Имитация независимости

      Улицы Парижа наполнялись предрождественской суматохой, ведь этот, любимый многими, праздник уже стучался в окна. Рождество — это любимый праздник детства, единственный день в году, когда по-настоящему веришь в чудеса и волшебство, а на душе становится уютно и тепло.       Париж пестрил всевозможными украшениями и, переливающимися разными цветами, гирляндами. И, конечно, сотрудники нашего кафе тоже не могли обойти стороной традицию, поэтому, собравшись за несколько часов до открытия заведения, старательно украшали излюбленное студентами гнездышко.       — Романо, чуть повыше подними веночек, — Антонио, придерживающий стул, на котором стоял итальянец, довольно промурлыкал свою просьбу.       — Дурак, хочешь, чтобы я упал? — недовольно пробурчал под нос Варгас, но все же выполняя просьбу испанца.       К слову, после той ночи, когда оба парня расставили для себя все точки над «i», отношения между ними стали до мурашек теплыми и, до отвращения Романо, близкими. Улыбка с лица Фернандаса почти не сползала, что немного выводило из себя ворчливого Варгаса, но противостоять натиску своих чувств он не мог, особенно, когда они оставались наедине. Особенно, когда широкие и такие теплые ладони Карьедо забирались под одежду немного сопротивляющегося Романо. Особенно, когда губы испанца начинали изучать тело Варгаса, обжигая кожу горячим дыханием, и заставляя выгибаться, и сдерживать рвущиеся стоны, закусывая опухшие губы. Но до более близкого и глубоко проявления чувств дело еще не доходило, хотя Варгаса уже изводило такое бережное отношения испанца к нему. Антонио никак не хотел переходить к более развратным действам, боясь причинить сильный вред своему возлюбленному.       — Mon cher, куда вешать омелу? — обратился к вечно серьезному менеджеру Франциск, понимая, что за такое обращение может схлопотать по шее, но швейцарец казался французу безумно милым, он даже подумывал, что если бы в тот день не встретил своего любимого англичанина, то запросто влюбился бы в Ваша.       — Над входом одну повесь, а другую над барной стойкой, — отдал команду швейцарец, вешая на стену рождественский плакат с поздравлениями и скидками.       — Cette seconde*, — улыбнулся Бонфуа.       — Ваш, зачем над стойкой омела? Это призыв: напивайтесь и целуйтесь? — хохотнул Гилберт, вешая на шкаф со спиртным длинную гирлянду. Но менеджер не обратил никакого внимания на тонкий сарказм немца.       — Гил, это специально для тебя и твоего Жана, — усмехнулся Франциск, — это, можно сказать, ваш негласный гимн.       — Заткнись, педик, пока не схлопотал, — грозно прошипел Байльдшмидт.       — А ты больно «натурал», — рассмеялся Бонфуа, оставляя Гилберта наедине со своей злостью.       Стоит сказать пару слов о русского-немецких отношениях, которые, кстати, как и испано-итальянские, не продвинулись дальше лобызаний и пылких прикосновений. А очень хотелось. По крайней мере, Гилберту очень хотелось, а вот чертов русский вел себя очень сдержанно, каждый раз останавливаясь, когда дело начинало попахивать сексом. Байльдшмидт задавался вопросом: а может Брагинский и вовсе не хочет заходить дальше поцелуев? Хотя он тут же отбрасывал эти мысли, ощущая под собой не хилое возбуждение русского. Гилберта вообще бесило, что Ваня относится к нему, как к кисейной барышне, ведь он, в конце концов, взрослый мужик с членом между ног, так какого черта с ним обращаются как с дамочкой пубертатного периода? В кино сходили, за ручки подержались, в кровати пообжимались и спать. Это что за хрень? Немцу, как нормальному здоровому мужику хотелось секса, тем более, когда тебя почти ежедневно заводят чуть ли не до предела, а потом ласково целуют в лоб и желают доброй ночи. Нет, это нельзя было так оставлять, поэтому Гил решил взять ситуацию в свои руки.       А дело было около недели назад.       Удостоверившись у старшего Варгаса, что его младший братик сегодня сидит дома и готовится к предстоящему экзамену, Гилберт быстрым шагом направлялся в сторону дома, чтобы поговорить кое о чем важном со своим младшим братишкой. Сказав с долей обиды в голосе Ваньке, что сегодня он ночует у себя дома, (обида была специально наиграна, чтобы чертов русский не расслаблялся) немец довольно шел по ночным улицам, напевая под нос одну из любимых песен Rammstein.       Громко хлопнув дверью, чем оповещая Людвига о своем приходе, старший Байльдшмидт быстро скинул с себя верхнюю одежду и направился в комнату к брату.       Распахнув дверь без стука и зазорения совести, Гилберт уселся в кресло, напротив недоумевающего брата. Немец театрально прокашлялся, давая понять, что сейчас он будет что-то говорить и выпалил на одном дыхании фразу, от которой младший братишка покраснел до кончиков ушей:       — Я знаю, что вы с Феличиано трахаетесь, а теперь расскажи мне подробнее, как это происходит между двумя парнями?       Людвиг не знал, что больше его заставляет краснеть: мысль о том, что его старший брат знает об их отношениях с Фелициано или же что он спрашивает о сексе между мужчинами.       — Эм, а откуда ты знаешь? — выдавил из себя смущенный немец.       — Да Господи ты боже ж мой, я на вас раз пять натыкался, пока вы тут кувыркались, маленькие извращенцы, — прыснул со смеха Гил, вгоняя брата в еще большую краску.       — Почему тогда не говорил?       — Так ты это вроде скрывал, вот я и не хотел рушить твой самообман.       — Ладно. А зачем тебе знать подробности?       — Потому что, братик, у нас это семейное, — выдохнул Гилберт, — только ты осознал свою ориентацию чуть раньше меня.       — И… И кто же это?       — Ты его не знаешь, скорее всего, но фамилия у него Брагинский, — Байльдшмидт заметил, как глаза его младшего брата округлились, а рот слегка приоткрылся.       — Иван?       — Так, а ты его откуда знаешь? — прищурил вишневые глаза Гилберт.       — Мы с ним ведь на одном факультете учимся, — и только тогда до старшего Байльдшмидта дошло, что его брат и Ваня учатся на факультете политологии и что, они и правда могут быть знакомы, хотя бы заочно, учитывая, какие сплетни ходят по универу о русском. — Он ведь вроде убил…       — Так, заткнись-ка, и не слушай все эти бредни, — нахмурился Гилберт.       — Понял.       — Расскажешь или нет, а?       — Х-хорошо.       После чего гетеросексуальный мир Байльдшмидта окончательно перевернулся и он стал задумываться о том, а хочет ли он на самом деле секса с Брагинским или нет.       Но на следующий день, после очередного пылкого и глубокого поцелуя Ивана, Гилберт окончательно понял, что пора переходить на новую ступень в отношениях.       Тони, к сожалению, не так повезло, учитывая, что у него вовсе не было младших братьев. Был, конечно, кузен, но он явно был гетеросексуалом, да и к тому же жил в Португалии. Поэтому с вопросом: «как все это происходит?» Антонио решил обратиться к своему, более искушенному в этих отношениях, другу.       — Эй, Франц, можно с тобой поговорить? — Фернандес оторвал француза от дел.       — Oui**, Тони, что такое? — улыбчиво отозвался Бонфуа.       — Скажи, у тебя ведь было уже с парнями? — робко спросил испанец у француза.       — Оу, вопросы о половом созревании, как интересно, — с хитрой улыбкой протянул Франциск.       Да, у Бонфуа в жизнь была только одна любовь, и это, как всем было известно, был Артур Керкленд, но Франциск не был бы французом, если бы отказывал себе в удовольствии перепихнуться с кем-нибудь на стороне, оправдывая свои похождения тем, что тело — это всего лишь прах бренный, а душой он всегда лишь с одним человеком. Поэтому за два года француз знатно приноровился в однополых отношениях. Поэтому, вполне понятно, почему Карьедо пришел к нему с этим вопросом.       Почувствовав себя настоящим гуру, Бонфуа окончательно забил на развешивание омелы, и, пристроившись на стуле, стал описывать в подробностях, что нужно делать, чтобы доставить своему партнеру неописуемое блаженное удовольствие.       Антонио обладал богатой фантазией, а Франциск был очень красноречив, поэтому спустя минут двадцать Тони поймал себя на мысли, что еще немного и он повалит Романо прямо в служебной комнате, не дожидаясь окончания рабочего дня.       От всей души поблагодарив Бонфуа за помощь, Карьедо направился к ничего не подозревающему Варгасу, который спокойно развешивал украшения на искусственной ели.       — Романо, можно тебя на пару минут, — почти на ухо прошептал Фернандес, а от томных интонаций в голосе испанца у итальянца мурашки по спине побежали.       — Можно, если ты меня не насиловать собрался, — чуть сорвавшимся голосом ответил Варгас, оставляя игрушки в коробке.       Парочка незаметно юркнула в служебку, пока остальные были заняты украшением кафе.       Ключ с внутренней стороны дверь клацнул.       Не дожидаясь, пока Романо начнет спрашивать, что тут происходит, Антонио накрыл его губы страстным поцелуем и повалил на небольшой диванчик. Варгас, не совсем понимающий, что вдруг нашло на его парня, уперся ладонями в грудь Тони и плотно сжал губы, не давая испанцу углубить поцелуй.       — Блин, успокойся… Не здесь же, — цедил сквозь зубы Варгас, но Карьедо будто голову сорвало.       Развязав галстук на шее итальянца, который он сам недавно так старательно завязывал, Фернандес припал губами к тонкой шее Романо, оставляя на ней горячие поцелуи и скользкие дорожки. Под натиском таких желанных ласк, Варсас совсем сдался и уже сам стал отвечать на действия испанца. Откинув голову назад и прикрыв глаза, итальянец томно посапывал, пальцами впиваясь в широкие плечи Карьедо.       В дверь громко постучали.       — Если вы оба не выйдете оттуда, в миг с работы вылетите, — раздался злой голос Ваша, — живо елку украшать!       — Сейчас, — насмешливо ответил Тони на ругательства начальства, — извини, у меня что-то крышу сорвало, — улыбнулся испанец и нежно поцеловал раскрасневшегося Романо в уголок губы.       — Я тебе это припомню, — Варгас резко притянул к себе Антонио за галстук и оставил на губах испанца довольно грубый поцелуй.       — Я буду ждать, — прошептал на ухо Карьедо, снова заставляя Романо краснеть и закусывать губу, от пробежавшей волны возбуждения по всему телу.       А ждать осталось недолго.