Жестяная Луна

Ро продержался ровно полторы недели. Он никаким образом не вмешивался в жизнь Роуз, не искал встречи с ней, пытался даже прогнать мысли о ней из своей головы... Это сводило его с ума. Осознание того, что он представляет из себя, яснее ясного обозначало причины, по которым он потерял возможность быть со своей любимой девушкой: отчаянье своими тупыми клыками целенаправленно пожирало остатки его сердца, выливаясь в звериную агрессию по отношению ко всему миру. Любовь, которую он искренне ненавидел, никуда не делась - она была такой сильной, что впору взвыть и лезть на стены. Его Святейшество творил невесть что, самого себя ужасая собственной жестокостью, а после часами стоял на коленях, с ослиным упрямством повторяя одни и те же слова, вымаливая прощение у Богини (и самого себя, конечно), вымаливая хоть каплю снисхождения к своим чертовым чувствам. Ах, если бы только было возможно... Он бы больше не позволил себе ни единой грубости, ни разу не повысил бы голос, он бы очень сильно, всеми силами, постарался больше никогда не пугать её, дать ей все, что только мужчина может дать женщине! - Ты меня наказываешь, верно? - в каком-то лихорадочно полубреду шептал он, обращаясь к высокомерно безмолвствующему каменному образу. - Но разве я виноват в движении своего сердца?... Сжалься надо мной... Это не в моих силах... Сжалься, умоляю! Забери мою душу, чтобы она наконец принадлежала лишь только тебе одной. Вынь из моей груди сердце - может, тогда там больше не найдется места для неё... Хуже всего было спать. Он уставал до такой степени, что уже не мог заставить себя делать что-либо, но стоило только улечься, как его воспаленное сознание начинало терзаться невыносимыми видениями о ней. Большинство были совершенно невинными: о её улыбке, о звучании голоса, о той наивной романтичной ерунде, вроде прогулок за руку, о который мечтал каждый, кто был влюблен (Ро все-таки оставался человеком), и почти каждый, кто любил. Другие же были продиктованы томлением молодой плоти. Его Святейшество - то самое грозное создание в черном, перед которым благоговел весь город! - жалко корчился на своей кровати, подтягивал к груди коленки, то обнимал себя за плечи, то в бессильной злости колотил кулаком по стене, вцеплялся зубами в подушку, изредка жалобно поскуливая. Воспоминания об их поцелуях причиняли особенного много мучений, он снова и снова переживал их: и первый, краткий, даже целомудренный, который он, как вор, сорвал с её губ, и особенно второй, невыносимо приятный, подаривший ему две минуты ничем не замутненного блаженства, когда её язычок неуверенно, практически испуганно дотронулся до его губ, когда он с неожиданной для самого себя робостью коснулся её в ответ, впервые в жизни испытав это немыслимое удовольствия целовать, ласкать своим языком чужой, исследовать рот... И хотя его сердце щемило от самой мысли, что Рози позволила ему это, что не оттолкнула, не высмеяла эту немыслимую для человека с лицом монстра попытку почувствовать себя нормальным мужчиной, которого любимая целовала по своему собственному желанию, тело пылало, жаждя повторить все это и зайти еще дальше. Воспаленное сознание то и дело рисовало огненный образ Роуз, которая снова была рядом, которая была так близко, что он, казалось, ощущал спиной исходящее от неё тепло, превращающееся в нестерпимый жар. Ро не знал, что причиняло больше страданий: его чисто платоническое чувство или низменное плотское желание. В конце концов, ему не на что надеяться. И с его стороны было крайне глупо позволить себе ненадолго обмануться. Для тех отвратительных существ, которых Богиня создала для ночи, существует лишь только угодливая темнота - им не дарят ни любви, ни страсти. Подобие комнаты, в которую Ро возвращался лишь только когда силы, казалось бы, его окончательно покидали, бритвенно-острым снегом усыпали осколки, оставшиеся еще со дня их прощания с Роуз, когда он с ненавистью разбил зеркало, а стекло в окне лопнуло под дуновением духовной силы. Его Святейшеству и в голову не приходило убрать их отсюда (кроме того, у него чаще всего не было ни сил, ни времени на это), а Платоник он больше сюда не пускал. Строго говоря, он вообще никого к себя не подпускал, даже необходимый минимум, к которому принуждали обязанности, сводя до злобных коротких приказов, которые не должны были подлежать обсуждению. В конечном итоге, он просто не выдержал. Они с Роуз сошлись на том, что Ро не будет вмешиваться в её жизнь и претендовать на какие-то чувства. А о том, что он не может даже со стороны взглянуть на девушку, и речи не было... Он её не помешает, не заговорит, никак не выдаст своего присутствия. Просто посмотрит, так же, как и на статую Гетхут - разве можно отказать себе в этой жизненно необходимой слабости? А теперь представьте себе реакцию мнительного Святейшества на то, что Вайт на её привычном месте не оказалось. Он, как полный идиот, причем идиот с замашками маньяка, на протяжении трех дней по несколько часов торчал у её дома (он уже запомнил, когда начинаются и заканчиваются занятия), потом тщетно вглядывался в поток выходящих из Академии студентов - её не было! О, Всевышняя! Что с Роуз? Где она?! Болеет и не выходит из дома? Переехала? Вернулась в свою родную страну? С ней... с ней случилось что-то? В первый день он отговорил себя от глупостей, убеждая, что с Роуз все в порядке, а он просто нарушит данное слово, если начнет её искать. Второй день он протерпел кое-как. На третий относительно шаткую "крышу" у жреца снесло окончательно. Уже ни капли не волнуясь о соблюдении приличий и своей репутации, он накинулся на девчонку, которая обитала в том же доме, что и Рози. Мозгов у этой... Тианы, что ли?... оказалось маловато, а вот настырности - на стадо баранов. Меньше всего на свете Ро хотелось объяснять ей что-либо касательно его неожиданного интереса к сожительнице этой наглейшей юной леди, он сходил с ума от беспокойства, тоски и злости. Ему просто нужен был ответ на до одури простой вопрос: "Куда делась его Рози?". И все. Не какие-то там ответные вопросы и ехидные вяки - местоположение Роуз Вайт, только и всего! Но та смуглая девка оказалась несговорчивой, она плевалась ядом, словно бы перед ней был одноклассник, а не высокопоставленное лицо, и уже было послала его к чертовой матери. Его Святейшество это окончательно вывело из себя, и тот, нарушив один из своих очень немногочисленных принципов (заключавшийся, к слову, в том, чтобы не причинять физической боли женщинам), использовал свой главный метод убеждения - духовную силу (он её не покалечил, конечно, но придушить немного придушил). Только после этого Тиана соизволила объяснить, что её сожительница пропала. - Как "пропала"?.. - не своим голосом прохрипел Ро, у которого земля ушла из-под ног. - Что это значит? - Так вот! - злобно выплюнула нахальная девица в ответ. - Домой однажды не дошла после занятий! Все её вещи дома остались - не переехала, стало быть. Да и не стала бы она без предупреждения. На следующий день мы с миссис Дженсон заявили в полицию. "Когда? Когда это было, черт возьми?" - Четыре дня назад. Ничего я больше не знаю, катись от меня подальше, змеюка хренова! Теперь, когда дурная неизвестность наконец прояснилась, действия жреца лишились всей прежней импульсивности, сменившись вдруг какой-то спокойной жестокостью не колеблющегося палача. Его ярость была совершенно ледяной. Снова затрещали кости... Его боялся весь город, каждый слой Локсии, начиная с чванливых ублюдков, расхаживающих в дорогих костюмах и с толстыми дорогими портфелями под мышками, заканчивая самыми низами, немытыми головорезами, получающими деньги от ублюдках в других дорогих костюмах. Теперь, вместо того, чтобы передавать свою "добычу" полиции, он повторял приблизительно одно и то же: "Найдешь мне девушку по имени Роуз Вайт и будешь жить. Не найдешь - задохнешься во сне". К негодяям, которые были рангом куда как повыше, он тоже обращался (Ро знал их всех, почти все они знали его), но им уже намекал на возможности взаимовыгодного обмена: "Я больше не причиняю вам неприятностей, но взамен вы найдете девушку по имени Роуз Вайт". Таким образом, целенаправленно поднимая на уши изрядную часть преступного мира столицы, он провел всю ночь. Днем он посетил полицию, где сравнительно вежливо поинтересовался успехами официального следствия. Успехи были никакие. Единственной ценной информацией, которую он узнал, оказалось следующее: последней Роуз видела Изабелла Ларель. С присущей ему деликатностью намекнув на то, что доблестным служителям закона лучше бы проявить к этому делу побольше рвения, ибо в нем заинтересован лично Его Святейшество, не спавший всю ночь жрец решил побеседовать с этой самой мисс Ларель. Да, черт побери, Ро осознавал, как сильно компрометирует себя, направо и налево трубя о личной заинтересованности. Роуз - юная красивая девушка, и меньше всего на свете жрец должен бы интересоваться юными красивыми девушками. У него, конечно, хватило ума заявить, мол, "это моя кузина", но также хватило ума и для того, чтобы понять: мало кто поверит в подобный бред. Но вот конкретно сейчас Его Святейшеству было довольно-таки наплевать на последствия: ему нужно было лишь найти Роуз и убедиться, что девушка в порядке. И, честно говоря, лучше бы ей быть в порядке, здоровой и совершенно целой - а иначе полетят головы.

***

Нельзя сказать, чтобы с ней обращались плохо. В страшное сырое подземелье, кишащие крысами, Рози не посадили, напротив, держали в комнате, даже пороскошнее той, где она жила вместе с Аной. Кормили исправно, четыре раза в день, при том блюда были очень даже вкусными. Но наружу её не выпускали: дверь запиралась снаружи, окон вообще не было. И Роуз было очень страшно от этой невозможности связаться с кем-нибудь из внешнего мира, а еще она совершенно точно не понимала, почему находится тут. Эта неизвестность действовала на её нервы просто отвратительным образом. Горничная, которая приносила еду, полностью игнорировала испуганные вопросы и просьбы Вайт, и даже слезы, которые у Рози однажды не получилось сдержать, ничуть не тронули эту женщину. Бедная девушка сходила с ума от желания оказаться в безопасном месте, как можно дальше от Итверда с фальшивой вежливой улыбкой и безразличной горничной... Роуз хотела оказаться рядом с Ро! Кстати говоря, Идверд пару раз заходил. Но он не рассказывал больше никаких жутких вещей, не угрожал, не пугал, не пытался причинить боли. Он просто расспрашивал. О Его Святейшестве. О его привычках, об отношения к Платоник, о каких-либо мыслях - словом, все то, что невозможно было узнать, не поговорив лично. Роуз большей частью отвечала, что не знает, а иногда пыталась врать. Она сомневалась в кристально-чистых намерениях этого человека и меньше всего на свете хотела предавать столь важного (да, вот именно так, очень-очень важного!) для себя человека. Побеседовав с ней полчасика, ослепительно красивый брюнет уходил, и дверь за ним запиралась. Роуз это просто доводило до отчаянья, так как она совершенно не осознавала ни смысла происходящего, ни своей роли с нем. Великий, как же долго она упрекала себя за собственное поведение прежде, как ей хотелось отмотать время назад и все исправить! Тоска, которую она осознала перед тем, как девушку похитили, никуда не делась, наоборот, стала еще сильнее. Она колотила кулачками крепкую дверь, пинала её с каким-то бесплодным отчаяньем - не столько из чисто рационального страха, сколько из сжимающего сердца желания снова увидеться с тем, кого она сама же фактически отвергла. Это желание было таким сильным и всеобъемлющим, что казалось, будто бы во всем её сознание просто не хватит места для него. И однажды Роуз не выдержала, позволив своей горькой тоске выплеснуться наружу. - Вы спрашивали, важна ли я для Его Святейшества? Так вот, я отвечаю сейчас: да! - срывающимся от внутренней боли и сдерживаемых чувств крикнула она в тишину за дверью. - Я ему очень важна! И он... и он за мной придет. Он обязательно за мной придет и заберет меня отсюда... Я знаю, что мой Ро придет. Обязательно, - последняя фраза была произнесена совсем тихо из-за снова подступивших к глазам слез.