика? К примеру, бутылочку хорошего шампанского? Официант! — Она же не одна, а с джентльменом. Это будет неудобно. — Уверяю вас, это ее отец. — Откуда вам знать? — Я знаком с этой девушкой, мсье Керкленд. — И в каком смысле вы «знакомы»? — Во всех, — к столику подоспел официант, — мсье, можно от нашего столика бутылку шампанского той милой леди? — Конечно, какое шампанское предпочтете? — Никакое, мой друг шутит, извините его, — в разговор влез Артур. — Но почему? Она ведь вам приглянулась? Или вы все-таки признаете, что смотрели на меня? — Я не смотрел на вас. — Тогда пусть подадут шаманское… — Франциск, я не хочу знакомиться с ней, меня вполне устраивает ваша компания, — Артур чуть повысил голос, а в этот момент песня как раз подошла к своему концу, из-за чего англичанина услышала как минимум половина зала. — Мсье Керкленд, не за чем так кричать о своих чувствах, это смущает, — захихикал Бонфуа, отпуская официанта. — Я не признавался вам ни в каких чувствах, я лишь сказал… — Что вас устраивает моя компания. Это я отчетливо расслышал, теперь не отвертитесь. — Мне пора уходить, прошу меня простить, время, — Артур вновь подозвал официанта, которого, по всей видимости, уже изрядно достала эта парочка. — Принесите счет, пожалуйста. — Хорошо, мсье Артур, вас считать вместе или раздельно? — Вместе. — Раздельно. — Ох, бросьте, Бонфуа, вы же студент, я заплачу. Я не хочу, чтобы меня потом обвинили в том, что я отбираю деньги у студентов, заставляя их голодать. — Позвольте, мсье Керкленд, я не столь беден, чтобы не суметь заплатить за себя. — Разговор окончен. Считайте вместе. — Нет, раздельно. — Перестаньте спорить со мной. — Это вы спорите. — Oh, my God, Франциск, вы не выносимы. — Вы назвали меня по имени? — Да, а теперь, пожалуйста, принесите мне счет, считать вместе. Спасибо, — на этих словах официант быстро упорхнул от столика. — Это было нечестно, вы озадачили меня тем, что назвали по имени. — Сойдемся на том, что в следующий раз платите вы. — В следующий раз? — А вы против? — Нет, конечно. Я думал, что вы больше не согласитесь. — Считайте, это мой рождественский подарок. — Так, в следующий раз мы увидимся на Рождество? — Да, с условием, что вы сдадите мой предмет на отлично, Бонфуа, — Артур незаметно улыбнулся, уводя смущенный взгляд от сияющих беспредельной радостью голубых глаз. — Так что, извините, ребята, но Рождество в этом году вы справляете без меня, — улыбаясь во все тридцать два зуба, мечтательно промурлыкал Франциск, делая глоток шардоне. — Кто бы мог подумать, — удивленно протянул Тони, поглядывая на радостного друга. — Два года таки не пришли даром, поздравляю, Франц. Ты настоящий мужик, добился таки своего! — Гилберт хрипловато рассмеялся, чуть не подавившись при этом пивом. — Так, а что у вас за планы на Рождество? Обычно мы втроем собирались у Гила в квартире, а сейчас у каждого есть свои вторые половинки? Что? Романтичное Рождество? Шампанское, подарки и секс? — А почему нет? — Тем более, если секс первоклассный, — пошловато улыбнулся немец, облизнув верхнюю губу. — Si-si, — рассмеялся в ответ Антонио. — Перестаньте, я вам завидую! — обиженно надулся Франц, — Я не уверен, что Арти так быстро сдастся, а потому отделаюсь подарками и шампанским, если еще повезет, конечно. — Эх, не ной, Франц, и на твоей улице будет праздник, — постукал по плечу друга Гилберт. — Кстати, Гил, как работа Жана? — вдруг вспомнил Бонфуа. — Да вроде закончил, а что? — У него ведь через два дня ее защита. Арти говорил, что у Джонса больше шансов выиграть, чем у Жана. Я, конечно, ему не поверил, но все-таки. — Через два дня?! — удивленно переспросил Байльдшмидт, — Mein Gott, он когда-нибудь научиться рассказывать все до конца? Чертов russe! — Видимо поэтому и не рассказывает, — усмехнулся Карьедо, добивая бутылку. Байльдшмидта невероятно волновала научная работа Брагинского. Он даже объяснить толком не мог, почему его это так волнует. Гила так даже никогда не волновала его собственная сессия, а тут какая-то работа Вани. Но он волновался, казалось даже, что Гилберт волновался больше Вани, хотя он даже понятия не имел, как называется эта чертова работа. Байльдшмидт не сказал Ване о том, что он в курсе, когда у того защита работы, решил сделать сюрприз, мол, «посмотри, какой у тебя внимательный парень, пусть ты даже не говорил о дате защиты, но я обо всем знаю и приду тебя поддержать, вот какой я офигенный». Только вот «мистер офигенность», как известно, никогда не умел обходиться без приключений. Гилберт бывал в этом корпусе всего пару раз, поэтому, где находится большая аудитория, в которой будет происходить чтение, не знал. Но Байльдшмидт был далеко не интровертом, поэтому спросить дорогу ему не предоставляло никакой сложности, что он, собственно, и сделал. Мда. — Эй, извини, парень, ты не скажешь, где у вас тут большая аудитория? — немец обратился к довольно высоком молодому человеку, чутка шире его самого в плечах и немного массивнее. — А, это на четвертый этаж тебе надо подняться, — парень обернулся к собеседнику и внезапно замолчал. Ехидная улыбка заиграла на губах, а насыщенные голубые глаза с неким высокомерием оглядели Байльдшмидта, — хей, это же Гилберт Байльдшмидт, не так ли? — Оу, не знал, что я такой популярный, — разошелся в довольной улыбке Гил. — Не обольщайся, дело не в тебе, — хмыкнул парень, — ох, прости, я не представился, хотя твое имя я знаю. Меня зовут Альфред Джонс. Джонс протянул руку вперед. Жест вежливости — пожать руку при знакомстве, тем более, что заочное знакомство между ними произошло давно, пришла пора очной ставки. Губы Гила растянулись в улыбку, больше похожую на оскал. В вишневых глазах вспыхнули искорки злобы. — Оу-у, не уж то, Альфред Джонс собственной персоной. Столько наслышан, что уж подумал, что ты не живой человек, а легенда какая. — К твоему несчастью, я живой человек, из плоти и крови. К тому же, имею гораздо больше общего с Брагинским, чем ты. Это дает мне определенное преимущество. — Преимущество в чем? — Байльдшмидт напрягся, а руки непроизвольно сжались в кулак. — Преимущество в борьбе за Ваню, конечно, — Джонс нагло ухмыльнулся, почти прошептав последние слова. — сам подумай, зачем ему нужен какой-то немец? Ты учишься на факультете журналистики, учишься, конечно, неплохо, но ничего особенного из себя не представляешь. Семья? Матери нет, у отца свой автомобильный бизнес. Неплохо, да, но вот шансов на этот бизнес у тебя маловато. Младшей братец поспособнее тебя будет, он только на первом курсе, а у него уже немало рекомендательных писем в столе у ректора. И что ты можешь дать Ване? Ты ведь, наверняка, даже не знаешь, как называется его работа, и даже не представляешь, на что способны его мозги. А ведь он очень способный, а ты его тянешь на дно. Одумайся, Гилушка, если ты правда им дорожишь, порви с ним, а я его утешу, — не успел Альфред договорить, как в челюсть ему прилетел неплохой хук слева, а затем с правой в живот. Альфред покачнулся, но устоял. Он все же был не из слабаков. Сплюнув кровь, Джонс прошелся языком по разбитой губе и улыбнулся: — Ну, не хочешь по-хорошему, пусть будет по-твоему. Не успев среагировать на выпад, Гилберту в область скулы прилетел приличный удар, счесавший кожу на правой щеке. Затем была челюсть, но от удара в грудь он успел увернуться, засаживая при этом Альфреду в глаз. Следующий удар пришелся бы точно в солнечное сплетение, если бы руку Гилберта во время не перехватили и не скрутили за спиной. — Гил, что ты творишь, блин? — Ваня держал брыкающегося Байльдшмидта. — Брагинский, пусти меня, пока я и тебе не засадил. Я еще не закончил с этим мудаком. — На правду не обижаются, Гилушка, — продолжал язвить Альфред, пока его самого держал, появившийся внезапно Людвиг. — Джонс, у тебя защита через двадцать минут, что ты здесь устраиваешь? — пытался утихомирить Альфреда младший Байльдшмидт. — Не я первый начал. — Ты свой язык первый развязал! — Хватит! — все резко обратили внимание на Ваню, который редко когда повышал голос. — Развели тут хренотень какую-то. Гилберт, уймись, с тобой я поговорю дома. А с тобой, Альфред, мы поговорим после защиты, и тебе повезет, если я тебя не найду, — аметистовые глаза недобро блеснули, а губы Вани растянулись в непривычной ухмылке. — пошли, я проведу тебя в аудиторию. Что ты здесь вообще делаешь? — Я пришел поддержать тебя и послушать твою работу, — слизывая кровь с губы, ворчал Байльдшмидт. — Ты ведь не интересуешься политикой? — Я интересуюсь тобой, — сплюнул очередной сгусток крови немец. — Гил, — Ваня остановил Байльдшмидта за руку, — посмотри на меня, — немец поднял голову. Брагинский коснулся расшибленной скулы, Байльдшмидт поморщился и отвернулся, — не знаю, что он тебе наговорил, но уверен, что оно того не стоило. — Стоило, — коротко ответил Байльдшмидт, вырывая свою руку из ладони Вани. Доклад Вани был убедительный, лаконичный и содержательный. Он ответил на все вопросы точно и ясно, глубоко затрагивая сущность своей работы. Доклад Джонса был не менее красноречивым и увлекательным, некоторые его острые комментарии были встречены бурными аплодисментами. Но, к сожалению, урвать победу Альфреду Джонсу так и не удалось. С перевесом в несколько голосов победил Иван, получая заслуженные овации и повышенную стипендию. — Слышь, Брагинский, — плетясь домой по продрогшим парижским улицам и выпуская клубы пара изо рта, Гилберт негромко спросил, — почему твоя работа так называется? «Имитация независимости». Что это значит? — Тебе правда интересно? — Брагинский выпустил из носа струйку белого пахучего дыма. — Вроде того. — Есть такой интерсный психологический феномен, собственно, он так и называется — имитация независимости. Под него попадают молодые люди от восемнадцати до двадцати трех лет, когда, в основе своей, они толком еще сами не зарабатывают, но при этом, будучи полноправными совершеннолетними людьми, считают себя абсолютно самостоятельными, при этом находясь на попечении родителей, или кого-то иного. Это и называется имитацией независимости. Тебе кажется, что твоя жизнь полностью в твоих руках, но это не так. — И как это относится к политике? — Не совсем к политике, скорее, к геополитике. — Это не важно. — Это важно. Это ведь разные вещи. — Да я не настолько туп, говори давай, не беси меня! — Существует немало территориальных образований, которые считают себя, ну скажем так, отдельными странами, то есть полноценными государствами, но при этом в экономическом и социальных планах они полностью зависимы от государства-отца. Так и получается, что они имитируют свою независимость. То есть, я применяю психологический феномен в объяснение геополитического феномена микро-государств. — Например, как княжество Себорга в Италии? — Ух ты, ты все-таки слушал работу, — рассмеялся Ваня, перебирая холодные пальцы Гилберта. — Заткнись, конечно, я слушал! — Мне приятно, — Брагинский крепче сжимает ладонь Байльдшмидта в своей руке и убирает ее в свой карман. Как в первый раз. — Джонс ведь отчасти прав был, — выдыхает Байлдшмидт, пряча нос в свой шарф. — В чем? — В том, что я тебе ничего не смогу дать. — А? — непонимающе хлопает заснеженными ресницами Ваня. — Ну, что у меня нет ничего. Нет перспектив особых, все такое. — Мне хватает того, что у меня есть ты. Разве нужно что-то еще? — Нет, конечно, это хватит для счастья любому! Это же я! — хрипло смеется Байльдшмидт, пряча свое смущение все в том же теплом шарфе.
