Жестяная Луна

Итак, её звали Мина. Эта женщина была из тех, про которых говорят, что когда-то они, наверное, были красивыми, но красота их ушла под руку с беспечной юностью. Увы! Ей было не так уж мало лет, а выглядела она ровно в два раза старше своего возраста: седые пряди в некогда шикарных, а сейчас ломких и тусклых русых волосах; чистое и аккуратное, но старое и дешевое серое платье; истощенное лицо с острыми скулами и, самое главное, потускневшие и равнодушные к своей жизни зеленые глаза. Пережитые страдания её совсем состарили, превратив в уставшую, измученную жизнью, но все еще педантичную старушку-аккуратиску. На мужчин она более не могла бы произвести приятного впечатление, а вот на женщину, которая нуждалась в порядочной и исполнительной домработнице, вполне себя. Мина, в свою очередь, не настолько лишилась воли к жизни, чтобы позволить самой себе умереть с голоду. - Нора мне тебя рекомендовала, - графиня сидела в кресле, пустым взглядом глядя на пылающий в камине огонь. Это была просто сказочно-красивая женщина, напоминающая своим телосложением и изяществом черт дорогую куклу. - Я ей доверяю. Обязанностей не так много, плачу я хорошо. Единственное что... тебя зовут Мина, да?... так вот, Мина, единственное и невероятно строгое мое требование к тебе - порядочность. Умение не говорить и не спрашивать о том, о чем нельзя говорить и спрашивать. Мина сделала реверанс - на удивление изящный для её запущенной внешности. - Разумеется, мадам. Я буду делать все то же, что и делала Нора, не больше и не меньше. Вы даже не заметите перемены. - Надеюсь, - графиня Мария-Тереза отстранено отбросила с тонкой белой шеи золотистый локон. - Это все, Мина. Ты можешь идти. Нора, прежняя домработница, была слишком старой и полной, чтобы и дальше справляться со всем в срок, но она позаботилась о том, чтобы найти себе хорошую замену. А Мина действительно была хорошей заменой. Когда Нора, как большой колобок катаясь по поместью, рассказывала своей приемнице о том, что та должна будет делать, Мина очень внимательно слушала, изредка задавая какие-нибудь уточняющие вопросы, но вместе с тем не проявляла никакой живости, никакого интереса и никакого волнения. Лишь только один-единственный момент выбился из практично-равнодушного настроя. Они подошли к одной из самых старых кладовок, находящихся на полузаброшенном цокольном этаже. На толстой деревянной двери весел внушительный замок. - Вот этим ключом открывается, - Нора продемонстрировала нужный, легко выделив его из внушительной связки остальных ключей. - Приходить сюда надо два-три раза в день. Приносишь что-нибудь съедобное и делаешь вид, что в этом нет ничего особенного, грязные тарелки забираешь. Ни в коем случае ничего никому не говоришь, никому не поручаешь - собственными рученьками приносишь и сразу же уходишь. - Съедобное? - Мина просто не совсем поняла, что от неё требуется, поэтому и решила задать уточняющий вопрос. - В каком смысле? Объедки? Или мясо? Или нормальный ужин? Поясни. Кажется, сопровождающая впервые смутилась и явственно занервничала. - Лучше нормальную еду. Человеческую, желательно... - Человеческую? - в полной озадаченности переспросила собеседница. Её безжизненный взгляд приобрел слегка вопросительное выражение, а лицо помутнилось. - Её кто-то станет забирать оттуда? - Тебе чего графиня сказала, а? Вопросов лишних не задавай! Просто делай, чего надо делать, и все. - Хорошо, как скажешь, - с легким удивлением согласилась Мина, немного непонимающе покосившись на тяжелую дверь. На следующий день, повязав фартук поверх старого платья, она уже преступила к своим непосредственным обязанностям. Было нетрудно. Мина была рачительной, аккуратной и очень последовательной женщиной, в её голове легко и быстро отпечатались незамысловатые инструкции Норы, и никаких неловких ситуаций не возникло. Прислуга в доме была на удивление смирной, характерной чертой являлось то, что никто никогда не задавал лишних вопросов. Каждый делал только то, что должен, не больше и не меньше. Во всем этом огромном доме чувствовался незримый дух печальной, ушедшей от действительности и, возможно, немного больной юной графини, её отстраненность передавалась всем и каждому, не говоря уже о том, что практически весь персонал был в порядочном возрасте. Смеха не звучало. Суеты не было. Мина легко и безболезненно влилась в обстановку, тихо довольствуя появлению хорошей работы. Итак, пришло время исполнить самое непонятное наказание старой Норы. Новая домоработница спокойно взяла поднос и пошла по направлению к кладовке таким путем, чтобы никому не попасться на глаза (вчера она все прекрасно запомнила). Прежде чем заходить внутрь, женщина поставила на пол свою ношу и, просто из своей практичности, прижалась ухом к двери, пытаясь прислушаться. Звук. Тихий такой, неразличимый, на самой границе осознания - походил на детский плач, время от времени переходящий в жалобное подвывание. Мина встряхнулась, решив было, что её преследуют прошлые кошмары, и поспешила отстраниться. Ключ легко подошел к замку, и дверь распахнулась, являя взгляду неограниченное темное пространство. Всхлипы ей не чудились. Они действительно были. Они раздавались не так уж далеко... - Кто тут? - тихо поинтересовалась несколько испуганная женщина. Плач затих. - Кто-нибудь? - повторила она, сделав шаг в обволакивающую мглу. - Здесь есть кто-то? - Я... Она чуть было не подпрыгнула, машинально сделав молитвенный жест и немного шарахнувшись назад. Детский голос! Совсем еще детский! У Мины чуть было сознание не померкло. Они... они что?.. действительно ребенка в кладовке держат? Всемилостивая богиня! Женщина долго выдохнула, пытаясь взять себя в руки. - Заберите меня, пожалуйста! Мне очень страшно... - захныкал невидимый в темноте ребенок. - Здесь слишком темно! - Подожди, - с некоторым испугом отозвалась Мина. Какой-то глубинный материнский инстинкт и всеобъемлющая любовь к детям сделали её безжизненный тихий голос ласковым и успокаивающим. - Пару минут, сейчас я вернусь, и будет светло. Не бойся, не надо. - Не уходите! Она быстро принесла факел, немного разогнавший беспросветный мрак. Всевышняя, ребенок, действительно! Мальчик. Годика четыре, наверное, в старом грязном тряпье. Он испуганно жался в угол, как маленький зверек, словно пытаясь быть как можно меньше и незаметнее. Мине стало нехорошо. Если и было в тусклой бесцветности её характера какое-то яркое пятно, так это была безумная, просто невероятная любовь к детям - ко всем без разбора. Приноси еду и делай вид, что так и надо, не на что не обращай внимания, вопросов не задавай... Женщина окинула неожиданного собеседника внимательным взглядом, отметив тяжеленную толстую, но довольно длинную цепь, обвивающую его голень и закрепленную в каменной стене. Молодая старушка тихо прижала руки ко рту, словно в попытке сдержать безмолвный крик ужаса. Это открытие было просто за гранью её мировосприятия. - Милый мой, как же ты оказался здесь? - хрипловатым шепотом пробормотала она, нервно облизывая сухие потрескавшиеся губы. - Мама сказала... - в его голосе прозвучало некоторое удивление от столь ласкового обращения к себе. - Мисс, не убирайте свет, пожалуйста, я боюсь темноты. Никто не слышит, как я плачу. - Не буду убирать свет, - покорно согласилась Мина, подходя ближе. - Как давно ты тут? - Не знаю, - просто последовало в ответ. - Я думаю, очень давно. Он наконец-то осмелился посмотреть на неё. Ох, лучше бы он не делал этого! Мина смогла рассмотреть лицо этого ребенка. Глаза женщины широко распахнулись, и она в мгновенном порыве ужаса отступила назад, снова крепко зажав себе рот. Ч-что это?.. Быстрый порыв инстинктивного отторжения исказил черты Мины, и она поспешила отвернуться, чтобы он этого не увидел. Какой кошмар... что с ним не так? Это же... это же человек, правда? Он же говорил совершенно обычным человеческим голосом, так же, как и все дети на свете, говорил, что боится темноты... Но это лицо... это просто отвратительно! Мина бешенно затрясла головой, отчего её блеклые русые кудри забавно растрепались. Минуту назад она была готова без всяких колебаний поднять его на руки и прижать к груди, но теперь женщиной овладел какой-то суеверный страх. Он только наполовину походит на человека! - Что с вами, добрая мисс? - с простодушным беспокойством спросил мальчик, явно не понимая причин её реакции. "Ребенок! - раскаленным свинцом мелькнуло в глубине разума. - Это просто ребенок... Просто несчастное дитя." - Ничего, милый, со мной такое бывает, - она обернулась и нашла в себе силы улыбнуться. Легкое отвращение по-прежнему плескалось в глубине бледно-зеленых глаз, но она изо всех сил старалась не подавать вида. - Как тебя зовут? Александр-Робеспьер. Его звали так. Несмотря на табу, касающееся вопросов, на следующий же день Мина, не решившись идти к не совсем здоровой юной графине, потребовала объяснений у старухи Норы. Чудовище. Монстр. Позор. Его никто не должен видеть и никто не должен о нем знать... Не следует даже думать о расспросах. Пусть это будет первый и единственный раз! Одно-единственное слово о нем, глупая, и ты будешь болтаться на виселице. Ни в коем случае не вздумай напоминать юной графине о его существовании - никогда, ни за что. Она моментально впадет в ярость, она может приказать сделать с тобой что угодно. Делай вид, как будто его нет. Мина отнюдь не была глупой - все прекрасно понимала. Но все же осознать она не могла. - Великая, это же ребенок... - хриплым шепотом шелестела она. - Обычный ребенок. Вы все с ума посходили? Как можно держать ребенка в кладовке, на цепи, словно животное? Вы же его так на всю жизнь искалечите... Это грех, это хуже, чем убийство. - Рта не смей открывать! Мина не стала больше открывать рта. Она никому ничего не говорила, просто делала все так, как считала нужным. Снять наглухо заваренную цепь было не в её силах, но даже такой слабой безвольной женщине, как она, по силам было очень многое. Она принесла лампу и несколько упаковок свечей, чтобы ему больше не приходилось столько времени сидеть в темноте. Она приходила туда и задерживалась куда больше, чем того требовали обязанности. Особенно вечером, когда рабочий день заканчивался, она могла просиживать в этой кладовке по два-три часа, все больше убеждаясь, что Александр-Робеспьер от обычного ребенка не отличается ничем: ему одиноко, грустно и он очень скучает по бабушке. Добрая бабушка, куда она ушла?... Невыносимо было слышать подобное. "Ведь бывают демоны с лицами ангелов, - думала Мина. - Может быть и ангел с лицом демона, правда?" Последние несколько лет она существовала совершенно бессмысленно, как живой дышащий труп, равнодушный ко всему на свете, а тут она внезапно обрела новый смысл. Богиня не дала ей детей. Страшной силы материнский инстинкт, ни на кого не выплеснутая любовь, жгучая страсть к заботе о другом существе наконец-то нашли выход - весь её мир клином сошелся на этом мальчике. Она ожила. Её безжизненные глаза снова загорелись, а черты обрели свою ушедшую прелесть. Далеко не каждая мать может любить свою плоть и кровь так, как Мина любила Александра-Робеспьера. Про Мину говорили, мол, женщина-то окончательно тронулась умом, хотя большинство людей и без того-то считали, что она немного "того". Ну, еще бы: бездетная, бесплодная, а покупает детские вещи! Но ей было совершенно наплевать, а иначе говоря, так она попросту и внимания не обращала. Она была готова весь свой скромный доход потратить на него, купить самые дорогие игрушки, самую красивую одежду (будто кто-то мог видеть в четырех стенах), она была готова ночи на пролет сидеть там, рассказывая какие-нибудь сказки или напевая песенки... Она полностью привыкла к виду уродливого лица, оно перестало вызывать отвращение, а вскоре он и вовсе искренне казался ей самым красивым ребенком на свете. Она могла обнимать его, расчесывать волосы (у него были прелестные каштановые кудри) и могла даже, не морщась и не кривясь, целовать его изуродованную щеку. Он не слышал от неё никаких других обращений, кроме как "мой милый", "солнышко" и "ангелок". Сначала Александр-Робеспьер относился к проявлениям расположения несколько недоверчиво, что давало понять, что от людей он видел не так уж много хорошего. Но после он стал со всей возможной пылкостью отвечать на её чувства. Мина была у него "самой красивой, самой доброй, самой замечательной на свете" и ни раз и ни два, по чистой случайности, проскальзывало в его речи столь важное для неё, столь благозвучное неповторимое слово "мамочка". Каким обескураживающим счастьем было согласие на робкую просьбу позволить держать её за руку, какой неповторимой радостью было разрешение обнимать её, целовать пальцы! Родное дитя не могло бы любить собственную мать сильнее, чем Александр-Робеспьер любил Мину. Он не говорил ей о редких посещениях юной графини, которую какие-то жалкие остатки материнского инстинкта и чувство вины заставляли изредка спускаться в кладовку, причиняя тем самым страдания и себе, и ребенку. Но он научился делать вид, что все в порядке, дабы не расстраивать Мину своими жалобами и видом своих слез. Лишь однажды вышла осечка. - Милый мой, что случилось? - в недоумении спросила домработница, поспешно подходя ближе. - Что такое? - Чудовище! Мама показала мне чудовище! - с тихим ужасом зашептал он. - Где? Где чудовище, ангел мой? - В зеркале, мисс! В зеркале... Там стояла еще одна мама, точно такая же красивая, а рядом с ней что-то очень страшное. Его лицо было только наполовину, как у человека! - он все же не сдержался и расплакался, поспешно прижав ладони к глазам. Мина замерла, обескураженная и пораженная тяжестью осознания. Её сердце просто рвалось на куски, и не в её силах было понять, что будет менее жестоким: открыть ужасающую правду сейчас или надеть на него розовые очки, чтобы после осознание было еще более болезненным. Женщина почувствовала, что она вот-вот и сама заплачет, но однако заставила себя сдержаться. Наверное, будет лучше, если он узнает все из её уст? О, Великая Богиня, за что такое наказание?.. Мина опустилась на колени рядом и начала говорить. Хрипло, тихо и болезненно: - Ну-ну, хватит, солнышко, не плачь. В зеркале нет никаких чудовищ... - голос её подвел, сорвавшись в самый не нужный момент. - Зеркало пусто. Оно просто отражает. Оно просто отражает то, как все выглядит со стороны... Если я посмотрю в зеркало, я увижу себя. Мама посмотрела в зеркало, и она увидела еще одну маму. Он пораженно замер. А потом впервые за все это время отстранился от неё по своему собственному желанию, глядя на Мину вдруг застывшими и утратившими всякую ясность глазами (из-за бельма на левом впечатление выходило еще более гнетущим). Женщина вся съежилась под этим пораженным немигающим взглядом. А мальчик даже не плакал. Он сидел и смотрел. - Это был я? - пораженно вопросил он спустя некоторое время. - То чудовище в зеркале... это я? - Ох, милый мой! - Мина вскрикнула, как раненная волчица. - Не было в зеркале никакого чудовища, не говори такие вещи. Может быть, твое отражение немного страшное. Но это совсем неважно. Зеркало глупое, оно очень глупое! Оно показывает только то, что не зависит от тебя... А быть чудовищем или нет - это можешь решить только ты. - Я не хочу выглядеть так! - это было впервые, когда он позволил себе такое поведение. - Я не хочу! Это ужасно! Я хочу нормальное лицо. Глупое, глупое зеркало! Теперь-то я понимаю, почему мама меня ненавидит - она, наверное, просто тоже боится, потому что это мерзко и страшно. Глупое зеркало! Глупое, глупое, глупое...

***

- Зачем вы говорите мне все это? - не выдержала Роуз, сильно сжав пальцы и с несчастным видом закусив губу. - Зачем? - Разве вам не интересно узнать? - с наигранным удивлением уточнил Идверд, приподняв красивую бровь. Девочка беспомощно замотала головой. Ей было больно слушать это. - Нет?.. Кхм, странно. У меня создалось впечатление, будто бы вы весьма любопытная девушка. Что ж, в таком случае, вы должны будете простить мне эту ошибку в суждении о вас. Давайте несколько сократим нашу историю. Просто скажем, что после нескольких недель упорных усилий добрая женщина по имени Мина добилась того, что смогла сбить одно из звеньев уже начинающей ржаветь цепи. Итак, она попыталась его забрать. Ни к чему хорошему это, разумеется, не привело...

***

- Его увидели! - рыдала юная графиня. Её худые изящные плечи тряслись так, словно её бил припадок. - Мина, эта идиотка... Понимаешь, она позволила людям увидеть этого урода! Великая Богиня, за что мне такие муки? За что?! Я не могу этого выносить более. Я наложила бы на себя руки, если бы не осознавала, какой это тяжкий грех. Ах, братик, милый мой... Что мне теперь делать? Люди его видели! Видели! - слова тонули в её истерическом плаче. На улице грохотала небывалой силы гроза. Деревья гнуло к земле, ветер выл, как голодная собака, дождь стучал в окна с глухой иступленной яростью. Громыхало так, что стекла тряслись и вибрировали, а жуткие неровные вспышки молний прорезали небо, играя повсюду мрачной тенью своих отблесков. Мария-Тереза рыдала, не обращая внимания на буйство природы, причем было непонятно, к кому именно она обращается - в комнате находилась лишь только она сама, да съежившийся от страха ребенок, который, собственно, и служил причиной этой истерики. Ему было уже шесть лет, он неплохо понимал, что, говоря "урод", мать имеет в виду именно его. Но он уже почти привык. Больше всего его пугали мысли о том, что теперь будет с Миной, и слезы графини. - Мама, не плачь, пожалуйста... Меня никто не видел. Совсем никто. - Богиня, не смей называть меня матерью, чудовище! - она зашлась в новом приступе истеричного рыдания. - Не могу больше! Почему мне нельзя было умереть? Почему же? Боль сверкнула в его глазах вместе с отблеском молнии. - Хорошо, ма... мисс, видите, я больше вас так не называю. Я пойду обратно в то темное место, чудовище больше не будет вас пугать. Меня никто не увидит! Только перестаньте так плакать. Мина ни в чем не виновата. Она просто добрая. Вы не сделаете Мине ничего плохого? - Хватит с меня, - губы женщины сжались в тонкую полоску. - Довольно. Я позову своего брата, он давно уже знает, что с тобой нужно делать. Великая! За это согласие часть греха ляжет и на мои плечи тоже... Но больше ли здесь греха чем в том, чтобы убить уродливого паука? Уродливые мерзкие создания не должны жить, они неугодны богине... Право, хватит тянуть, иначе я сойду с ума! И пусть черти поберут это проклятое наследство. Лучше умереть с голоду, чем знать, что моя плоть и кровь... - она снова порывисто всхлипнула, но, одернув себя, поспешно поднялась и поправила шаль. - Право, я позову брата, скажу, что согласна... А ты сиди тут тихо! Я запру дверь. Им окончательно овладел страх. Мало что возможно было понять из этой непоследовательной тирады, тем более ребенку, но его заполнило предчувствие чего-то просто невероятно жуткого. Ветер выл за окном, раскаты грома набатом отдавались в голове, замкнутое пространство комнаты сжималось и давило на плечи. Что-то страшное будет! Что-то невероятно страшное! Мама, прости меня, пожалуйста, я больше так не буду... Мама, пожалуйста, не надо его звать! Не трогайте меня, не делайте мне больно, пожалуйста... Я буду тихо сидеть в том темном месте, меня больше никогда никто не увидит, не услышит, никто обо мне не узнает. Мама, милая, пожалуйста, не надо! Не трогайте меня! Молния сверкнула за окном, мрачно и угрожающе, на секунду озарив комнату и выхватив этой быстрой вспышкой два силуэта: невероятно красивую женщину в длинном белом платье с полубезумной улыбкой на губах и кого-то второго, кого-то, кого было невозможно разглядеть.

***

- Что было дальше? - не своим голосом спросила Роуз, совершенно забывшая о собственном страхе перед жутковатым рассказчиком. - Что? Вы ведь знаете! С-скажите мне, что они хотели сделать. Он обезоруживающе улыбнулся и покачал головой. - Вот, видите, вы все же весьма любопытны, мисс Вайт. Что было дальше? Дальше вам следует знать только два обстоятельства. Первое: у брата графини Терезы, достопочтенного дядюшки вашего друга, был чудовищный темперамент и весьма странные наклонности, проявляющиеся еще в раннем детстве. Понимаете... хм... ему очень нравилось топить щенков и котят. Да непросто топить, бросив, например, в одном мешке с камнем в реку, а медленно, с чувством. Засовывать головой в воду, держать так некоторое время, а потом, когда несчастное животное уже начинало захлебываться, доставать его голову из воды. И так раз за разом. Раз за разом, порою по несколько часов. Весьма странная склонность, правда? Но а второе обстоятельство, - брюнет прошелся по комнате и прищурил глаза. - Через графский парк протекала очаровательная небольшая речка. "Не приведи Великая Богиня, я как-нибудь во время очередной грозы окажусь рядом с каким-нибудь водоемом. Не дай Великая! Мой самоконтроль такого не выдержит."