Имитация независимости

Снег сможет меня согреть, Ты помоги ему. Душу мою отпеть Здесь некому будет. Сном белым к тебе прийду, В мысли твои войду, Там для себя приют найду. Мертвые дельфины — На моей луне.

      — А потом я поцеловал его, — краснея, выпалил немец, запивая свои слова хорошим глотком пива.       — Что ты сделал? — француз удивленно распахнул свои голубые глаза.       — Гил, ты его поцеловал первым? Не он тебя? — озадаченно интересовался испанец, как-то нервно улыбаясь.       — Да говорю же, что я первый это сделал, а он потом подхватил. Стремно признаться, но мне кажется, что это был лучший поцелуй в моей жизни, — все сильнее заливаясь краской, рассказывал Гилберт.       — Не верю своим ушам! — воскликнул Бонфуа.       — Да я сам себе не верю, — пробубнил Байльдшмидт, уводя взгляд от горящих любопытством глаз Франциска.       — А дальше-то что было? — спросил Антонио, наливая себе очередной бокал вина.       — Что-что…       Гилберт окончательно потерял связь со своей рациональностью.       Уже два часа прошло с того момента, как они, можно сказать, вцепившись друг в друга из всех сил, целовались, стоя посреди кухни и отбросив все мысли куда-то к чертям. Два часа они спокойно сидят за столом и мирно болтают обо всем на свете. Брагинский поит его горячим чаем с лимоном и медом, угощает вкусными пирожками с малиновым вареньем; тепло улыбается и смотрит своими бездонными фиалковыми глазами в его душу. Только больше почему-то не казалось, что немец тонет от этого взгляда, а наоборот, он внушал ему доверие и одаривал теплом и уютом. Байльдшмидту совершенно не хотелось уходить из этой проклятой квартиры, которая, казалось, пропиталась запахом Ивана, его теплом, его необычной атмосферой, которая то пугала до ужаса, то успокаивала, притягивая к себе каким-то непонятным огромным магнитом.       — Ты останешься у меня или тебе такси вызвать? — сонно спросил Ваня, прикрыв рукой зевок.       — Не хочу тебе досаждать, поэтому лучше такси, — помялся Гил, которому совершенно не хотелось уезжать. Брагинский заметил это, и, едва заметно улыбнувшись, выпустил струйку дыма из губ.       — Оставайся. Я постелю тебе на диване.       — А вдруг ты меня изнасилуешь, когда я усну? — усмехнулся немец, прищурив свои алые глаза.       — Вот не надо мне этого. Ты сам меня чуть не начал насиловать, — рассмеялся русский. — это твои руки оказались под моим свитером.       — Это случайность, — мигом вспыхнув, Гил отвернулся, пряча свое смущение.       — Я не искушен в таких связях, — Ваня тоже немного смутился, осознавая, что, если дело когда-нибудь зайдет дальше поцелуев, ему будет немного неловко, учитывая его неопытность в связях данного рода.       — Это ты мне говоришь? Я до этого и не целовался-то ни разу с парнем, — развел руками в стороны немец.       — Интересно, — протянул Ваня, глядя куда-то в чайную гущу.       Брагинский, как и обещал, постелил Гилу на диване, отдавая ему одеяло, а себе забирая плед, при этом прекрасно понимая, что этой ночью под этим тонким покрывалом он точно замерзнет. Но пусть так, главное, чтобы Гилберту было тепло.       Байльдшмидт отключился, как только его голова коснулась мягкой подушки, а вот Брагинскому не спалось. И дело было даже не в том, что было довольно прохладно, просто мысли, заполонившие голову никак не хотели оставить Ваню.       Тихо поднявшись с кровати, он накинул на плечи халат и вышел на балкон. Зажигалка пару раз клацнула и воздух вокруг наполнился въедливым запахом табака. Иван глубоко затянулся и спустя пару секунд выпустил дым из легких.       В мыслях крутилась одна из любимых песен. Брагинский прикрыл глаза и грустно усмехнулся.       — На моей луне я всегда один, — мелодичным голосом протянул Ваня.       Он и правда всегда был один. Да, у него есть чересчур заботливая младшая сестренка. Есть и старшая сестра, но сейчас они почти не общаются. Она выскочила замуж за богатенького «папочку» и оборвала все связи с семьей. Друзей у Брагинского толком не было. Не складывалось как-то. Собственно, как и с девушками. Нет, за двадцать с лишним лет у него были отношения. Были вроде как даже серьезные, но всегда они заканчивались не лучшим образом. Ваня всегда уставал от этого, как будто это и вовсе было ему чуждо. А с парнями… Да он никогда никому не признавался в том, что он больше по мальчикам. Гил, по сути, был первым, кому он об этом сообщил. И мало того, что этот необычный немец не послал его куда подальше, так еще и поцеловал. И что теперь думать, делать? (И стоит ли что-то делать?). Может это и правда было минутное помешательство? А на утро он проснется и скажет, что ничего не будет и пошлет в далекие страны (в ту же Россию)?       — На моей луне пропадаю я… Сам себе король, сам себе судья, — Ваня потушил сигарету и вернулся в квартиру. Тихо прошлепав босыми ногами по холодному полу, он подошел к спящему Байльдшмидту и легонько потрепал его по волосам.       Блеск этих волшебных глаз околдовал меня.       — Не оставляй меня одного на этой чертовой луне, — прошептал Ваня и ушел к себе.       — А утром я проснулся, он напоил меня кофе и отправил в универ, а сам не пошел, сказав, что у него какие-то дела, — заканчивал свой рассказ немец, добивая уже которую кружку пива, — хмурый такой был. Ничего не говорил почти. Мне даже показалось, что от него холодом могильным веяло.       — Ну вы хоть номерами обменялись?       — Да, он записал мой номер. Но вот весь день от него ни одной смс, не говоря уж о звонках.       — Не волнуйся, Гил. По крайней мере ты знаешь, что он свободен, — как-то грустно подметил Тони.       — Фернандес, с тобой то что не так? Который день уже ходишь, как в воду опущенный, — поинтересовался немец.       — Ну, раз уж у нас такой разговор, — выдохнул испанец, — стоит поделиться и моими новостями. В общем, мы тут все одного поля ягоды.       — В смысле? — в один голос просили Франц и Гил.       — В том смысле, что я, кажется, влюблен в Романо, — страдальчески выдохнул Тони.       Повисла немая пауза.       — Парни, как мы к этому пришли? — разорвал надоевшую тишину немец.       — А черт его знает, — улыбнулся Карьедо.       — Мои дорогие, да какая разница? Главное, что наши юные сердца полны любви, — выпалил француз, — так выпьем же за это!       Раздался звон стекла, бьющегося друг о друга. Друзья выпили, каждый за свое горе или радость и решили по-тихому расходиться.       На этот раз по ночным улицам Парижа они шли дружной троицей, во все горло распевая Марсельезу. А почему нет? Ведь в сердце каждого из них была совершена своя собственная революция.       Гилберт жил ближе всех, поэтому раньше остальных покинул общество друзей. Обычно перед приходом домой он постоянно звонил Людвигу, чтобы предупредить, что он возвращается и лишний раз не наткнуться на развратное представление, устроенное его братом и итальяшкой, но сегодня он забыл это сделать. И сейчас, стоя под дверями собственной квартиры, он не знал, стоит ли ему заходить в дом и портить вечер двум голубкам.       «И почему я не додумался взять у него номер?» — причитал про себя немец, пиная стену подъезда ногой.       Они с Брагинским не виделись всего день, а Байльдшмидту уже хотелось его увидеть. Гилберт ненавидел это в себе. Он знал, что очень быстро привязывается к людям, которые ему интересны. Так было в свое время и с Тони, и с Францом. А вот теперь этот русский. Только если к испанцу и французу он испытывал чисто дружеские чувства, к Ване чувства не были похожи на дружеские. Признаться честно, они вообще ни на что не были похожи. Они больше походили на огромный запутанный клубок ниток, которые, чем больше пытаешься распутать, тем туже он затягивается и путается еще сильнее.       Неожиданно дверь квартиры отворилась и на пороге показался Людвиг. Несколько секунд он молча смотрел в глаза брату, а затем спокойно спросил:       — Ты чего не заходишь? Что-то случилось? Ключи потерял?       — Эй, нет! Не смей меня отчитывать, как маленького! Это я тут старший, — Гил толкнул брата в грудь и прошел в квартиру, поспешно раздеваясь.       — Ты чего такой злой? — опешил Людвиг, который видел своего старшего брата крайне редко в таком состоянии.       — Нормальный, — отмахнулся Гилберт, — устал просто. Доброй ночи, — дверь в ванную хлопнула, а младшему Байльдшмидту только и оставалось, что непонимающе смотреть на эту белую дверь.       Заперевшись в ванной, Гилберт собирался принять душ и уйти спать, как вдруг в кармане завибрировал телефон. Мгновенно по телу пронеслась мелкая дрожь, а сердце учащенно забилось.       А что если это он?       Дрожащими от волнения пальцами Байльдшмидт вытащил телефон. Предчувствие его не подвело.       — Я слушаю, — Гил старался говорить как можно спокойнее, но, видимо, ему это не особо хорошо удавалось.       — Ты чего так волнуешься? — донесся из трубки голос Брагинского. Не понятно почему, но Гил был уверен, что в этот момент этот чертов russe улыбается своей загадочной улыбкой.       — Да не волнуюсь я. С чего бы вдруг? — Байльдшмидт присел на пол и откинулся спиной на стиральную машинку.       — Я ведь весь день не звонил. Может, я решил, что все что было вчера, просто развлечение?       — Ну решил и решил, мне-то что с этого? — равнодушно ответил немец, а сам закусил губу от волнения.       — Извини, я правда весь день был занят.       В этот момент, в нескольких кварталах от квартиры Гилберта, на балконе, укутавшись в клетчатый плед и с сигаретой в зубах, сидел Брагинский и тоже немного волновался, разговаривая с немцем по телефону. По началу он даже думал, что Гил не возьмет трубку, но его волнения были не оправданы и Байльдшмидт почти сразу принял входящий вызов.       — Да я тоже без дела не сидел. Знаешь, учеба, работа, друзья, девушки, — последнее немец добавил специально, чтобы заставить русского понервничать, — насыщенная жизнь, знаешь ли.       — Да что ты, — в трубке послышался тихий смешок, — а по твоей первой фразе так и не скажешь.       — Да что ты знаешь?       — Гил, давай попробуем… Быть вместе? — в эту секунду Байльдшмидту показалось, что его висок прилетела пуля. Слова врезались в мысли, превращая мозги в сплошную кашу, а тело пробил легкий озноб. — У меня не было такого опыта никогда, но мне кажется, что стоит попробовать.       — Вместе… В смысле… Встречаться? — еле выговорил Гилберт, пытаясь из последних сил собрать мысли в целое.       — Да, именно так.       — Ну… Можно… Попробовать, — почти шепотом ответил немец.       — Тогда давай сходим куда-нибудь? В кино или еще куда?       — В кино давай, да, — все еще находясь в состоянии полного шока, как-то неуверенно отвечал Байльдшмидт.       — Тогда завтра я позвоню днем, хорошо?       — Хорошо.       — Доброй ночи, Гилберт, — простился Брагинский и повесил трубку.       — Доброй, — слушая гудки, пробормотал немец.       Это был самый странный разговор по телефону. Это были самые странные два дня в жизни Байльдшмидта. Это был самый лучший поцелуй. Это было самое лучшее чувство, которое когда-либо испытывал Гилберт.

Блеск этих волшебных глаз Околдовал меня Будто бы в первый раз, Я их понимаю.