Тающий сахар. Ломаясь окончательно

Прошло пару дней после отъезда Егора Александровича, и того, как я «управлял» компанией. То происшествие с нами и нашей машиной было не забыто. Яна до сих пор пила успокоительное, ругая меня, мол, если бы не Виктор, то этого бы не было. Все было, однозначно, подстроено и никак иначе, моя уверенность превышала двести процентов, но кому была моя смерть выгодна сейчас, я понять не мог. Ни с того, ни с сего, в тебя чуть ли не врезается черный джип. По сути, Рудковская была в чем-то права, я бы оставил троих детей без матери. Я. Мысли не давали ночью покоя, поэтому я смял уже всю простынь и вовсе поднялся с кровати. Отодвигая штору в сторону, ставя руки на подоконник, я взглянул на луну. Она была полная, а на улице царила тишина, лишь откуда-то раздавалась мелодия гитары. Верно, молодежь проводит последние деньки перед выпускными экзаменами вместе. Ветер был по-майски теплым и уж очень приятным. Прислонившись лбом к оконному стеклу, я вспомнил свой последний день дома. Я сбежал, ничего никому не объяснив и не попрощавшись.

***

-Аньк, ты вот только не расстраивайся очень, если я вдруг уеду. Лена не такой тиран у нас, она поможет, если что. Будь рядом с ней, - Виктор сидел рядом с сестрой все на том же причале, смотря куда-то вдаль, за горизонт. – Она поможет. И никогда не забывай о нашем тайном месте, на чердаке. Если вдруг тебе будет скучно, то ты прибегай туда, ладно? И ничего не бойся, я буду всегда-всегда рядом. -Ты это к чему говоришь-то все, а, Вить? Как-будто уйти собираешься, - улыбнувшись ему, она положила голову на плечо брата. Тогда еще, двадцатитрехлетний парень, действительно, планировал побег. Ему было обеспечено место в Интерполе, которое предложили в институте. Он знал, что мать с отцом никогда не разрешат сыну уехать в незнакомую Москву, где, как им казалось, на каждом месте: обман и убийство. Чемодан лежал под кроватью вот уже три дня, и день назад Виктор купил билеты на поезд. Забрав камень из рук сестры, Белан кинул его в воду, отчего сразу на морской глади проступили ровные круги. Приобнимая ее за плечи, он вновь перевел взгляд на горизонт. Море было спокойно, лишь иногда миниатюрные волны бились о пристань. -Ты же никогда никуда не уйдешь? – она подняла на брата жалобный взгляд, от которого ему сразу хотелось все бросить, но парень не мог. Он руководствовался принципом: «если сам чего-то не достигнешь, не примешь решения, то жизнь насмарку». – Вить, не молчи, пожалуйста. Мне будет грустно без тебя, очень. -Анька, ну куда вот я денусь? Мне некуда бежать-то,- вранье - было единственным выходом, потому что он знал, насколько сильна была Анина сестринская любовь. Девушка бы сразу рассказала отцу. – Пойдем домой, ты замерзла, вижу. Они пошли домой: Аня к себе в комнату, Виктор к себе. И когда мама позвала их пить молоко с печеньями на ночь, а такое было каждый день, то Виктор уже не спустился. Он сидел вместе с чемоданом средних размеров под кустом гортензии, наблюдая происходящее в доме через распахнутое настежь окно. Сжав левую руку в кулак, он увидел, как мама опустилась за деревянный стол, закрыв лицо руками, и медленно качая головой. Подле нее сидел в очках отец с проводным телефоном, набирая номер какого-то своего друга из милиции, вроде. Виктор не волновался, что его обнаружат, спланировано было все четко и правильно, поэтому он последний раз взглянул в окно, перед тем, как услышал на улице крик Ани, которая явно поведала разговор у пристани с ним родителям (единственное, что она рассказала маме про их вечера у причала), и направился в сторону поля.

***

Меня что-то держит в этом городе: страх, работа, воспоминания? Или, все не то? Включив ночник, я присел на пол, оперевшись спиной на кровать. В квартире сейчас я был совершенно один, и одиночество угнетало. Невольно, в голове начал возникать силуэт Пелагеи. Я должен признать, что она очень красива и непорочна. Я не понимаю, о чем думаю, но это действительно так. И может, я желал бы ей счастья, если бы она не вернулась. Мне надоело общаться с двуликими людьми, Ханова была одной из них. Изобразить горе после смерти мужа, окрыленность, а затем выйти замуж и вновь горечь, - катавасия какая-то. Она похожа на лебедя, также грациозна, красива и легка, но везде есть подвох, больна душевно, а я такой же. Усмехнувшись самому себе, я все-таки решил, что поспать пару часов мне не помешает, поэтому выключив ночник, я лег в кровать, так и оставив окно раскрытым. За это утро я просыпался уже несколько раз только потому, что мне снились плохие сны. Но в этот раз надрывался мой мобильный. Перекатываясь по кровати на другой бок, я взглянул на электронные часы, стоящие на тумбочке. Четыре сорок две, прекрасное начало утра у заместителя директора фирмы. Протягивая руку под подушку, я уж было хотел высказать все мои эмоции Рудковской или Плющенко, но нет. Номер был неизвестным и заканчивался на девяносто шесть. Поколебавшись, я все-таки нажал «принять», о чем пожалел в следующую секунду. -Егор, почему ты запретил выезжать мне из дома куда-то? Какого черта, - в трубке слышались всхлипы, и знаете, вот, спорим, что не угадаете чьи? Хановой. Еще не совсем отойдя от ночных мук, я нахмурился. – Почему ты молчишь, почему ты издеваешься надо мной, - она перешла на крик. Голос ее был хриплым, она давилась собственными слезами. – Маме плохо, - уже шепотом начала девушка, а мои мысли уже стали прокручивать произошедшие события в этой семье. -Пелагея, - она вздрогнула, услышав мой голос вместе мужа. – Вы не туда попали, это раз. Что с вашей мамой? – что я делаю, что я делаю, внутри меня сейчас злорадно усмехается мой мозг. Я противоречу себе, и может-таки, стоило задуматься над словами Яны. Не могу любить, не могу любить Пелагею. -Простите меня, Дима, но я, пожалуй, лучше дозвонюсь Егору, - в ее тоне слышались нотки обиды, наверное, еще с того вечера, когда я выставил ее за дверь. -Стой, - я сказал это слишком резко, отчего в трубке послышался рваный вздох. – Хватит убегать от меня, может? То, что произошло несколько дней назад и сейчас не меняет моего отношения к тебе, но, могу ли я помочь чем-нибудь? – последние слова дались мне нелегко. И вдруг у меня бы получилось познакомиться с новой Пелагеей и стать с друзьями, но какая-то стена стояла между нами. Этой девушке уже как-то удалось развести меня на откровения по поводу Саши, честно, не понимал, как у нее это вышло. -У мамы сердечный приступ, я уже несколько раз предлагала лечь ей в больницу, чтобы ее поставили на ноги, но она наотрез отказалась. Она думает, что сможет хоть как-то помочь мне, но … простите, я заговорилась. Егор, он, забудьте, Дима, забудьте, что слышали раньше, действительно, это лишь мое дело, - учащенно заговорила Пелагея, вероятно, вновь уронив слезу на колени. -Ждите скорую, - томно проговорил я, отключаясь и сразу же набирая номер городской больницы. На удивление, мне быстро ответили, заверив, что машина скоро пребудет в пункт назначения. Оставаться дома не было смысла, поэтому я быстро собрался, так и не застелив кровать. Взял ключи от машины и уже собирался выходить, как ко мне в квартиру ворвалась Яна. -Ты куда это в такую рань? – прислонившись к шкафу с одеждой в коридоре, спросила Рудковская, явно ожидая услышать ответ. Но я не решился ей рассказывать про то, что спешу проведать маму Пелагеи. Очень рассудительную и умную женщину, кстати. Быстро надев обувь, я вылетел из квартиры, оставив ничего не понимающую Яну одну.

***

Через сорок минут влетев в приемный покой, я увидел Ханову. Ее волосы были собраны в неаккуратный хвост на голове, под глазами синяки и трясущиеся руки, которыми она обнимала себя за плечи. На девушке был надет весенний плащ молочного цвета, в который она постоянно куталась, словно в плед, обычная футболка и спортивные штаны. Успев по дороге в каком-то ларьке купить бутылку воды, на такой вот случай, я подошел к ней медленным шагом и, открутив крышечку, протянул жидкость Пелагее. Она подняла на меня заплаканные глаза, и с благодарностью приняла бутылку. Отпив совсем чуть-чуть, она пододвинулась, предоставляя мне место на больничной лавке. Опускаясь рядом с ней, я застегнул толстовку под горло. -Все очень плохо, - почти шепотом произнесла она. – Маму увезли в реанимацию, вот уже, - она посмотрела на экран своего телефона, достав его из кармана верхней одежды. – Двадцать минут назад. Простите меня еще раз за беспокойство. Спасибо, Ханова старалась не нарушать границы нашего общения и уже не пыталась рассказать мне что-либо. Мимо нас ходили люди в белых халатах - врачи, о чем-то постоянно перешептываясь. Почему-то, мне хотелось поубивать здесь каждого за то, что они заставляют так мучительно ждать родственников, не сообщая им ровным счетом ничего про их больных родных. За окном сквозь тучи уже проглянуло солнце, но почти сразу скрылось вновь. По небу плыли тяжелые свинцовые облака. Я не находил себе места, словно там находится моя мама. Наконец, дверь распахнулась, и вышел мужчина средних лет. Он был худощавый и длинный. Его голову покрывали седые волосы, в руках он держал несколько бумаг. -Ханова кто? – спросил он, бегая взглядом по всему помещению. Пелагея, видно задумалась, пропустив вопрос доктора мимо ушей. Девушка сидела, словно без сознания только с открытыми глазами. Обернувшись в ее сторону, я чуть коснулся плеча Хановой, отчего она сразу заморгала. -Это мы, - подал голос я, встав со скамьи. За мной встала и Пелагея. И, вроде, наконец, вникнув в ситуацию, она подлетела к врачу, схватившись за рукав его халата, словно маленький ребенок. Мужчина, верно, понял ее состояние, поэтому и не посмотрел, как на сумасшедшую, а именно так и выглядели ее глаза в данный момент. -Пройдемте за мной, молодые люди, - обратился он ко мне. – Меня зовут Онегин Андрей Григорьевич, - ведя нас по какому-то коридору, представился врач. – Ваша мама перенесла сердечный приступ, - продолжил доктор. – Сейчас она отдыхает, состояние Светланы Геннадьевны в норме, поверьте, вам не о чем волноваться. Мы понаблюдаем ее еще пару дней и отпустим домой, выписав нужные препараты, - остановившись около палаты, мужчина открыл пластиковую дверь.