Имитация независимости

      — И что, этот профессор Яо действительно такой хороший преподаватель? — поинтересовался Гилберт у Вани, наливая утренний кофе. Сам Брагинский в это время бесцеремонно пялился на задницу немца, спрятанную под темным материалом облегающих боксеров и на оголенную красивую спину с чуть выпирающими лопатками.       С влажных волос Байльдшмидта срывались маленькие капельки и падали на спину и плечи, скользя по гладкой алебастровой коже.       — Да, профессор Яо прекрасный историк и просто интереснейший человек, — Ваня оторвал взгляд аметистовых глаза от тела Гила и чуть улыбнулся своим мыслям.       — А нам вот с историком не повезло, — немец поставил чашку с кофе напротив Ивана и сел на соседний стул, — благо, у меня всемирная история закончилась еще на втором курсе, сейчас только история журналистики осталась.       — Может ты просто историю не любишь? — ехидно прищурился Ваня.       — Скажешь тоже, — усмехнулся Гил, — я люблю историю, и, к твоему сведению, прекрасно ее знаю!       — В каком году было Ледовое побоище?       — Что за детский сад? Тысяча две сорок второй год! Ты бы еще спросил годы Второй Мировой войны, — немец с грохотом поставил чашку на стол.       — Ну, в том что ты знаешь эти даты, я не сомневаюсь, фриц, — заливисто рассмеялся Ваня, на что Гил лишь скорчил недовольную гримасу на лице. — Гил, я, наверно, не смогу к тебе в вечерние смены заходить, — Брагинский перестал смеяться и немного виновато посмотрел на немца.       — Изменяешь мне? — лукаво прищурил вишневые глаза Байльдшмидт.       — Нет, конечно, — улыбнулся Ваня, — просто с этой научной работой много мороки, поэтому буду больше времени проводить в библиотеке.       — Ладно, так уж и быть, прощаю тебя, — наиграно помахал рукой Гилберт.       — Я не просил у тебя прощения, а просто поставил перед фактом.       — Да-да, конечно, — довольно улыбался Байльдшмидт.       Только вот эта довольная улыбка быстро смылась с губ Гилберта.       Ваня, как и говорил, перестал появляться в вечерние смены Гила в кафе, но если к этому Байльдшмидт был готов, то к тому, что Брагинский будет появляться дома позже самого немца меняло ситуацию совсем в другую сторону. Первую неделю он мирился с этим, уговаривая и убеждая себя в том, что все это необходимо для будущего Вани, но, как известно, если хоть раз допустил мысль о том, что твой возлюбленный изменяет тебе — эта мысль начинает быстро разрастаться в твоей голове.       А Гилберт думал об этом далеко не один раз. Каждый раз, когда Ваня начинал рассказывать о том, какой профессор Яо замечательный и интересный человек. У Гила на душе просто кошки скребли, хотя, даже не кошки, а настоящие тигры точили свои ногти о ребра. Сначала он не признавал, что ревнует, но позже это стало слишком очевидно.       Частые срывы не из-за чего, как говорится: на пустом месте. Постоянные звонки «проверки» и многое другое. Нет, Байльдшмидт не был какой-то там истеричкой, просто его действительно волновало его будущее с Ваней и он не мог просто так позволить разрушиться этим отношениям.       Подобные чувства были испытаны Гилбертом впервые. Он привязался, можно сказать прирос к Брагинскому всей своей самовлюбленной душонкой, и, возможно, ценил Ваню даже больше, чем самого себя, чего раньше не замечалось за эгоистичным немцем. Поэтому все эти «истерики» были вызваны скорее страхом, нежели ревностью. Страхом потерять того, кто сумел завоевать его самовлюбленное сердце.       Поэтому подобное отношения для Гила было смерти подобно. Поэтому он не мог так просто все оставить.       Ваня замечал все эти изменения в характере Байльдшмидта и никак не мог понять, с чем все это связано. Он даже стал подумывать, что немец охладел к нему, поэтому и пытается таким образом «отделаться» от него.       В целом, в русско-немецких отношениях повисло немое недопонимание. И вот к чему это привело.       Ваня в очередной раз задерживался в университете, в то время, как Гилберт уже вернулся домой. Не застав своего возлюбленного дома, Байльдшмидт решил ему позвонить, но металлический голос в трубке ответил: «Телефон абонента выключен или находиться вне зоны действия сети».       — Чертов russe, да что он о себе возомнил?! — Гилберт швырнул телефон на кровать и завалился рядом с мобильным.       На душе было совсем паршиво.       На улице заметает, в квартире холодно и пусто, настроение на нуле и нервы сдают.       — Сколько, он думает, я буду с этим мириться? — лежа на кровати ругался Байльдшмидт, бессмысленно пялясь в потолок. — Пусть спит со своим профессором, может и добьется чего в жизни!       От этих мыслей Гилу стало еще хуже. А действительно, что может дать Ване Гил? Да, у его отца крупная автомобильная фирма в Германии, но скорее всего своим заместителем отец сделает Людвига, ведь у того явно больше способностей к бизнес-делу. А Гилберт? Студент, работает в кафе барменом, толком нет никаких увлечений кроме музыки и книг. Другое дело — профессор Яо: значимый человек, умен не по годам, Ване с ним интересно, ведь они оба фанатики истории. Куда более перспективный вариант, чем какой-то немец.       — Точно, пусть и трахается с ним! — Байльдшмидт подскочил с кровати, подбежал к шкафу и стал вытаскивать из него свои вещи. Благо, их было не так много.       Запихнув все это в небольшую дорожную сумку, Гил перекинул ее через плечо и решил было уже уходить, но на пороге остановился.       Немец снова прошел в квартиру, осмотрелся и глубоко вздохнул.       Черкнув на небольшом листике пару предложений, Байльдшмидт снова взялся за сумку и хлопнул дверью. Ключи были аккуратно спрятаны под коврик возле двери.       И что было делать дальше?       Понятное дело — идти домой. В их квартиру с Людди. Сам младший братишка сейчас скорее всего не дома, а у Феличиано, так как Романо сейчас постоянно ошивается у Антонио. Прям любовный роман какой-то, аж смешно.       Но это было даже хорошо, что дома никого не было. Гилберту сейчас очень хотелось побыть наедине с собой и своими мыслями.       Лежа на кровати, укутавшись по самый нос одеялом, и, при этом, не удосужившись даже раздеться, Гилберт думал о том, что будет чувствовать Ваня, вернувшись в пустую и холодную квартиру, и от этих мыслей сердце сжималось, просто обливаясь кровью. Так и хотелось сорвать с себя одеяло и броситься со всех ног туда, к Ивану, но Гил уже все решил, поэтому он останется здесь.       Ваня вернулся буквально через несколько минут после ухода Гилберта. Он удивился, что немца нет дома, но мало ли, может задержался выпить с друзьями, а его не предупредил, ведь телефон у Вани все-таки сел. Брагинский так думал, пока не наткнулся на записку, лежащую на столе.       «Я ушел. Трахайся со своим профессором. Ключи под ковриком.»       Первое, что сделал Ваня — это поставил телефон на зарядку и стал звонить Гилберту. Но трубку никто не брал. Ни спустя десять минут звонков, ни спустя час. Смс тоже оставались без ответа.       А Байльдшмидт в это время пытался как можно глубже завернуться в одеяло, чтобы не слышать настойчивых телефонных звонков. Он не хотел выключать телефон. Хотя, он хотел выключить, но просто не мог.       А телефон продолжал разрываться. Звонки прекратились только спустя три часа.       Когда телефон замолк на пять минут, у Гилберта просто замерло сердце.       Брагинскому надоело.       Байльдшмидт уснул.       Проснувшись рано утром, проспав от силы два-три часа, Гилберт насчитал на телефоне почти шестьдесят пропущенных и двадцать смс. Но все они прекратились в 4:21.       В 7:43 к немцу пришло осознание того, что он сделал. Ведь этим опрометчивым поступком он сам поставил точку в отношениях и ушел. Он сам сделал то, чего боялся больше всего. И именно ему все это и нужно исправлять.       Первым делом он побежал в универ, к третьему корпусу, надеясь, что Ваня уже у этого чертова профессора.       Преподаватель Ван Яо действительно оказался очень вежливым и приятным человеком, и, к тому же, выглядел он довольно молодо, что еще раз заставило Гилберта заревновать.       Но профессор сказал, что Ваня позвонил ему сегодня рано утром и сказал, что сегодня его не будет, в связи с плохим самочувствием.       — Молодой человек, если вы хороший знакомый Ивана, то передайте ему, чтобы он скорее поправлялся и возвращался, потому что у Джонса работа почти закончена.       Еще этот хренов Джонс, чтоб его.       Байльдшмидт пообщался со своими знакомыми из третьего корпуса (а точнее, с единственным знакомым из этого корпуса — Хенриком), и тот ему сказал, что этот американец действительно часто ошивается возле Вани. Распускает слухи он или нет, Хансен не знал, но Брагинского в его компании видел часто.       Сколько поводов, однако, ревновать Ваню.       Но сейчас Гилберту не было дело до Джонса. Единственное, что его волновало — это Ваня. Перестал звонить, писать, на парах не появлялся, уж не случилось ли чего страшного? Брагинский, конечно, не из тех, кто станет накладывать на себя руки, но все же…       Телефон выключен. Опять.       — Да что он себе позволяет?! — у немца сдавали нервы и он рванул к дому Брагинского.       Почти пять минут он долбил в дверь Вани, но никто не открывал. Неужели самые страшные опасения подтвердились?       Гилберт сдернул коврик.       — Черт, этот идиот даже ключи не поднял. Ну и славно, — открыв дверь Байльдшмидт ворвался внутрь и не разуваясь прошел в комнату.       — Брагинский! Где ты, блять? Ваня?! — Гил вошел в спальню.       Возле кровати валялась пустая бутылка виски, а рядом стояла полупустая бутылка водки. А на самой кровати лежал Иван.       — Ваня! — Гил подскочил к кровати и стал трясти русского за плечи, — Вань, очнись, Вань!       Послышалось невнятное бормотание и русский приоткрыл свои прекрасные фиалковые глаза, которые Гилу сейчас казались самыми красивыми на свете.       — Гил? — сонно пробубнил Ваня, медленно поднимая веки.       — Чертов русский! Что же ты творишь! Почему не в универе?! Профессор Яо сказал, что у этого американца работа уже закончена! Ваня… — голос Гилберта предательски сорвался, переходя почти в хрип.       Он бегал от дома до универа, а потом от универа до квартиры Брагинского без передышки.       — Гил, что ты здесь делаешь? — Ваня пытался приподняться на локтях, но тушка Гилберта, почти лежащая на нем, не позволила ему этого сделать.       — Тебя в порядок привожу! Что это за хрень? Что за пьянство в одиночку?       — Гил, я думал, что ты ушел.       — Не ушел я, успокойся, просто вспылил немного! — чуть покраснев, отвел взгляд немец. — Это было необдуманное решение.       — Гилберт, — голос у Вани был мягкий, чуть сонный, но такой родной.       Байльдшмидт скинул с себя обувь и залез на кровать к Брагинскому, утыкаясь носом в его грудь.       — Прости, — едва слышно произнес немец.       — Я подумаю, — Ваня зарывается носом в белоснежные волосы и вдыхает любимый аромат, — я подумаю, как тебя наказать, — шепчет на ухо русский.