Бумажный чародей и музыка сфер

      В Сумеречном Лесу время не имело никакого значения. Тендон мог спать до головной боли, мог идти, пока мозоли на пятках не начинали кровоточить, — но ничего, буквально ничего вокруг него не менялось. Первое время он было испугался, что подослеп от мыканий под проливным дождем и съеденных на пустой желудок ягод (а ведь говорили ему — не жуй, если вкус не по нраву! — но ведь он так проголодался, так устал искать хоть что-то знакомое…), но потом осознал простую истину.       Это Сумеречный Лес заманивал его в свои сети. Причем весьма удачно. Кто знает, сколько дней он уже потерял, шатаясь от одного угловатого дерева к другому?       Самое смешное, что он знал, куда идти. И направление, и цель его путешествия сладковатый дурман леса из раза в раз обходил стороной. Поначалу Тендон списывал это на природное упрямство душегубцев, их талант гнуть свою линию, несмотря ни на что. Даже гордость испытывал. Мол, смотрите, смотрите — даже колдовской лес нашему брату не помеха! Но спустя столько времени на него начало снисходить пугающее осознание: всё вокруг намеренно поддерживало в нем желание сопротивляться. Сочные плоды самых ярких расцветок прятались в узлах из кривых ветвей, соблазняя свернуть чуть левее, забраться чуть дальше. Запахи выдубленной кожи, только что сваренной мясной похлебки, дерева и смолы уговаривали принюхаться, вдохнуть их полной грудью — а вместе с ними впустить в себя еще больше коварного тумана, притупляющего разум и чувства.       Здесь не было ни привычного ему шелеста листьев над головой, ни топота грызунов под ногами. Их лес заменил журчанием невидимой — и недостижимой — воды и звоном тысяч колокольчиков, из-за которых порой проступал веселый смех его брата или ласковой голос матери, провожавшей его в дорогу. В сплетениях кустов и изогнутых стволов Тендон порой видел их лица — но те мгновенно испарялись, стоило ему покрепче сжать связку амулетов.       Лесу нравилось делать вид, что его можно одолеть. Так он поддерживал в своих жертвах желание бороться. Сдавшимися и обессиленными они его совсем не привлекали, и он прибегал ко всевозможным уловкам, лишь бы их расшевелить.       «И именно на это, — подсказала Тендону первая здравая мысль за всё время, — нам и надо сделать ставку!»       Зная, что лес слушает его всегда и везде, душегубец громко простонал и упал на землю. Для пущей трагичности стоило бы вытянуть руку, словно в тщетной попытке что-то схватить, но он решил вместо этого свернуться калачиком, прижав ноги к груди. Так амулеты на его шее оставались под надежной защитой, а самого его было уже не так просто сдвинуть.       Первые мгновения лес будто бы прощупывал, так уж ли велико его отчаяние. Уши Тендона наполнились эхом лихих куплетов, которые распевали его друзья на широком пиршестве, а нос и рот — ароматами яблочного вина и шкворчащих на огне бифштексов. Неподалеку заполыхали отблески огромного костра, но душегубец тут же зажмурился и прижался лбом к коленям.       Сумеречный Лес предпринял еще одну попытку. Тендон едва не вздрогнул, когда прямо над его ухом раздался испуганный женский голос:       — Прошу вас! — кричала девушка, с трудом переводя дыхание после долгого бега. — Пожалуйста! Он убьет меня! Помогите, прошу вас!       Душегубец стиснул зубы. Его рука потянулась было к амулетам, но следом безвольно упала на землю. Если уж он изображает сдавшегося, он должен сдаться. Как бы тяжело это ни было.       — Молю тебя, Тендон, — не унималась девушка; ее голос то приближался, то отдалялся. — Мы же знакомы с детства… Разве у тебя нет ни капли жалости?       Душегубец с невероятным усилием воли разгладил морщины на лбу и переносице и тяжело вздохнул. Он надеялся, что лицо его не выражает ничего, кроме безразличия.       Лес в ответ наказал его молчанием. Долгим или нет — сказать было сложно, но нарушил его мерзкий, отвратительный голос, принесший с собой вонь гнили и тлена.       — Душегубец, — прошамкал он, и Тендон на одном лишь чистом упрямстве не сморщил нос. — Я убил твою подружку. Она ждала и звала тебя, но ты так и не пришел.       Тендону хотелось рассмеяться лесу в лицо и спросить — неужто он так ослаб, что даже криков изобразить не смог? — но тот опередил его и со злодейским ехидством добавил:       — Конечно, я перед тем вырезал ей язык, но ведь не зря же говорят, что любимые приходят по зову сердца? — он с противным хлюпаньем попытался втянуть в рот вылетевшую от смеха слюну. Вышло это, разумеется, не сразу. — Пожалуй, я его тебе верну. На вечную память, как говорится. Лови!       Уши Тендона слышали, как что-то упало рядом с ним. Его нос чувствовал кровь. Перед его глазами даже вспыхнул ужасный образ куска плоти, который летит ему прямо в лицо. Но вот его ладонь, по-прежнему лежащая на земле, не ощутила соприкосновения с чем-то новым. Не ощутила дрожи травы. Не ощутила совершенно никаких изменений.       Заскрипели узловатые корни. Со вздохами раздвинулись стволы. Приоткрыв глаз на самую щелочку, Тендон увидел, как в прогале впереди виден пар, поднимающийся в ночи от Топей.       Лес его отпускал.       Не проявляя никак своей радости, душегубец медленно поднялся и с деланной неохотой поплелся к желтеющей слизи. Он не смотрел по сторонам, потому что чувствовал: одно проявление слабины — и ловушка вновь захлопнется. Лишь оказавшись по щиколотку в теплой топной жиже, Тендон осмелел достаточно, чтобы крикнуть:       — Больше никогда сюда не вернусь!       — Вернусь… вернусь… — послышалось ему вслед ласковое, но в то же время ехидное эхо.