Имитация независимости

Now that I've found you, And seen behind those eyes, How can I, Carry on.* Portishead — Undenied.

      У каждого свои фетиши и даже не стоит отнекиваться, ведь это истинная правда. Вот у Вани, например, был один очень интересный фетиш, который, к слову, появился совсем недавно. И это были глаза цвета спелой вишни. Редкое явление, не находите? А вот Брагинский нашел.       Особенно Ване они нравились, когда были затуманены легкой дымкой страсти и наслаждения.       Еще у Брагинского появился фетиш на алебастровую кожу, такую бледную и тонкую, от легких прикосновений к которой просто сходишь с ума, снова и снова оставляя на ней багровеющие засосы и бледнеющие дуги от укусов.       В целом, у Вани был один единственный фетиш — Гилберт Байльдшмидт, который сводил с ума сильнее любых наркотиков.       Ногти впивались в оголенные плечи, оставляя за собой краснеющие полосы царапин. Вишневые глаза прикрыты, а ресницы немного подрагивают. Из приоткрытых губ срываются стоны, утопая в новом поцелуе, который становится все требовательнее и глубже.       Ваня отрывается от истерзанных губ Гилберта, оставляя поцелуи на щеках, шее, прикусывая мочку уха, от чего с губ немца срывается очередной томный вздох.       А все начиналось довольно невинно.       Гилберт уже по привычке, нежели по необходимости, завалился домой к Ване после рабочего дня. Скинув с себя куртку и ботинки, он быстрыми шагами направился в кухню, ведь оттуда разносился по всей квартире приятнейший аромат.       Заглянув в кухню, немец увидел, как Ваня колдует над плитой, напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию. Русский так увлекся готовкой, что и не заметил, как к нему подкрался хитрый Байльдшмидт. Обняв Ивана за талию, отчего Брагинский вздрогнул, Гил приподнялся на носочки и чмокнул русского в светлую копну волос.       — Что готовишь? — задорно спросил немец, поглядывая через плечо за манипуляциями Вани.       — Борщ, — улыбнулся Брагинский.       — Надо же! Значит сегодня я наконец отведаю это известное блюдо! — рассмеялся Гилберт, забираясь холодными ладонями под футболку русскому.       — Руки холодные, — поежился Иван, убирая ладони Байльдшмидта из-под футболки. — Я тебе чаю налью, чтобы ты согрелся, присядь пока.       — Да не парься, я сам, — немец отошел от русского и открыл один из шкафов, висящий над раковиной. Достав оттуда две кружки, Байльдшмидт подошел к другому шкафу и достал упаковку чая. Чайник был горячим, поэтому немец залил водой пакетики с ароматным чаем и поставил их на стол, приглашая Ивана за стол.       — Как ты быстро освоился, — Ваня сел напротив Гила и стал размешивать светло-коричневую жидкость в кружке.       — Это плохо? — немец отпил небольшой глоток, поморщился, так как чай был довольно горячим и просто стал греть руки о кружку.       — Нет, — пожал плечами Ваня, радушно улыбаясь.       — Скоро твое творение кулинарии будет готово?       — Пусть настоится немного и можно кушать.       — Заинтриговал, — прищурил глаза Байльдшмидт. — Чай горячий, пойду пока переоденусь, — Гилберт поднялся со стула и вышел из кухни. Следом за ним поднялся Ваня.       Приоткрыв дверь в спальню, аметистовые глаза наткнулись на полуобнаженную фигуру немца, который в этот момент натягивал на себя один из свитеров Брагинского. Тот был на пару размеров больше, но Гилберту даже нравилось это. А еще ему нравился запах Вани, который оставался на его вещах.       Теперь пришла очередь Ивана пугать Байльдшмидта. Большие ладони легли на талию Гилберта и тот резко обернулся, упираясь носом в плечо Вани.       — Чтоб тебя, — тихо выругался Гил, поднимая свои бардовые глаза и встречаясь взглядом с аметистовой красотой.       Покрасневшей щеки касаются губы Брагинского, почти невесомо, но от этого дыхание сбивается, а сердце начинает биться чаще. Руки поднимаются чуть выше по спине, до лопаток, останавливаются там на несколько секунд, аккуратно поглаживая, а затем поднимаются выше, касаясь острой скулы немца. Пальцы у русского немного шершавые, но очень нежные. Байльдшмидт прикрывает глаза, ожидая продолжения. Пальцы немного сдавливают подбородок и притягивают лицо Гила ближе, к своему, обжигая губы горячим, таким же горячим, как чай, дыханием.       Немец продолжает жмуриться, ожидая, желая, требуя поцелуя. И он его получает. Сначала нежный, почти невинный, затем более грубый и страстный. Но Гилберт не против. Ему нравятся такие переходы.       Он кладет свои ладони на широкие плечи Ивана и сильнее притягивает его к себе, чтобы дистанции между ними больше совсем не осталось. Ваня опускает свои руки на талию немца, потом чуть ниже, на бедра, и сжимает их в стальной хватке, притягивая еще ближе к себе почти с каким-то звериным рычанием. Гилберт стонет в губы Брагинскому, почти задыхаясь от столь обжигающего поцелуя.       Ноги начинают дрожать и вот-вот могут подкоситься. Ваня замечает это и отрывается от столь желанных, уже припухших губ Гилберта и с теплотой смотрит на обмякшего в сильных объятиях немца. Тот тоже немного отстраняется, непонимающе поглядывая на улыбающегося русского из-под своих белесых ресниц.       — Брагинский, пора уже это прекращать, — от этих слов у Ивана сползла улыбка с губ, а в глазах появился какой-то грустный огонек, — сколько можно вести себя как целочка? — усмехается немец, довольный такой реакцией русского, — Я тебе не барышня кисейная, чтобы со мной как с фарфоровой вазой обращаться.       — Хочешь зайти дальше? — как-то не по доброму улыбается Брагинский, из-за чего у Гила по спине проходится легкий холодок.       — А что, незаметно? — забив на свой небольшой страх, немного развязно шепчет в губы русского ответ, обнажая свой оскал.       — А не сбежишь? А, кисейная барышня? — ухмыляется Ваня, проводя кончиками пальцев по шее немца, заводя всю пятерню в его снежные волосы и чуть оттягивает их назад.       — Как ты меня назвал? — шипит в ответ Байльдшмидт, взбешенно прищуривая алые глаза.       — Барышня ты моя, — Иван улыбается немного дико, оставляя на алебастровой коже поцелуй.       — Брагинский, — с тихой яростью в голосе шепчет Гилберт, хватая его руку, которой тот держит немца за волосы. Но Ваня успевает среагировать, и выворачивает руку Байльдшмидта, прижимая того спиной к себе.       Гилберта это заводит куда больше, чем нежные поцелуи. Он чувствует возбуждение всем своим телом, и его начинает ломать от нехватки грубых прикосновений Ивана.       — Какой ты похотливый, — шепчет в ухо Гила Ваня и прикусывает мочку уха. Спускается чуть ниже, проводит скользкую дорожку от уха вниз по шее, и чуть прикусывает тонкую кожу.       Байльдшмидт шумно выдыхает и прижимается бедрами к паху Брагинского.       Слова были больше не нужны.       Буквально через секунду Гил уже лежал на кровати, а его руки были заведены вверх, сцепленные мертвой хваткой Брагинского. Это было ни к чему, ведь немец и не сопротивлялся, а наоборот, чуть раздвинул ноги, как бы намекая, хотя, скорее говоря прямым текстом о своем желании. Но перехваченные руки — это хорошо. Это неописуемо возбуждает.       Свободной ладонью Ваня забирается под свой же свитер, который сейчас был на немце, и едва уловимо прикасается к гладкой коже Байльдшмидта.       Эти странные переходы от грубости к сладкой нежности просто с ума сводили.       Брагинский отпустил руки Гилберта, и тот мгновенно забрался под футболку русского, стягивая ее ко всем чертям. Пальцы дрожали, когда он гладил мускулистую грудь Ивана, когда ощущал подушечками, как его мышцы на спине напряжены.       — Ваня, — срывается имя русского с губ немца вместе со стоном, когда тот, проходится языком по линии пресса Гила, заставляя Байльдшмидта прогнуться в спине, подаваясь навстречу таким желанным ласкам.       — Ваня, — почти с криком вырывается из груди немца имя русского, когда тот, стянув с немца штаны вместе с нижним бельем, обхватывает своей горячей ладонью возбужденную плоть немца.       — Гил, — тихо шепчет в губы русский, оставляя легкий поцелуй. Его рука медленно движется по органу Байльдшмидта, заставляя того поддаваться вперед ласкам бедрами, ощущая, как дикая эйфория разливается по всему телу.       Дрожащие руки тянутся к ремню Ивана, чтобы наконец освободить напряженную плоть. Несколько быстрых манипуляций и вот немец уже спускает штаны с Брагинского, а возбужденный член прикасается к разгоряченной коже немца.       Ваня продолжает ласкать орган Гила, а тот уже не в силах сдерживать себя, изливаясь в ладонь русского. Байльдшмидт почти теряет сознание от столь невероятных ощущений, но Брагинский не намерен на этом заканчивать.       Пальцы, испачканные семенем, касаются тугого колечка мышц и Гилберт вздрагивает всем телом, когда палец русского начинает медленно погружаться внутрь.       Сердце бьется просто навылет, будто вот-вот собирается сломать ребра. Волнение, желание, страсть, дикая похоть — все эти чувства сейчас смешались в душе немца.       Иван вводит второй палец. Байльдшмидт прогибается в спине, не в силах сдерживать себя. Из груди вырываются хриплые стоны. В какой-то момент Гилберт сам начинает насаживаться на пальцы русского, пытаясь ускорить ритм. Но Ваня вынимает пальцы.       Фиалковые глаза внимательно смотрят в вишневые глаза Байльдшмидта, будто спрашивая разрешения. Гилберт улыбается и притягивает к себе русского, пальцами зарываясь в его волосы и целуя в теплые, мягкие, сладкие губы.       Ваня получил ответ.       Он входит совсем медленно, давая свыкнуться немцу с новыми ощущениями, а тот почти не дышит, до боли закусив нижнюю губу. Неприятно, но терпимо.       Брагинский останавливается, видит, как глаза немца становятся влажными от навернувшихся слез. Ваня начинает думать, что это была плохая затея. Но в этот момент Гил сам начинает двигаться вперед. Ване не нужно повторять два раза, намек понят.       Движения ускоряются и Байльдшмидт перестает чувствовать боль. Он перестает чувствовать абсолютно все, кроме дикого вязкого и пошлого удовольствия; все, кроме жарких прикосновений Брагинского на своей коже; все, кроме испепеляющей страсти.       Гилберт кончает второй раз, изливаясь себе на живот, и капельки семени стекают по подтянутому прессу немца.       Ваня финиширует следом, всем телом заваливаясь на измотанного немца.       Оба сердца бешено бьются в унисон. Пальцы переплетены. Губы раскрыты, из последних сил ловя воздух.       Они оба опустошены, но неимоверно счастливы.       — Ваня, — вновь шепчет имя русского Гилберт, — чай, наверно, уже остыл, — улыбается немец.       — Ага, и борщ настоялся, — улыбается в ответ Брагинский, опаляя своим дыханием щеку Байльдшмидта.       — Перекусим?       — Только сначала покурим.       — Ну, если ты угостишь меня сигареткой, — слабо смеется немец, гладя русского по взмокшим белесым волосам.       — Только сегодня, — смеется в ответ Ваня.

Beneath your tender touch, My senses can't divide, Oh so strong, My desire.**