Бумажный чародей и музыка сфер

      Дауд, взвизгнув, бросился вниз, по мокрой траве. Даже по щиколотку провалившись в зеленоватую озерную воду, он не сбавлял хода и всё кричал Эйми:       — Здесь что-то есть! Уж наверняка! Это оно, я чувствую!       Эйми оставалось лишь улыбаться, сдерживая подступающую тошноту. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы сессий, операций и медикаментов на нее ни тратили, один лишь вид металлической брони берсеркера сводил на нет все эти ухищрения. Частица Доброжизни, ускользнувшая как от скальпеля хирурга, так и от воздействия гипноза, пробуждалась ото сна и напоминала — напоминала о том, как прекрасно было служить механическому божеству. Берсеркер ведь заботился о ней — своеобразно, конечно, но чего еще ожидать от колоссальной машины смерти? Не записал в зложизнь и не попытался уничтожить — и на том спасибо.       Когда Дауд подцепил багром кусок обшивки, проржавевший от местной влажности, Доброжизнь в Эйми вспомнила, как когда-то носила похожие, помогая сервомеханизмам заделывать прорехи в древнем корпусе. Берсеркер, на котором она содержалась, пережил немало сражений, но сильнее всего его потрепало у Каменного края. Венерианцы успели протаранить его, но уничтожить так и не смогли: все, до единого, погибли во взрыве собственного корабля. Берсеркер же, космический исполин, ушел из системы, отделавшись разве что огромным кратером в своем боку. Доброжизнь в Эйми помнила, как барахталась в громоздком скафандре где-то в его глубинах. Чтобы починить себя, машине смерти нужно было добраться до планеты, богатой ресурсами, а чтобы до нее добраться, Доброжизнь должна была залатать критически важные объекты. Берсеркер никогда не говорил, что конкретно это были за объекты. Он давал Доброжизни директиву — как когда-то дали ему загадочные Создатели.       Эйми глядела на разбросанные обломки и гадала, помнят ли они ее шаги. Осталось ли где-то в них эхо бесед, которые вели Доброжизнь и берсеркер. Об одном они точно могли поведать — как командующий Хэмпфил заложил бомбу, разорвавшую космического сверххищника в клочья.       Доброжизнь визжала и кусалась, когда старый вояка пытался эвакуировать ее с разрушающегося корабля. Он бы, вероятно, бросил ее с ее механическим богом, будь она хоть на год или два старше. Но берсеркер вывел доброжизнь хрупкой, маленькой и слабой — словом, не представляющей ни даже малейшей угрозы. Как он объяснял, люди, у которых он забрал клетки для ее создания, были самой настоящей зложизнью — вредной, пустой и агрессивной; он отсек всё лишнее в ее геноме и оставил то, что она могла бы передать дальше, если бы ему дали больше клеток для исследования.       У зложизни в лице командующего Хэмпфила клеток было хоть отбавляй. Берсеркер намеренно приказал Доброжизни запереться в криокапсуле, чтобы человек потерял как можно больше времени в попытках ее вскрыть. Однако машина не рассчитала, что Хэмпфил взорвал уже три корабля противника и успел вызубрить их основные уловки. Ведь он, в отличие от берсеркера, горел желанием не только уничтожать, но и защищать.       Эйми молча кивнула, забирая у Дауда очередной металлический обломок. Мысли ее занимал один и тот же навязчивый вопрос.       А не был ли сам берсеркер зложизнью?