Рассвет вишнёвого неба

      Монтелепре — небольшой городок, затерянный среди гор Каммараты, и родина Сальваторе Джулиано или просто Тури Гильяно — известного сицилийского бандита послевоенных годов и убитого собственным соратником. Им до сих пор гордились в этом городке и воспевали в песнях на праздники.       Ветер шуршал листьями пальмы и пробегал по улицам, поддевая постиранное бельё на верёвках и вороша волосы на голове редких прохожих. Молодой мужчина открыл дверь и выставил табличку с названием своего заведения, с недовольным взглядом смотря на черепичные крыши домов и их разноцветные стены. Мало кто знал, что главная традиция монтелеприни* — покраска домов в один и тот же цвет из поколение в поколение — выдавала происхождение местных, кровь, которую они унаследовали от своих предков-завоевателей вместе с домами. Много веков тому назад светловолосые норманны окрашивали свои дома в белый цвет, греки предпочитали голубой, евреи пользовались желтой краской, а арабы выбирали различные оттенки розового и красного.       Молодой мужчина недовольно сморщил нос. Их дом всегда был окрашен в коралловый, выдавая с головой принадлежность к арабам, хотя об этом ещё говорили карие, почти чёрные глаза всех домочадцев, загорелая кожа и тёмные, разве что не вьющиеся волосы. Но что бы там ни говорили про азиатские корни Инузуки Кибы, но он был настоящим сицилийцем — гордым и упрямым, как стадо диких баранов. И это стадо баранов не разогнать даже свирепым волкам.       Инузука Киба, несмотря на свой молодой возраст, ему всего двадцать лет, уже управлял собственным кафе на главной улице, соседствуя с пекарней и цветочным магазином. Открывая дверь для посетителей нараспашку, Инузука довольно потянулся и обвёл взглядом немногочисленных прохожих, большую часть которых составляли туристы. Приятно пахло свежей выпечкой и цветами. Работники кафе, двое официантов и повар, как и положено, пришли за час до открытия, и столики уже были до блеска начищены нежной рукой Аделины, а Ханамия, неизвестно как затерявшийся в этих местах полукровный японец, помогал на кухне добродушному повару Альфредо.       Полукровка Кибе не нравился.       У Ханамии Тсуёши женственное лицо и длинные ресницы, но при этом широкие плечи, спрятанные под безразмерной толстовкой на замке, и низкий голос с хрипотцой, от того что часто курит сигареты. Он был типичным панком с розовыми, как жвачка, волосами длиной до середины шеи, чаще всего собранными в короткий хвост на затылке, рваными джинсами, заправленными в тяжелые армейские сапоги, и свисающей с кожаного ремня толстой цепью. Тсуёши часто держит руки в кармане своей толстовки, крепко сжимая в правой ладони нож. Киба вроде как должен беспокоиться, заявить в полицию о том, что в его кафе работает такой опасный тип. Вот только сдавать этого мальчишку совсем не хочется, да и сам факт, что он самолично пригрел змею, не даёт Инузуке покоя и загоняет в угол, он принимает всё за собственную вину. Да и где, чёрт подери, они находятся? Тут каждый второй ходит с пистолетом в кармане, да и у Кибы под прилавком лежала двустволка заряженная боевыми патронами, так, на всякий случай. В Монтелепре, как и в других городах Сицилии, сновали туда-сюда «друзья друзей», именуемые за границей мафией. Они были громкими, врывались в небольшие лавочки и кафе, если хозяева им не платили за спокойствие, а Тсуёши двигался, на удивление, настолько тихо и незаметно, что Киба пару раз пугался, не заметив приближения парнишки. Его точно нельзя отнести к «друзьям друзей», слишком уж скромный и спокойный, хоть и бывает, что в зелёных глазах вспыхивают искры праведного гнева. Не походит на мафиози, но задатки у него есть. Киба нутром чует. — Точно, малолетний бандит, — фыркнул парень, протирая стаканы за барной стойкой, и стал наблюдать, как розоволосый выпроваживает слишком обнаглевшего клиента, а милая официантка, к которой этот наглый клиент приставал, скромно поблагодарила Тсуёши, покрываясь очаровательным румянцем на круглых щечках. — Ханамия, помоги мне! — выкрикнул Киба, убирая начищенные бокалы с тонкой ножкой, и указал рукой на коробки возле стойки. Розововолосый беспрекословно подчинился и, подхватив тяжеленную коробку, забитую недавно заказанной посудой, следует за Кибой в кладовку. Киба что-то прошипел себе под нос, ругаясь на доставщиков, которые поленились объехать улицу и припарковаться возле служебного входа в кафе. Ведь через кухню ближе нести эти коробки, чем через весь зал, благо было немного клиентов и не было укоризненных взглядов испорченного эстетического наслаждения чашкой кофе. Ханамии было всё равно. Он почти не чувствовал веса, единственное, что напрягало в этих коробках — их размер, из-за которого он не мог перехватить их поудобнее.       Ханамия недовольно поморщил нос, когда Киба вновь смачно выругался и впихнул свою коробку в полку, заставленную непонятным хламом. Рациональный ум розоволосого парнишки мысленно давно сжёг этот весь ненужный хлам ещё тогда, когда он две недели назад зашёл в эту кладовку за дополнительным подносом. Его деревянный треснул пополам, когда его пытался донимать какой-то мужик. Свою находку он нашёл на верху стеллажей и решил за ней полезть, наступив ногой на нижний стеллаж, но он, на удивление, не выдержал вес парня и сломался. Подносы и ящики с лампами в виде лилий дождём посыпались на него, и он звездой распластался под неугомонный смех Кибы. С того момента он больше не заходил в несчастную кладовку. Даже теперь оставлял коробку на пороге и отправлялся за другой, а Киба в свою очередь пытался запихнуть их куда подальше, потому что его мать заказала слишком много посуды, которой и так хватало.       Ханамия хитро прищурил свои зелёные глаза, заглядывая в лицо Инузуки. — Чего тебе? — недовольно фыркнул шатен, не отведя взгляда, упорно намереваясь выиграть зрительную перепалку, но Ханамия, видимо, решил по-другому и лишь отвернулся, переведя взгляд на проходящую мимо Аделину с небольшой леечкой для цветов. Ханамия тут же вызвался в помощники и резво подбежал к девушке, всё так же искоса бросая непонятные Кибе взгляды.       Киба не знал, что было на уме у мальчишки, и это жутко бесило, особенно когда он чувствовал на себе изучающий взгляд зелёных глаз. Но он определённо, по крайней мере догадывался, что мальчишка присматривался к нему и был недалеко от истины. Ханамия изучал его, прощупывал почву и пытался найти тот самый путь к душе Инузуки Кибы. Даже теперь, когда он мило ворковал с Аделиной, придерживал лейку, пока девушка убирала пожелтевшие листья с растения, думал об Инузуке.       Киба был неплохо слажен с загорелой под сицилийским солнцем кожей, хитрим прищуром черных глаз и красными татуировками в виде клыков на щеках. Непослушные каштановые волосы ежиком торчали в разные стороны. Ростом он был почти на полторы головы выше Ханамии, и, когда он смотрел на парнишку сверху вниз, возникало ощущение, что перед тобой дикий зверь, готовый в любую минуту накинуться на тебя и вонзить в кожу свои острые клыки. Клыки у Кибы были, к счастью, небольшие, но, присмотревшись, можно было увидеть, как они слегка торчат из-под верхней губы, сверкая перламутром на солнце. Характер у Инузуки был подстать внешности: взрывной, неконтролируемый, как истинный ураган, недаром между пальцев иногда пробегало рубиновое пламя.       Ханамия чувствовал это, и Киба наверняка тоже. Неосознанно, почти на уровне инстинктов, Киба тянулся к нему, словно верная собака к своему хозяину, а Тсуёши готов принять, одеть на загорелую шею ошейник и повести в самое пекло — на бой.       Посетителей было немного. Аделина отпросилась домой, а Альфредо возился на кухне: готовил заготовки для блюд и отправлял их в холодильник. Инузука сидел на высоком стуле возле барной стойки, положив на неё локти, и скучающим взглядом провожал редких прохожих за широким окном. Ханамия сидел напротив за столиком и держал в ладонях массивную кружку, прихлёбывая из неё ароматный напиток. Киба скептично смотрел за этим действием. Не выдержав, вставая с насиженного места, он всё же отвесил пацанёнку подзатыльник. — Сейчас же перерыв, — обиженно буркнул тот. — Малолеткам пить запрещено, — скрестив руки на груди, фыркнул шатен, — да и ты, походу, мазохист. Пить сбитень в такую жару! — Он вкусный, — оправдался Тсуёши, прихлебнув ещё немного хмельного напитка и отмечая, что к щекам начала прилипать кровь.       Фыркнув себе под нос, Киба решил закрыть на сегодня кафе. — Всё равно сегодня посетителей уже не будет. Не сезон, — оправдывался он, — а ты иди на кухню и передай Альфредо, чтобы закруглялся.       Ханамия пожал плечами и, захватив с собою кружку, отправился на кухню. Альфредо хохотнул и снял с себя фартук, довольно потягиваясь и вставая на носочках, и с его пышным округлым телом это выглядело весьма комично. Розововолосый тоже снял с себя фирменный фартук и повесил его в свой шкафчик. Альфредо помахал своей мясистой рукой напоследок и, зажав губами курительную трубку, скрылся за дверью.       Рука потянулась к резинке и высвободила розовые пряди из её плена. Ханамия прислонился лбом к холодной дверце шкафчика. Ему тоже хотелось поскорее затянуться сигаретой, но на работе было нельзя этого делать. У Кибы очень чувствительный нос, а слушать нотации о том, что он ещё ребёнок по сути и не должен ни курить, ни тем более пить, как он это делал недавно, не хотелось. Благо Киба не знал, что в сбитне, который он недавно выпил, было не десять предполагаемых процента алкоголя на всю порцию, а все добрые девяносто крепкого рома, налитого самим Ханамией под шумок. Щёки всё ещё приятно пылали, и он чувствовал легкость в голове, которую обычно посещали далеко не приятные мысли, и они неугомонным роем проносились, жужжали непрерывно и, казалось, в скором времени начнут вызывать зуд. Ему бы, конечно, стоило найти другой способ расслабиться, а иначе посадит свою печень, но было как-то некогда. — Ханамия, — позвал его Киба, заходя в комнату персонала. Вид у него был весьма озадачен. — Там тебя какой-то мужчина зовёт. Тсуёши нахмурился.       С доктором Шамалом он созванивался сегодня, и он точно не должен прийти его навестить, тем более сюда. Собрав обратно волосы в хвост, розоволосый вышел в зал, и в глаза сразу бросилась тёмная фигура за столиком.       Мужчина представился Акаши. Он был не высок, одет в толстовку и тёмное трико, а на ногах кеды. Его тонкие руки, кисти истинного пианиста, обтянуты тонкой тёмной тканью перчаток, вертели в руках чашку с капучино. Растрёпанные седые волосы, выглядывающие из-под накинутого на голову капюшона, закрывали глаза, и лишь крайне редко можно было рассмотреть взгляд пустых янтарных глаз, направленные на розоволосого парнишку напротив. На лице, шее, ключицах и иногда выглядывающей из-под длинных рукавов коже было множество безобразных ожогов. Ханамия, чувствуя, как неприятно засосало под ложечкой, не сводя настороженно взгляда с незнакомца, всё же решил начать разговор: — Чем я могу вам помочь, сеньор Акаши? — Можно просто Акаши, — заговорил мужчина на японском, заставив Ханамию вздрогнуть. — Не пугайся, — мягко проговорил гость, — я тебе не враг. — О, интересненько. В лоб заявлять подобное, даже не пытаясь подготовить к разговору, — Тсуёши тоже решил перейти на родной язык. — Кто вы такой? Я вас не знаю. — Ошибаетесь, знаете, — покачал головой мужчина, снимая с себя капюшон. Лицо было смутно знакомо, но розоволосый не мог вспомнить, кому оно принадлежало. Да и имя вертелось на языке. Акаши-Акаши-Акаши… что-то знакомое, но такое забытое и недосягаемое, как облако из иллюминатора; вот ты его видишь, а достать не можешь. — Не уверен, — буркнул Ханамия. Мужчина напротив улыбнулся. — Неудивительно, вы ведь так выросли, Сакура-одзё.       Словно кувалдой ударили по голове. Ханамия вскочил с места, опрокидывая стул. Стоящий возле барной стойке Киба в нерешительности смотрел то на гостя, то на подчинённого, не понимая разговора из-за языкового барьера. Непонятно откуда злость поднималась в душе, и Инузуке хотелось подойти поближе и закрыть собою мальчишку. На лице Тсуёши отразилась непередаваемый гнев. Он сжимал и разжимал кулаки яростно, подобно разъярённому быку перед тореадором с красной тряпкой. — Кто ты, мать твою, такой?! — выкрикнул Ханамия, готовый в любую минуту вытащить нож из кармана и наброситься на незнакомца и перерезать ему глотку. Акаши встал со своего места под внимательный взгляд Кибы и Тсуёши и сделал несколько шагов в сторону парнишки, расправив руки, тем самым показывая, что безоружен. — Всё хорошо, — примирительно сказал мужчина. — Сакура-одзё, вы меня не помните, но позвольте объясниться. — У тебя пять минут, — прорычал Ханамия. Киба притаился и провёл ладонью под стойкой, натыкаясь на двустволку. — Я был одним из рядовых Харуно-гуми. Чаще всего меня выбирали в охрану главного дома Харуно. Вы, конечно, не помните этого, но Сакура-одзё, поверьте мне, Кизаши-сан мне доверял, доверьтесь и вы мне! — Почти отчаянно выкрикнул мужчина. После упоминания такого знакомого и родного имени колени подкосились, и Ханамия рухнул, смотря стеклянным взглядом в пол. Акаши подошёл к нему и приподнял голову за подбородок, заглядывая в глаза. — Я вас долго искал, Сакура-одзё. — Зачем? — сиплым голосом проговорил Ханамия. Мужчина присел на корточки, и их лица оказались на одном уровне. — А разве не ясно? — усмехнулся мужчина. — Сакура-одзё, моя семья, Курама, вот уже несколько поколений служила дому Харуно. В той резне, которую устроила Вонгола, погибли мои отец и сестра. Думаю, вы помните, Кураму Якумо, девчонку-иллюзионистку, которая должна была стать хранителем вашего брата. А старика Муракумо, нашего отца и верного вассала Кизаши-сама? — Почему я тебе должен верить? — Откидывая чужую ладонь от своего лица и вставая с колен, яростно смотря на мужчину сверху вниз, как змеиный яд, выплюнул Тсуёши. Акаши последовал за ним, возвышаясь на целую голову и заглядывая в искрящие яростью глаза. — У меня больше нет доказательств, — честно признался мужчина. Прикрыв глаза ладонью, Ханамия уселся на стул. В голове творился хаос и никак не хотел раскладываться по полочкам и хоть как-то усваиваться. Стучало в висках и кружилась голова.       Семь лет.       Семь чертовых лет он терялся здесь, на Сицилии, убегая от преследователей и притворяясь кем угодно, скрывая свою истинную личность. Настолько эти последние семь лет были лживыми, что личность «Харуно Сакура» скрылась где-то в недрах подсознания, уступая место ему — Ханамии Тсуёши, созданной психическим давлением, личностью, которая должна действовать до момента «икс». Этот момент «икс» был пугающим для него, и он старался оттянуть время как можно дальше, стараясь запихнуть подальше это рвение к мести, которое навязала ему Сакура, и жить, по крайней мере пытаться жить свободной жизнью.       Всё это теперь рушилось на глазах и мелким пазлом собиралось в новую, тошнотворную и пугающую картину.       Он чувствовал, как Сакура просыпается и обхватывает его плечи своими пальцами, впиваясь ногтями, заставляя болезненно зашипеть. Она так старалась всё это время. Так стремилась к своей цели. Не жалела себя на тренировках. Все эти чёртовы семь лет. Её тело крепчало с каждой безумной тренировкой. На животе появлялись кубики пресса, плечи становились больше и шире, а руки — сильнее. На светлой коже всё больше ссадин и порезов, которые со временем становились белёсыми шрамами, напоминанием вгрызаясь в сознание, как только на них падал взгляд.       Она закрылась в себе и бродила в лабиринтах сознания. Надевала маски и мило улыбалась, когда это было нужно и с точно такой же фальшивой холодной улыбкой подсыпала яд в заказанных людей.       Единственным человеком, знающим её, был Шамал. И от такого он не был в восторге и шутил, что любит более женственных девушек, за что неимоверно получал ударом по челюсти. Один раз Сакура переборщила и отправила его в сновидение на добрых два часа, а когда доктор очнулся, слёзно просила прощения и предупреждала его больше так не шутить. Пускать шутки Шамал не прекратил, но старался ими больше не задевать розоволосую. Ибо жизнь дорога, и он не повеселился вдоволь.       В десять лет она научилась разбирать и собирать пистолет, подаренный Шамалом на день рождения, отливающий светлой сталью с пластмассовой вставкой на рукоятки, легкий и с минимальной отдачей, ведь в левой руке зажат армейский нож с зубчиками сверху. К тринадцати годам Сакура в совершенстве овладела своим оружием и выработала самостоятельную технику боя — молниеносную и не менее смертоносную. Опробовать она уже её успела на небольшой банде барыг, которые решили докопаться до мелкого мальчугана с розовыми волосами, похожего на педика. Наверное, барыги вдвойне бы расстроились, узнав, что с несколькими взмахами ножа и трёх выпущенных пуль их убил не мальчик, а тринадцатилетняя девчонка. Тогда был проливной дождь, и, промокнув до нитки, Сакура смотрела на трупы у её ног, лишённые жизни её собственной рукой, и не чувствовала сожаления. Его не было ни капельки в безразличных зелёных глазах.       Пламенем Сакура не владела. Слишком опасно оно было. Если Вонгола считалась носителями пламени гармонии, то Сакура знала, что её кровь обладала противоположной стороной — пламенем Разрушения, невероятной силой, уничтожающей всё на своём пути, но сжигающей заживо и своего владельца. Ей это рассказал Шамал, дословно передав рассказ Кизаши. И просил, чтобы Сакура как можно реже пользовалась своим пламенем, ведь с каждым разом будет сгорать частичка её души. Это было забавно, запрет использования того, что, по сути, является частью тебя. Но Сакура послушалась. С того раза, когда она прижгла рану в лесу, она ещё ни разу не зажигала свой оранжевый огонёк. Без него на душе было тоскливо и холодно, но девчушка держалась. Она изматывала себя тренировками и всё сильнее привыкала к личине парня, которым притворялась. В четырнадцать лет Сакура перестала ощущать себя Харуно Сакурой и полностью идентифицировала себя с мужским полом. Она стала Ханамией Тсуёши. А через месяц в поисках работы Ханамия Тсуёши появился в дверях кафе «Виола», принадлежащее вот уже несколько поколений семье Инузука. — О чём вы говорите? — грубо, почти выкрикивая, спросил Киба, уперев руки в бока и сверкая гневным взглядом, но в глубине тёмных глаз, Ханамия уловил мимолётное беспокойство. — Ни о чём, — шикнул Ханамия. — О кое-чём важном, — тут же подхватил Акаши, чувствуя на себе убийственный взор, но продолжал тянуть изуродованные губы в улыбке и хитро поглядывать на взъерошенного Кибу. — Мы разговариваем о прошлом Ханамии-куна.       Киба заинтересованно приподнял бровь. Ему было всё равно, но что-то заставляло его оставаться здесь и внимательно прислушиваться к каждому непонятному слову на чужом языке, следить за каждым движением этих двоих. Перед ним два кота: один благородный и игривый, весь обезображенный и в бинтах, а второй — прекрасный, утончённый, но истинно дикий кот с такими же повадками. — Завались! — выкрикнул Ханамия, набрасываясь на мужчину с кулаками, ударяя со всего маху по лицу, а тот даже не сопротивлялся. Терпел. Киба кинулся оттаскивать пацана, на секунду понимая, что тот невероятно силён и гибок, извивался в его крепких руках и гневно шипел, царапал короткими ногтями. — Отпусти меня! Отпусти! — кричал парнишка, но Киба сильнее сжимал руки на его рёбрах, чувствуя через ткань крепкие мышцы. Акаши сел, стирая рукавом кровь с разбитого носа и внимательным взглядом впиваясь в лицо Кибы. — Хочешь, я всё тебе расскажу? — ухмыльнулся мужчина, и подсознание шепнуло, что лучше не стоит, что обратно пути не будет. Ханамия бесился и хотел кричать, схватить этого Акаши за грудки и хорошенько приложить его о стенку, но вырывались лишь гневные шипения, пропитанные ядом, угрозы щедро сыпались на головы Акаши. — Да, — прохрипел Киба под набравшую силу яростные восклицания Ханамии на чужом языке. Это непонятное чувство, червячком засевшее в его грудине, тянуло его к парнишке, разливалось, как кровь по телу, стучало в висках и заставляло сильнее прижимать спину мальчишки к себе и чувствовать, как внутри бушует рубиновое пламя, стремясь окутать собою Ханамию Тсуёши. — Эта история началась семь лет назад, — прохрипел Акаши, удобнее усаживаясь на полу, — в далёкой Японии существовал клан Харуно, один из пяти сильнейших кланов и руководящих преступной стороной Японии.       Вздрогнув как от жесткой пощёчины, Ханамия замолчал и сжал пальцами руку Кибы, замирая, а тот ничего не говорил, внимательно слушал, стараясь не упустить ни единого слова. — Думаю, как коренной житель Сицилии ты знаешь, что такое и что представляет из себя мафия и кто чаще всего «правит балом» в этих землях, — дождавшись утвердительного кивка от Кибы, Акаши продолжил, — Запад и Восток частенько поглядывали друг на друга и видели в других не только врагов, но и перспективные возможности и наживу. Каждая сторона отличается своей культурой и нравами, но есть и общее — алчность, что пожирает сердце каждого и заставляет идти на крайности. Так и случилось с семьёй Вонгола и кланом Харуно. Вонгола жаждала земли Харуно, которые, как лакомый кусочек, приманивали к себе деньги, а Харуно хотели получить власть Вонголы и военные разработки, чтобы подмять под себя остальных и встать на самую вершину. Обоим сторонам не понравились такие намерения. Вонгола и Харуно долгое время враждовали, и семь лет назад Вонгола напала на клан Харуно и уничтожила его. Но дочери главы клана удалось сбежать, будучи восьмилетней девчонкой, — хмыкнул Акаши, скользнув взглядом по Ханамией, — она все эти семь лет бродила по миру, скрывалась от преследователь Вонголы и их приспешников и так тряслась от страха, что, походу, забыла, что сделали с её семьёй, — грубо закончил Акаши, и его взгляд, обращённый на Ханамию, ожесточился. — Заткнись, — убирая руки Кибы, застывшего в удивлении, прорычал Тсуёши, сверля мужчину озлобленным взглядом. — Тебя там и вовсе не было. Так что не смей обвинять меня в трусости! — Я был там, — спокойно ответил Акаши, — эти ожоги я получил, находясь в резиденции Харуно. В тот день меня подстрелили, и я потерял сознание, очнулся лишь в реанимации. Медики рассказали, что меня вытащили пожарные и мне успели оказать первую помощь, а затем доставить в больницу. Я долгое время не мог даже пальцем пошевелить, не говоря уже про передвижение. Три года у меня ушло на восстановление. Год, чтобы собрать информацию о том случае и узнать, выжил ли ещё кто-нибудь. И ещё три года, чтобы найти вас, Сакура-одзё. — Не называй меня так, — стыдливо наклонив голову, проворчал Ханамия. Он думал, что остался один. Ему даже в голову не пришло, что кто-то может ещё выжить. Как глупо и безрассудно он поступил. Стоило проверить, заставить Шамала и всё-всё разузнать, прежде чем, сорвавшись, бежать в другую страну сломя голову и на ходу придумывать историю своего происхождения, чтобы не присматривались и не подозревали, чтобы хоть как-то залечь на дно и отдышаться. Ведь Вонгола не хотела её так просто отпускать. Они прочесали всю Японию и ближайшие государства. Ханамия всё подробно знал из уст Шамала, ведь Девятый хоть немного, но доверял знаменитому доктору, даже не подозревая, что тот прячет его цель. — Это правда? — подходя к Ханамии и резко разворачивая к себе за плечи, сипло спросил Киба. Непонятная злость разрасталась в груди, и Киба чувствовал себя уязвлённым, словно его предали. Долго-долго скрывали мрачную тайну, к которой Киба, по сути, никак не причастен, и Инузука сам прекрасно это понимал, но ураган эмоций было уже не остановить. — Так правда?! — Зверем рыкнул он, встряхнув чужое низенькое тельце. Парнишка лишь коротко кивнул головой, пряча глаза.       Рассказ роем ос всё ещё крутился в голове, и Киба пытался сопоставить с ним всё, что знал про Ханамию Тсуёши. Все его редкие, плохо замаскированные за напускной весёлостью печальные улыбки и пустые взгляды зелёных глаз, покрытые толстым льдом отчуждения. Недаром он всегда раздражался, замечая их, и ещё больше бесился, услышав от парнишки это бесчувственно «всё нормально», словно кукла без души — двигается, разговаривает, ехидничает, но всё наигранно и без задора, который ему обязательно подошёл бы. Киба нутром чует. А своему чутью он привык верить, ведь он, как пёс, чувствует, что с хозяином не то. Киба даже не заметил, когда стал считать парнишку своим хозяином. Просто в один момент он стал чувствовать, что готов горы свернуть, лишь бы увидеть в зелёных глазах веселье, а на губах — улыбку, настоящую, а не ту фальшивку, что так часто тянет Ханамия.       А Ханамия? Испытывал ли он что-нибудь подобное? Киба так надеялся. Ему так хотелось, чтобы Ханамия откинул всю фальшь, улыбнулся и сказал: ты ведь тоже чувствуешь, что я твоё небо? Киба не дурак, он сицилиец и прекрасно знает про пламя и его значение. Он не раз видел, как хранители верными псами ходят за своими доннами, величаво называя их Истинным Небом. Раньше Киба на такое брезгливо фыркал, называя хранителей бесхребетными рабами, а их «Небо» — раздувшимся от самомнения ничтожеством. Кто бы мог подумать, что он тоже повстречает своё Небо и будет тайно желать быть с ним рядом. Ведь от мальчишки так уверенно исходило еле заметное, но такое будоражащие душу пламя, на которое откликалось его собственное.       Ханамия наблюдал, как сменяются эмоции на лице Киба одна за другой. Он стоит, чуть сгорбленный, и сжимает крепко кулаки, что-то решая для себя, а Ханамия лишь усмехается, но не подаёт виду.       Этот Акаши появился как чёрт из табакерки, заявился сюда, не узнав ничего у самого Ханамии, обвинил в бездействии и трусости и рассказал всё Кибе. Как же это было поспешно и глупо, но для чего? Не похоже, что этот Акаши настолько несмышлёныш, чтобы рассказывать кому попало подобное. Ханамия направил свой взгляд на мужчину, пытаясь выловить хоть толику информации в холодных карих глазах, прикрытых чёлкой.       Небрежно смахнутая Кибой со стола кружка разбилось об пол, паутиной разбросав свои осколки по паркету, разрывая немую перепалку двух японцев и обращая внимания на себя. Он с яростью, полыхающей красным пламенем в глазах, уставился на розоволосого, пытаясь прорваться в самую душу Ханамии, чтобы добраться до самого сердца и ударить в него самым мощнейшим ударом, на который Инузука был способен. — Ты… Какого же хрена ты не говорила мне?! — Выкрикнул Киба, вцепившись мёртвой хваткой в широкие для девушки плечи Тсуёши, — лгала, скрывала. Ради чего? — А тебе-то какая разница? — безразлично бросил парнишка, смотря не менее безразличным взглядом в глаза молодого мужчины. Киба даже и не представлял, что сердце, до которого он хотел добраться, давно покрыто толстым слоем льда и обнесено железобетонными стенами, скрывая хрупкие и ранимые чувства, которые Харуно Сакура так боялась потерять, ведь эти чувства — единственная светлая память, оставленная о родителях и брате. Капилляры в белках Кибы полопались, на лбу повздувались вены, и лицо всё было перекошено от гнева. — Какая разница? — сипло прошептал Киба, отпуская парнишку, а затем, вновь схватив за шиворот, приподнял, заглядывая в глаза. — Тогда какого черта моё пламя реагирует на твоё?!       Ханамия замер, не найдя, что ответить, отвернулся, сталкиваясь взглядом с Акаши и чувствуя, как сердце пропускает удар. В его руках такая до боли знакомая чёрная бархатная шкатулка, уже потрёпанная временем, но всё ещё достойно выполнявшая свою функцию. Акаши открыл шкатулку, показывая в ней семь серебряных массивных колец, одинаковых, но только камни разные.       Кибе было уже без разницы, кто был перед ним, Ханамия Тсуёши или Харуно Сакура, женщина или мужчина. Да какая разница, если это всё равно один и тот же человек? Его уже не терзали сомнения, лишь страх нашептывал свои пугающие речи, и Кибе казалось, что если он ничего не предпримет, не протянет руку и не схватится за своё Небо, то всё потеряет. — Ты же и сама понимаешь, ты моё небо, — прошептал он, зарываясь пальцами в розовые волосы. — Ни ты, ни я не можем с этим уже ничего поделать. — Ты ведь даже не представляешь, что я хочу сделать… нет, не так, на что я решился и собираюсь исполнить. — И? Что это? — хмурясь, спросил Инузука с твёрдым намерением ни в коем случае не отступать. Не позволит себе это сделать. Не оставит он эту сломленную девчонку ни за что. Киба любит порой дурачиться, но глупым никогда не был и теперь серьёзно размышлял насчёт девчонки. Он всю свою жизнь прожил на Сицилии и прекрасно знал, что далеко не правительство здесь всем руководит. Эти жирные политики — лишь пешки в руках умелых кукловодов, таких как верхушка мафии, и Вонгола в этом превосходила всех, играя на публику и дотягивая свои руки даже до армии, имея в своём распоряжении самые новейшие военные разработки. Идти против них равносильно отчаянному самоубийству. А что сможет одна девчонка против целого синдиката, не имея даже крохотной семьи за спиной? Одна. Никому не нужная. Даже этот Акаши, не скрывая своих мотивов, связался с ней лишь для исполнения собственных целей. — Я хочу отомстить Вонголе, — предсказуемо шепчет Ханамия, но Киба всё равно хмурит брови, его руки безвольно рухнули по швам, и он упал на колени, упираясь лбом в живот девчонки. — Сумасшедшая, — шепчет он, сжимая пальцами толстовку. Ханамия перебирает пальцами густые волосы Инузуки, чувствуя, как он дрожит всем телом. — Ты ведь не отступишься от своего? — тихо спрашивает он. — Нет, — незамедлительно отвечает Тсуёши, ловя победный взгляд Акаши. Наивный, думает, что лишь благодаря его усилиям Ханамия решил приступить к мести за свой дрожащий клан. — Тогда я тоже не отступлюсь, — неожиданно прозвучал уверенный голос Кибы. Хмыкнув себе под нос, Тсуёши взял руку шатена в свою ладонь и надел на безымянный палец кольцо с рубином, любезно предоставленный Акаши. Маленький красный огонёк весело вспыхнул и тут же пропал в рубине, признавая в Инузуке Кибе нового хозяина и хранителя урагана клана Харуно, Неба Разрушения.

***

      Шамал уже собирался уходить домой (так как пациентов на сегодня больше не предвиделось и хотелось поскорее принять душ и завалиться спать, ибо он валился от усталости), как кто-то постучал в дверь кабинета. Надев обратно халат, он крикнул: — Войдите!       Дверь со скрипом приоткрылась, и вошёл человек в спортивной кофте и джинсах. Капюшон прикрывал лицо, лишь на челюсти видны бинты, не скрывающее пакостливой улыбки на потресканных бледных губах. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — напрягшись, спросил Шамал, хмуро окидывая прибывшего. Под ложечкой неприятно засосало, не предвещая ничего хорошего. — Спрятал её здесь, на Сицилии, под своим крылышком и затуманил разум, заставляя забыть о месте, — расхаживаясь по комнате неспешным шагом, словно зверь, осматривая свою жертву и загоняя её в угол, сказал вошедший. Мужчина широко распахнутыми глазами посмотрел на непрошенного гостя. Мысли хаотично метались и разбивались о факт осознания слов незнакомца, понимая истину сказанного, и страх раскрытого секрета, утаённого на целых семь лет, накрыл с головой. Взяв себя в руки, доктор диким зверем уставился на парнишку. — Да кто ты такой? — не спуская взгляда с незнакомца, Шамал протянул руку в карман, вытаскивая скальпели и вставая в стойку, готовый в любую минуту обороняться или же самому напасть. — Для Сакуры я не враг, но не факт, что для тебя друг, — незваный гость остановился и скинул с головы капюшон, затем срывая с лица бинты, показывая уродливые ожоги. Шамал с шоком в глазах и с приоткрытым ртом смотрел на парнишку перед собой, не веря в происходящее. — Ты же…       Но договорить он не успел. — Зови меня Акаши, — прохрипел гость своим скрипучим, как несмазанные проржавевшие петли, голосом. Акаши дёрнул рукой, и на ней образовались тонкие оранжевые нити, они быстрой змеёй протянулись ко всем острым предметам, что были в кабинете. Взмах, и они понеслись на доктора с намерением убить, но тот успел увернуться и рванул к окну, выпрыгивая из него и закрывая лицо руками от осколков стекла. Приземлившись и сделав кувырок, Шамал встал на ноги, устремив свой взор на второй этаж, где в проёме показался Акаши. Яркий свет луны разгонял тьму, но даже без неё мужчина бы увидел пылающие рыжим пламенем наполненные яростью глаза. Выпрыгнув с окна, Акаши плавно приземлился напротив доктора. Медицинские инструменты последовали за ним с тихим лязгом, собираясь над головой и угрожающе направив остриё в сторону мужчины. — Просто так ты подыхать не собираешься, — притворно-печально выдохнул парнишка, запустив руку в волосы и неловко почесав затылок. — Само собой, — выплюнул Шамал, посылая своё пламя тумана в скальпели. Рядом уже летало парочка москитов, готовых защитить своего хозяина ценой собственной жизни.       Хмыкнув, Акаши взмахнул перед собой рукой, и по его велению груда острого металла понеслась на доктора, но тот вновь увернулся, и мед инструменты вонзились в брусчатку, оставив в ней приличную вмятину и раздробив в мелкие камушки. Воспользовавшись поднятой пылью как прикрытием, Шамал рванул на своего оппонента, выбрасывая один из скальпелей точно в цель, но парнишка увернулся, и скальпель прошёлся по плечу, оставляя глубокий парез. С шипением Акаши закрыл рану ладонью и свирепым взглядом уставился на бегущего на него доктора. Долго не думая, парнишка дёрнул пальцами, заставляя оранжевые нити зашевелиться и окутывая собою доктора. Резко притормозив, Шамал отпрыгнул в сторону и послал на парнишку своих москитов. С жужжанием они почти достигли своей цели, но скальпель с рыжей тонкой ниточкой на рукоятке порубил их маленькие тельца, и они разобранным конструктором рухнули на землю. — Вот же сука! — рыкнул Шамал, уворачиваясь от новой порции пинцетов и скальпелей, несущихся в его сторону, со скоростью ветра.       Скальпель пролетел мимо и чиркнул по лбу. Следующий вонзился в бедро. Доктор не успел его вытащить. Со скальпеля соскользнула нить и тут же оплела крепкой лианой ногу. Взмах, и мужчина впечатался в стену спиной, выбивая дух и ломая несколько рёбер. Ещё удар выбил изо рта сгусток крови. Последний закинул его в переулок, и следом дюжина скальпелей шумными птицами воткнулась в мягкую плоть. Акаши разочарованно цокнул языком и проследовал за доктором.       Шамал, прислонившись спиной к стене, неудобно лежал на земле, ноги были раскинуты в разные стороны, как и руки, в принципе, тоже. Цементная крошка осыпала голову и плечи. Некогда белоснежный халат и выглаженная рубашка стали грязно-серыми и до безобразия помятыми. Глаза приоткрыты, и их взгляд устремился в никуда. С порезанного лба по лицу неровными струйками стекала кровь. Большое бордовое пятно расцвело на месте небьющегося сердца. Парень присел на корточки и положил свою обмотанную бинтами ладонь на мужскую грудь. Рыжие искорки весело запрыгали между пальцев, а затем тело доктора Шамала разом вспыхнуло ярким пламенем. Запах горелой плоти ударил в нос, заставляя убийцу брезгливо поморщиться. Выпрямившись и натянув перчатки на изуродованные кисти, Акаши улыбнулся, и в глазах вновь заиграло рыжее пламя.