Доктор Мор

      — Он долго смотрел в пол, а потом наконец заговорил, и я не узнала его голос. Хриплый такой, знаешь, сдавленный… Не как всегда. И, хоть в комнате было тихо, я его очень плохо понимала: он — видно, от нервов — шкрябал по столу кольцом. А я слушала его, слушала, и у меня мурашки по рукам бегали…       — Он пришёл к тебе, потому что волновался обо мне?.. Не вижу смысла.       Где-то в отдалении захлопнулась форточка, и резкий, рваный стук, сопровождаемый звоном стёкол, заглушил собою всё вокруг.       — Всё было именно так — и не сомневайся! Я ведь тоже волнуюсь о тебе. Мы сошлись в нашем несчастье и хорошо провели время.       — Правда?       — Я имела в виду… мы поддержали друг друга.       — Я понимаю.       Занавески взмыли ввысь, но вскоре осели, прикрыв на мгновение проявившиеся пятна крови, залившие обшарканный пол не в этом и даже не в прошлом месяце.       — Ты, верно, злишься… Но, пожалуйста, не думай обо мне плохо. Нам это было нужно. Необходимо… Нам обоим, Атанасия.       Атанасия стиснула зубы, впиваясь отросшими ноготками во влажное одеяло.       Прошло ещё немного времени.       Проводив взглядом покинувшую палату Дженнет — весёлую, жизнерадостную, здоровую, — она познала отчаяние, словно вместе с удалившейся подругой от неё улизнула и последняя нить, связывавшая её, Атанасию, когда-то такую же весёлую, жизнерадостную и здоровую, с окружающим миром. Миром, исполненным чем-то, кроме лекарств, запёкшейся на губах крови и пропитанной инфекциями духоты. Миром, который когда-то звал её обратно.       Её болезнь была опасной — её болезнь была заразной. Добравшись до жертвы, она сажала внутрь той едва заметную извивающуюся личинку — и та, постепенно созревая, развивалась, сжирала организм изнутри в кратчайшие сроки, не оставляя отходных путей.       Смертникам непременно являлась тропинка, одна-единственная, прямая и непосредственная…

И вела она в могилу.

      — До встречи… — Ати шёпотом попрощалась с уже ушедшей гостьей но не услышала себя.       Горечь ужалила язык. Слова застряли в горле.       Атанасии померещилось, будто с ними она проглотила свой самый большой страх — приближавшуюся к ней вечную разлуку с внешним миром.       Разлука та была подобна смерти.       А перед смертью у порядочных людей было принято молиться.

***

      Застегнув брюки, Лукас поёжился от холода тканей, обжёгшего ноги, и сел на край койки, одноместной, а потому чрезмерно узкой — той, на которой по задумке творца должен был спать всего один, но в реальности всё происходило иначе; обстоятельства загнали Лукаса в угол, задушили — и теперь он не умел более смыкать глаз в этой комнате, теперь сон не шёл к нему, а тепло ложа, что не покидало простыней даже после обильного проветривания кабинета, мнилось морозом, растопить который было способно лишь женское тело. Да и то не каждое.       Когда кровать со скрипом прогнулась под его весом, Лукас обернулся, и ремень, плохо закреплённый на его бёдрах, звонко брякнул.       Луна озарила проеденное мглой помещение.       Атанасия открыла глаза.       — Уже уходите? — она шевельнулась, и шершавое одеяло соскользнуло, оголив изгибы её тела.       Лукас сглотнул, не в состоянии отвести взгляда. Он видел её обнажённой уже десятки — если не сотни — раз, но отчего-то именно сейчас отвернуться было особенно трудно. Да и не хотел он — зачем? Кто мог принудить его? Кому по силам было заставить его отказаться от созерцания звёзд, каплями пота стекающих с её белой шеи? Кто был способен убедить его, точно любование ею есть грех не меньший, чем касания? Кто был ровней богу?       Хотя и в бога Лукас верил мало.       Доверие к любого рода высшим силам он оборвал ровно в тот момент, когда добрался до наук. С тех пор минул не первый год; недоверие крепчало, однако и упокоения душе сыскать вовсе не удавалось. Пока в его сети, замшелые и кое-где изорванные, не попала особенная пациентка.       Со вздохом негодования он встал.       — Сама знаешь.       — Да-да, ночная смена…       Он наклонился к накинутой на стул рубашке. Лопатки прокатились под его кожей, и ряд мышц пустил волну вдоль исцарапанных плеч.       Засмотревшись, Атанасия рефлекторно натянула повыше тонкое одеяло, с некой тоскливостью покусывая губы, сухие и безжизненные. Сквозь лёгкие материалы покрывала торчали колючие очертания её сосков, но она не чувствовала неловкости. Вероятно, пару месяцев назад подобная нагота смутила бы застрявшую под венцом невесту до жжения ушей, но теперь она, уже оставившая позади нежно-лиловую вуаль порядочности, невестой себя более не воспринимала, а потому могла позволить себе вещи, о которых ранее стыдилась и помышлять.       Её прошлое было ясным. Но что насчёт будущего? Казалось, в мире не существовало вещи более размытой. По-настоящему чёткими ныне были лишь пылающие линии, обагрившие спину доктора, — линии, смотреть на которые было до того тяжело, что хотелось поскорее забыть.

Линии, о которых она будет помнить вечно.

      Атанасия подобрала к себе колени.       — Вам обязательно уходить? — неуверенно промямлила она, заранее зная ответ.       Лукас затянул потуже удавку и усмехнулся. Такими темпами ему и впрямь скоро не придётся никуда ходить: если эпидемия не пойдёт на спад, то маленький городок лишится не только здоровых жителей, но и живых в целом.       Вернувшись на прежнее место, он по-привычному крепко притянул к себе девушку. Как уже делал тысячи раз, он ощупал её поджившие ключицы да припухшее фиолетовое горло и с не присущей ему осторожностью прильнул к губам. Когда Атанасия, словно от обиды, не отозвалась, он заговорил вновь:       — Я скоро вернусь. Ты — мой последний пациент, — то срываясь на шёпот, то задевая хрипотцу, тихо, едва ли не рыча, напоминал он. — А пока отдыхай.       Та встрепенулась.       — Я не устала, — возразила она.       Тюль задрожал, и силуэт луны зарябил на полу, точно тронутая ветром лужица.       — Это упрёк в мою сторону?       Атанасия коснулась лиловой глотки, над которой вновь разлились чернила — чернила, что, к счастью, въедались вглубь полотна от любви, а не от хвори.       

Любви ли?

      — Нет…       Атанасия назвала бы это иначе.

Связь.

      Да, вот так просто и грубо она бы выразилась, если бы её спросили. Но никто не спрашивал. Пусть их связь уже давно перестала быть тайной, в этой лечебнице не было принято задавать лишних вопросов. В этой лечебнице мёртвые бродили по коридорам средь живых, и постельные слухи были для них чужды.       — Я бы хотела сходить в церковь.       Слова слетели с губ Ати раньше, чем она успела осознать.       Доктор зашуршал плащом.       — В церковь? — переспросил он так, словно ждал, что она вот-вот скажет ему: «Шутка!»       Но этого не произошло.       — Да…       Девичий голос, точно последняя ниточка, оборвался, и с её уст сошёл сиплый полувздох-полухрип, вовсе не болезненный, как обычно бывало при сухом кашле, но крайне безжизненный — как у человека покинутого, обездоленного.       Сломленного.       — Я не могу тебя туда отвести.       Стужа настигла Атанасию, сковала её ноги, заледенила запястья — похитила душу.       — Я знаю.       Чего она ждала? Во что верила?       Будто загнанный метелью лесной зверёк, она отряхнулась от неугодных мыслей-снежинок. На губах по-прежнему горели возложенные на них вереницы поцелуев, и мозг дурманило. Воспитанное пред ликами ангелов сердце трещало.       Лукасу же не было до этого никакого дела.       Ладно уж, пускай помолится, размышлял он. Пускай замолит грехи, которые запятнали в белых стенах больницы подолы её пышных полупрозрачных платьев. Пускай попросит прощения за желтеющие пятна пота, изъевшие её бельё. Пускай успокоит расшатанные нервы.       Пускай вернётся в его тонкую, рваную паутину такой же, какой переступила порог их больницы.       Пускай затмение уйдёт, и тучи, насланные на его луну, иссякнут безвозвратно.       — Но я могу дать тебе возможность помолиться, если это важно для тебя.       Расшторив денно и нощно занавешенное окно, доктор показал пациентке то, что сам терпеть не мог — и не терпел.       Из-за ряда шатких домишек торчала крутая крыша церкви, облитая ясно-голубым светом.