Жестяная Луна

Роуз, когда к ней вернулась способность мыслить, долго бродила по городу по той простой причине, что плохо ориентировалась. В её глазах не осталось слез, она чувствовала себя совершенно опустошенной и очень-очень уставшей. В конце концов она нашла таки дом миссис Дженсон и, поскольку идти ей больше было некуда, постучалась. Вайт не представляла, что теперь делать: все деньги, которые в последний раз привез отец, большая часть её вещей остались в храме... И еще там осталась, наверное, сгорев в этом чертовом пожаре, какая-то очень важная часть её самой. Добрая женщина пустила девочку и та, едва дойдя до дивана, буквально свалилась и проспала что-то около двенадцати часов: сказалось нервное истощение, перенапряжение и пережитый страх. Когда Роуз проснулась, Тиана, все еще снимающая комнату здесь, незамедлительно потребовала объяснений и стала грозиться "врезать этому ублюдку по самому драгоценному", если только он посмел обидеть её бывшую сожительницу. Рози слушала её с отстраненным видом, вяло пытаясь что-то возражать, а потом не выдержала и разрыдалась. Сильно, судорожно, в голос, - она так, наверное, уже лет пять не рыдала. Даже решительная де-Тор испугалась такой истерики и стала пытаться неловко успокоить Вайт. Дальше - лучше. К девушкам заявился небезызвестный поэт Ян - после праздника Лета и Солнца он вообще частенько мелькал рядом с Тианой, даже посвящал ей стихотворения, пытаясь "вниманье гордое привлечь", но чернокрылый ангел, хоть убейте, всерьез "этого бездельника" воспринимать не желала. Но зато сейчас он пришелся кстати, поскольку обладал каким-то непередаваемым даром повышать настроение окружающим его людям. Роуз он успокоил более профессионально, и полчаса спустя уже оба - поэт и его якобы муза - грозились смертью Его Святейшеству. - Вот ведь скотина подлючая! - кипятилась Тиана. - Негодяй! - с полной готовностью поддержал Ян. - Пусть только попадется мне теперь! - Не приведи Всевышняя, если с сего момента наши пути пересекутся! Роуз ничего не могла, кроме как улыбаться сквозь слезы. Хорошо, когда у тебя есть друзья... Что касается самого Святейшества, то для него произошедшее означало конец. Его разум еще даже не совсем отрезвился, когда он в полной мере осознал произошедшее, и это осознание откликнулось такой чудовищной болью, что одной Всевышней известно, почему он не сошел с ума окончательно. Непроглядно-черная безысходность заполнила собой все его существо, вытесняя даже обычную для него ненависть, выжирая какие-то жалкие остатки его сердца. Он уже даже не бесился, не кричал, не швырял в пустоту страшных проклятий. Он, казалось бы, был совершенно спокоен. Он был мертв. В его ушах далеким эхом продолжало звучать: "Ты... ты уродливое чудовище, ты убийца!". Буквально пятнадцать минут спустя Ро вернулся к выполнению своих непосредственных обязанностей. Он принимал участие в ликвидации пожара, используя для этой цели свою духовную силу, раздавал абсолютно верные приказы, закрывая рукой левую сторону лица, принявшего выражение мертвенного спокойствия. Он ни на кого не набрасывался по своему обыкновению, поражая тем самым всех, кто когда-либо имел дело с главным жрецом. Когда с огнем было покончено, он не лег спать: работы было много, и это было удачно для него. Можно было попытаться не думать о том, что случилось, и не засыпать, потому что он почти наверняка увидел бы в кошмарном сне заплаканные каре-зеленые глаза, смотрящие на него с выражением ужаса и отвращения. - Что ж, поздравляю: второй этап успешно завершен!

***

На следующий день мисс Дженсон нашла в почтовом ящике плотно запечатанный конверт, адресованный Роуз - внутри оказались деньги и брошка из белого золота. Вся та сумма, что у неё оставалась на момент перед пожаром, и еще немного сверху, видимо, в цену её одежды и канцелярии. Девушка, конечно, прекрасно догадалась от кого, да и ужасный почерк, которым было написано "Для Роуз Вайт", не могла не узнать, но предпочитала помалкивать. Можно было бы проявить характер и оставить конверт лежать себе, но выхода у неё не было, потому что в храме осталось совершенно все - учебники, одежда, всякие мелочи, решительно все, и ни копейки у неё не было! Писать родителям о том, что произошло, она никогда бы не рискнула... Она стала еще более рассеянной, с трудом заставляя себя совершать какие-то действия: надо же было покупать все утраченное, объясняться в Академии про форму и учебники, да и вообще, дел целая куча. Про Ро она боялась даже думать. Она представить себе не могла, что он на самом деле такой... такой... ужасный, жестокий, ненормальный! Черт побери, а ведь он говорил нечто подобное, но... но Роуз тогда не осознавала в полной мере, что это значит... "Незнание не освобождает от ответственности, - как-то мрачно поддел её внутренний голос. - Как бы там ни было, ты признавалась ему в любви. А теперь что, получается, пропала вся любовь?" Нет, ну это уже было бы слишком! Она могла смириться с его пугающей внешностью, привыкнуть к ней и совсем перестать обращать внимания. Могла принять резкую перемену настроений, странное поведение. Но не такое нравственное уродство! Потому что это ужасно, это отвратительно, противоестественно - вот так запросто мучить живого человека, а он делал это раньше, причем довольно часто... Каждый день! Роуз представила, как те руки, которым она позволила себя обнимать, раз за разом сжимались в воздухе, так же, как и в тот вечер, перекрывая доступ кислороду, и по её спине пробежал противный холодок. "Ты об этом не знала, когда обещала его полюбить?" - издевалось над девушкой её собственное подсознание. Знала, конечно, это не для кого не было тайной. Н-но... но она не думала, что это вот так! Бедный тот человек, который попался ему под руку, что же с ним вообще стало-то? А она тоже хороша, даже не подумала помочь! Тряслась вся стояла... Ну а вы вели бы себя иначе, если бы перед вами было это жуткое чудовище? Однако что-то внутри откликалось внутри невыносимой болью. Память рисовала ей Ро, стоящего на коленях, обнимающего её колени, целующего её пальцы - и разве было в тот момент что-то пугающее или отвратительное? Нет. Но невозможно поверить, чтобы он... "Скажи, что ты не чудовище, Ро. Не монстр." Она просто не понимала всей глубины тьмы в его сердце, когда говорила все это. Если бы понимала, она бы и не стала никогда... С Его Святейшеством они не виделись ни разу, к огромному облегчению студентки. Она даже не хотела слышать о нем, не то, что говорить. Хотя Академия всегда полнилась слухами, а тут такое событие! Пожар в Храме! Главный жрец, вроде, как-то слишком уж присмирел после произошедшего. Вроде бы, он руководил восстановительными работами. Вроде бы, с головой погрузился в свои обязанности, успевая везде и всюду. Вот и хорошо. Вот и пусть работает. Но, как бы там ни было, спустя какое-то время Вайт стала ощущать внутри пустоту от невозможности видеться с ним, разговаривать, дотрагиваться. Для Роуз была невыносима мысль, что она скучает, потому что к тому, кто способен на такое, по её мнению, и в самом деле нельзя было относиться как к нормальному человеку. Таких нельзя любить. Но Рози все чаще стала доставить поначалу заброшенную в самый дальний угол комнаты брошь, рассматривать её и горестно вздыхать. Ведь чувство Его Святейшества к Вайт было искренним; Ро, каким бы ужасным он ни оказался, на самом деле её любил, и все пылкие речи почти наверняка были совершенно правдивы. А Рози его так ранила... Это осознание причиняло определенный внутренний дискомфорт, практически страдание, но девушка совершенно ясно понимала, что возобновление отношений абсолютно невозможно. Она не была намерена связать свою жизнь с убийцей. Нет. Не дай Великий, если он мстить будет за то, что она сказала... Нет! Роуз его боится. И неважно, что пока что она скучает и, несмотря ни на что, сожалеет о том, что причинила ему боль. Наверное, это пройдет.

***

Если читатели позволят на пару минут отвлечься от основного повествования, мне хотелось бы немного рассказать об отношениях двух персонажей, которые все это время занимали вторые роли в разворачивающейся драме. Надо заметить, что отношений у них так и не получилось толком. Они были слишком разными: она - прирожденным диктатором, а он - свободолюбивым необязательным художником, поэтому возникшая обоюдная привязанность была неприятна для обоих. Но было кое-что, что позволяло им регулировать то подобие связи, установившееся между ними - это был секс, в плане которого Тиана и Ян друга друга полностью устраивали. Пожалуй, это разительно отличало их пару от наших главных героев, которые через постепенное духовное сближение пришли к физической близости. Здесь все происходило ровно наоборот: из близости физической медленно появлялась потребность в друг друге. Моменты, когда они лежали в объятиях друг друга, и два цвета кожи - загорелой от южного солнца своей родины девушки и по-аристократически бледного поэта - сливались в единое целое, появлялась та особенная тонкая связь между двумя людьми, которую некоторые чересчур чувствительные дамочки назвали бы любовью. Тиана не была чувствительной. Она была реалисткой. И в такие моменты её здравомыслие почти причиняло боль. Но, между тем, только рядом с ним она отбрасывала в сторону вульгарность своей речи и поведение самоуверенного сорванца, показывая все черты своей личности, в которой могло бы найтись место и тонкой чувствительности. И Ян ненадолго становился другим - несмотря на все свои пассажи, на самом деле он тоже не верил ни в какую высокую и чистую любовь. Но Тиана была единственной, кто знала, насколько в действительности, казалось бы, легкомысленный поэт разочарован в жизни и людях, насколько проницательный и глубокий его ум. Иногда он даже читал наизусть ей свою "Черную Лилию", разительно отличающуюся от легкомысленных эпикурейских стишков, которыми Ян был известен. - А почему ты не публикуешь её? - однажды спросила девушка, когда они были "на той самой волне". - Потому что не опубликуют, - он ухмыльнулся. В такие моменты юное лицо теряло значение, и создавалось впечатление, будто у Яна вовсе не было возраста. - И еще эта поэма слишком. - Что "слишком"? - Все слишком. Поэзия - это воздушный замок. А моя "Черная Лилия" слишком черная, как ни взгляни. Да и не хочу я её публиковать, - он фыркнул, пропуская сквозь пальцы прядь длинных шелковых волос. Ему очень нравились волосы Тианы. И еще ему нравилось то, что она могла слушать произведение его жизни. - Почему не хочешь? - Потому что это автобиография, - важно заявил он, легко вернув себе обычный напыщенно-шутливый тон и ожидаемо получив подушкой по голове. Тиане оставалось только фыркать в ответ, потому что автобиографией эта поэма быть ну никак не могла. История была про отпрыска чертовски богатого знатного рода, который влюбился в простую девушку, что родственников, разумеется, совершенно не устроило, но любовь, как известно, может преодолеть все, и был заключен брак. Девушка была во всем прекрасна за исключением того, что уже после свадьбы у неё обнаружилось клеймо в форме лилии, которым отмечали проституток. Тут и открылось, что брак красавице нужен был только ради денег... Дальше де-Тор не слышала и пока что слушать не хотела. Разумеется, сюжет переплетался с лирическими размышлениями о свободе и любви, которой, по мнению автора, не бывает вовсе. - Вот скажи ты мне, - уже в другой раз мурлыкнула Тиана, в намерении поиздеваться. - А зачем ты кажешься проще, чем ты есть? - Потому что так жить веселее, - последовало такое же издевательское, но при этом вежливое пояснение. - Маска, говорят, если её постоянно носишь, врастает в кожу. Приятнее же чувствовать себя легкомысленным идиотом, чем во всем на свете разочарованным цинником? - Это да, - охотно согласилась девушка, прищурив темные глазищи. - А почему не "Черный мак", кстати, если уж автобиографическая твоя поэма? - Потому что это было бы издевательство над собой, причем слишком извращенное даже для меня! Тиана знала, что на плече у её то ли просто постоянного партнера, то ли друга тоже красуется клеймо - символический мак. За что он заслужил сию прелесть, девушка понятия не имела и пока не спрашивала в твердой убежденности, что если он захочет, то рано или поздно расскажет сам. Наверное, зря все-таки она не задала вопроса. Потому что, узнав, что в Энтамауте маком клеймят лишенных за какой-то непростительный проступок титула и имени аристократов, вероятно, стала бы воспринимать "Черную Лилию" иначе.