"Святые"

Вариантов, куда бежать, было немного. У Скотта будут искать в первую очередь, Девкалион сразу прихлопнет, надо дать ему время остыть, Джордана подставлять не хотелось, оставалась еще парочка мест, где могли приютить, но только в одном был шанс не сдохнуть от голода и быть уверенным, что тебя не сдадут. Ресторан "Пингвин" находился в самом оживленном месте Лос-Анджелеса, но, как не странно, заходили туда не часто. Не то ли из-за мрачной обстановки и мерзкой музыки, не то ли из-за скверного характера хозяина этого заведения. Джексон Уиттмор никогда не отличался покладистым нравом и терпением к чужому идиотизму. А еще у него была одна очень интересная особенность, которой в наше время обладает не каждый, он имел привычку говорить человеку в лицо все, что о нем думает. А думал он обычно, что перед ним стоит убогое создание, обделенное умом и красотой, коей он был наделен сполна. И в целом он был прав, большинство людей идиоты, но не каждый будет высказывать это человеку с Хеклером и Кохом в руках, направленным ему в лицо. Уиттмора вообще было сложно чем-либо напугать, а это редкость в городе Ангелов, поэтому он не особо-то трясся, когда Скотт и Стайлз заявились к нему как-то поздно вечером, крутя перед его носом заточенным клинком. Стоя на коленях в собственном ресторане с приставленной пушкой у башки, Джексон не переставал острить и разбрасываться советами, типа: „Сделай пластическую операцию, не пугай людей своей мордой“, „Тебе посоветовать парикмахера, а то твой, видимо, в отпуске“, „А природа тебя нехило так обидела, не злишься на нее?“. И в том-то все и было, этот парень не боялся, что по его душу пришли, он не боялся боли или Дьявола в лице Хейла или того же Девкалиона. Он клал на все и всех и этим-то и покорил Стилински. В тот день он поручился за Уиттмора перед начальством и отпустил парня, дав ему две недели на то, чтобы найти деньги. И не ошибся, Джексон не подвел его и уже через десять дней вернул необходимую сумму Девкалиону, а ресторан, на который он взял деньги у „Теней“, цвел и процветал и, что намного важнее, приносил неплохую прибыль. С того дня между самовлюбленным ублюдком и нервным параноиком завязалась своеобразная дружба, которая сегодня пригодилась как никогда в жизни. — Ох, чувак, ты мне жизнь спас, — в сотый раз благодарил Стайлз, выглядывая в окошко из-за темных занавесок за пробегающими людьми Хейла. А ведь парнишка уже практически распрощался с жизнью, барабаня ночью в дверь ресторана „Пингвин“ с украденным пистолетом в руках, все время оборачиваясь, слыша чужие шаги поблизости. И вот, когда люди Питера уже практически выглянули из-за угла, размахивая чем-то наподобие секиры, железная дверь внезапно отварилась, и Стилински завалился внутрь, чуть ли не облизывая Уиттмора и целуя ему ноги в благодарность, что спас его задницу. — На здоровье, — отмахнулся Джексон, доставая из-за барной стойки Джек Дэниэлс и два стакана. — Только прекрати называть меня „чуваком“. Где твои манеры? — Мы что, в Англии? К черту манеры! Я чуть с жизнью не распрощался. — Кричи громче, и они вернутся. Стайлз демонстративно фыркнул, отходя от двери и усаживаясь за барную стойку напротив владельца ресторана. Уж от кого, а от Уиттмора редко дождешься сочувствия. Он говорит, что на каждого не запасешься состраданием, да и надо ли? Жизнь не справедлива, так почему же люди должны быть таковыми? — Мне нравится, как ты здесь все обустроил. Давно ремонт сделал? — Пару недель назад. Клиентам не нравилось, что здесь слишком мрачно, — презрительно фыркнул Джексон, подталкивая парню стакан с виски. — Я с ними полностью согласен. Сейчас гораздо лучше. Наверное, и клиентов стало больше? — Стилински, — так шипеть может только эта змея, исторгая при этом тонну яда. — Ресторан называется „Пингвин“ не просто так. — Ах да, Готэм погиб бы без Освальда Кобболпота. — Вообще-то да, не все же Бэтмену спасать город. И, если ты забыл, Пингвин помогал Джиму Гордону во многих делах, делясь с ним информацией. — Прямо как ты со мной, — заметил Стилински, салютуя стаканом, прежде чем залить в себя его содержимое. — Да, ты и впрямь больше похож на честного Гордона, хоть и хочешь походить на Брюса Уэйна. Вот только надо ли? Уэйн обиженный судьбой мальчишка, с комплексом неполноценности и детской травмой. Не будь таким, Стилински. Ты выше этого. — Что это, Джексон, комплимент? — Не дождешься! Мне просто не выгодно, чтобы ты окочурился где-нибудь под мостом, играя в героя. — Джим Гордон частенько играл в героя, — напомнил парень, забирая у Уиттмора бутылку и по новой разливая янтарную жидкость по стопкам. — А еще умудрился завести семью, добиться самого высокого положения на работе, и получил уважение героя города, разгуливающего ночью по Готэму в костюме, наверняка, сворованном из сексшопа. — Умеешь же ты завернуть, Джексон. — Возвращаясь к ресторану, — владелец „Пингвина“ вновь полез под стойку, разыскивая что-нибудь покрепче виски. — Кобблпот изначально сделал свой ресторан именно таким. — Но потом все же сделал ремонт, — заметил Стайлз, тоже заходя за стойку. — Знаешь, Стилински, ты единственный, с кем я могу поговорить о великолепном Готэме и его жителях, — внезапно разоткровенничался Уиттмор, положив руку на плечо парню и слегка улыбаясь. — Ты же знаешь, чувак, я фанатею от комиксов. — Боже, я же просил тебя, — Джексон буквально отлетел от мальчишки, сморщившись как от пощечины. — Какой я тебя чувак? — А потом, чуть успокоившись, добавил. — Но на счет клиентов ты прав, их стало больше. Стайлз уже было собирался расспросить друга, кто успел посетить это убогое заведение за то время, что они не виделись, как в дверь постучали. — Два часа ночи, думаешь, кто-то проголодался? — Стилински переглянулся с Джексоном, а потом оба снова обернулись к двери — молотили настойчиво. — Ну, а вдруг? Парни тихо подошли к окну и выглянули из-за занавески. На улице стояли шестеро вооруженных людей, но пушки не были у них в руках, чего можно было ожидать, если они пришли по душу мелкого засранца, а прятались на поясе под лацканами пиджака. А возглавлял этот небольшой отряд убийц сам Питер Хейл, он-то и барабанил в дверь. Не дай бог попасться такому в руки, настучит по голове, так сотрясение обеспечено. Тот факт, что сам Король посреди ночи пришел в ресторанчик, явно не по его вкусу, пугал, если уж говорить мягко. А если на чистоту, Стайлз готов был прямо сейчас выпустить себе мозги из похищенной пушки Хейла, вскрыть вены лежащей рядом вилкой, повеситься на лампе, что мигала над сценой, лишь бы не попадать в руки к „Святым“ и самому Дьяволу. Питер за дверью явно терял терпение, с каждым ударом намереваясь выбить препятствие перед ним. — Это ты его сюда притащил? — Стилински все-таки психанул и схватил Джексона за грудки, начиная терять над собой контроль и повышая голос. Винить его было не в чем, у этой змеи плохая репутация, и это как раз про него сдать друзей, продать почку матери, отдать бабулю в рабство. В этом человеке не было ничего святого. — Тише, Стилински, — в отличие от Стея, Уиттмор понимал, что если парня услышат, то отвертеться уже не получится, и тогда им обоим не жить. — Сколько раз тебе повторять, мне это не выгодно. Ты полезнее живой. Будем надеяться, что и он так считает. Джексон кивнул в сторону двери и, воспользовавшись тем, что Стайлз отвлекся, подтолкнул его в сторону задней двери у сцены. Парнишка уже хотел ляпнуть что-то едкое, но владелец ресторана закрыл ему рот рукой, состроив такую гримасу, что желание спорить с ним сразу отпало. — Уиттмор, мне выбить эту дверь? — рык с улицы заставил обоих парней быстрей шевелить мозгами и поршнями. Дав Стилински подзатыльник, чтобы закрыл рот и нашел место, где спрятаться, Джексон осмотрел зал в поисках доказательств, что он здесь не один, убрал со стойки стаканы, поставил бутылку виски наместо и подошел к двери. Как раз вовремя, потому что с той стороны парни уже приготовили пушки, чтобы избавиться от замка на двери. — А урон вы возместите? — ни грамма страха, только сарказм и наезды. И ведь имеет право, Хейл на его территории. Мой дом, мои правила. — Не переживай, сочтемся. Я доволен — твои кости целы. Как тебе сделка? — Питер лениво зашел в ресторан, держась рукой за живот и оглядывая обстановку. — Сомнительная. — Майки, сломай ему руку. К владельцу „Пингвина“ тут же подлетел бугай, выше парня на две головы, схватил за шкирку, не давая возможности вырваться. — Левую или правую? — На твой выбор, — Питер брезгливо отодвинул стул и сел на него, скорчившись от боли и зажимая кровоточащий живот рукой. — Я сегодня добрый. Уиттмора подвели к столу, положили правую руку на стол, двое мужчин держали его сзади, а Майки, непонятно откуда, достал молоток и занес его над рукой парня. — Стой, стой, согласен, я погорячился, — Джексон задергался в чужих руках, как дикий зверь в лапах охотников, и попытался сгладить ситуацию мирным путем. — Вижу, ты сегодня не в духе, а тут я со своим поганым характером. Прости, спал, не сразу понял, кто стучится. Знал бы, что это ты, Питер, сразу бы открыл. Прости, что заставил тебя ждать, а сейчас раздражаю своим присутствием. Чем я могу помочь? Хейл устало потер виски, отзывая своих парней. День и так выдался нелегким, ночка тянулась мучительно долго, огнестрел нещадно болел, не давая забыть, за каким чертом он сюда пришел, и даже обезболивающее не унимало боль. Эту проблему хотелось решить быстро и не затягивать с поимкой мальчишки на оставшуюся часть ночи. — Джексон, у меня выдался крайне тяжелый день, поэтому не испытывай мое терпение и отвечай на вопросы сразу, без своих привычных усмешек и закидонов. Ты меня понял? Уиттмор кивнул, крепко сжав губы, Майки стоял за его спиной и помахивал молоточком в руках, напоминая, что будет, если парень решит ослушаться хозяина. — Что ты знаешь о мальчишке, который подстрелил меня? — Хейл осторожно откинулся на спинку стула и закинул ноги в лакированных туфлях на стол. — Знаю, что он достаточно смелый, раз решился на такое. И теперь ему хотят пожать руку многие в городе. Майки дернул Джексона на себя и приставил ему нож к горлу, но усталый жест рукой Питера остановил хладнокровного убийцу. — Он стрелял в тебя восемь часов назад, ты почти всю ночь рыщешь по городу в поисках какого-то мальчишки. Ты удивлен, что все уже знают его имя? — Уиттмор старался не шевелиться, так как острие ножа сильно царапало кожу. — Он знаменит. Подстрелить самого Питера Хейла и уйти безнаказанным. Да я бы и сам пожал ему руку. — Болтай больше и пожмешь ее ему в Аду, — парни преданы своему хозяину, как собачонки, и не потерпят, чтобы его оскорбляли. — Майки, прошу тебя, — Питер с трудом поднялся со стула и подошел к бару, перекинулся через стойку и схватил бутылку Джемисона. — Я настроен лишь на одно убийство сегодня, и это не Джексон. Оставь его. Хейл отхлебнул из горла обжигающего напитка, золотая жидкость потекла по подбородку, пачкая помятую и когда-то белую рубашку, но боль в животе притупилась. С громким стуком поставив бутылку на стойку, мужчина увидел какие-то отблески на барной стойке. Сделав шаг в сторону, глава „Святых“ различил два мокрых следа от стаканов на столе, а бросив взгляд в зеркало напротив, увидел эти самые два стакана, спрятанные на полке. — Так значит, ты не знаешь, где я могу найти этого гаденыша? — Питер изогнул бровь в вопросе и медленно подошел к двери у сцены, не сводя взгляда с встревоженного владельца ресторана. — Не могу тебе с этим помочь. — сухими губами пробормотал Уиттмор. — Уверен? — последний шанс признаться, перед тем, как Хейл откроет дверь. Джексон слегка кивнул, чувствуя, как кружится голова. Вот так и приходит смерть — по вине какого-то идиота, который возомнил себя бессмертным. Мужчина снисходительно улыбнулся — в конце концов, преданность он ценил в людях — и распахнул дверь. Небольшая комнатка с двумя кроватями, книжным шкафом у стены и большим стеклянным столом в центре помещения, была пуста, что, несомненно, разочаровало главу „Святых“. Питер прошелся по комнате, прятаться, собственно, было негде, так что пришлось признать, что причин оставаться в ресторане „Пингвин“ больше не было. — Ну, если вдруг увидишь мелкого ублюдка, передай ему, что если он и дальше будет от меня бегать, то только усилит свое наказание, когда я его найду, а найду я его в любом случае. Джексон кивнул, с трудом сдерживая победную улыбку. Шалость удалась. На этот раз. Хейл уже было собрался уйти, как вдруг увидел, что решетка у дальней стены стоит неровно. Он закусил губу, раздумывая убить обоих пацанов сейчас или дать им пожить еще немного. — И еще кое-что, — Питер подошел к стене, присел на корточки и добавил чуть тише. — Если посеешь мой Глок или сделаешь с ним что-нибудь, я лично засуну тебе раскаленную кочергу в задницу, малыш. И Стайлза пробрало на смех в этот момент. Вроде бы и угроза, но почему-то так смеяться хочется. Прямо как в детстве, когда ты забираешь у кого-нибудь игрушку или конфетку, а он угрожает тебе, что ноги переломает или что со свету сживет, но ты-то знаешь, что он просто переживает из-за своей вещички. Хейл сейчас был жутко похож по простого парня с улицы, который всего лишь хочет вернуть свое, проблема только в том, что это „свое“ сам Стайлз. — Стилински, блять, от тебя одни проблемы, — бросил Джексон, после того как мужчины с крутыми пушками ушли из его ресторана. — Во век не расплатишься. — Сдается мне, у меня теперь долг лишь перед одним человеком. И, чую жопой, мне его никогда не отдать.

***

Джордана нельзя было назвать обычным двадцатилетним подростком, он не ходил по клубам (разве только чтобы накрыть очередной наркопритон), он не ходил в кино с девушками и не пил пиво с друзьями, не гонял на дорогих тачках и не мечтал зарабатывать миллионы. В свои двадцать у него было всего две цели — очистить Лос-Анджелес от „мусора“ и помочь мальчишке, который с недавних пор оказался у него на шее, выжить и, по возможности, встать на ноги. Цели, конечно, благородные, но только не в этом городе и не в эти времена. Пэрриш, наверное, единственный честный человек в этом чертовом городишке и жив еще только потому, что ему, по какой-то причине, сказочно везет. Вот только надолго ли? Парень сидел в небольшой комнатке с обшарпанными стенами, от которых жутко несло холодом и плесенью, перед ним стоял столик, точнее кривой кусок дерева с дырками и гнилью, который пытались выдать за подобие стола. На нем только колец для наручников не хватало, чтобы это место окончательно походило на тюрьму. Дверь с небольшим окошком, за которой, Джордан уверен, стоял надзиратель. Интересно, на какой случай? Если вдруг ребенок взбунтуется и нападет на своего гостя? Бред какой-то. Конечно, половина детей в приютах те еще дьяволята и бывали случаи, когда они нападали на людей, но, видимо, все вокруг позабывали, что они всего лишь невинные дети, которые по воли случая оказались в подобном месте. Дверь со страшным скрежетом отварилась и в комнату впихнули тощего оборванца, который первые несколько минут продолжал топтаться у входа, не решаясь сесть на стул. Парень встал со своего места и подошел к мальчишке, тот в испуге отпрыгнул от него, выставив перед собой руки. И тогда Пэрриш увидел, что у Стайлза рассечена бровь, что из губы течет кровь (не понятно, не то ли он ее только что прикусил, не то ли его буквально недавно ударили), под глазом фиолетовый синяк, а на шее глубокий порез. А сам парнишка настолько запуган, что и слова вымолвить не может. А ведь прошел всего месяц, с тех пор, как его засунули в этот Ад. Пока Джордан обрабатывал раны Стилински, мальчишка молчал, через двадцать минут он, наконец-то, перестал дрожать и дергаться каждый раз, как парень прикасался к нему. Пэрришу не надо было спрашивать, что произошло, он и сам знал, как здесь все устроено, хоть сам и жил в красивом и чистом доме. Слухи быстро расползаются, пусть их и пытаются не допускать, поэтому о том, что происходит в детских приютах, знал почти каждый второй, но, естественно, никто ни во что не вмешивался. А зачем? Проще сказать себе „Это не мое дело.“ Разве мы не всегда так поступаем? У нас и своих проблем хватает, зачем нам лезть в чужие. Все, что могли делать работники таких мест, это запугивать детей до такого состояния, чтобы они и пискнуть боялись, не то чтобы рассказать кому-то о том, что с ними сделали. Но больше всего Джордана пугало, успели ли Стайлза уже сломать в этом месте, сделали ли они уже что-то непоправимое, то, от чего мальчишка никогда не оправится. И если нет, то как сделать так, чтобы пацана и тронуть не смели? — Стей, послушай меня, — серьезно начал шериф, подбирая слова и сжимая в своих руках холодные ладошки Стилински. — Я кое о чем тебя спрошу, ты только пообещай мне не врать, ладно? Так мама обычно спрашивала Стайлза, когда видела пятна от чизбургера у него на футболке или синяк под глазом. Это означало, что предстоит серьезный разговор, который мальчику вряд ли понравится, но Клаудия обещала не ругать сына, только если он не станет врать. Даже тошно как-то стало от такого нежного обращения, и вроде бы Джордан хочет помочь, но почему-то от этой помощи так противно, как будто ты уже сдался, как будто ты в глубокой жопе и без посторонней помощи тебе не выбраться. Собственно, все так и было, но признаваться в этом не хотелось. — Скажи мне, — Пэрриш нервно облизнул вмиг пересохшие губы и замолчал, глядя на потерянного, побитого судьбой и какими-то уродами мальчика. Такой худой, такой смазливый с ярко красными губами, от того, что он их постоянно кусает, с большими доверчивыми глазами, которые видели слишком много зла. Такой невинный, такой маленький, он не заслужил всего этого. Но шериф должен был спросить ради блага Стилински и его собственного спокойствия. — Тебя растлили? Парнишка, хоть и был юн, но значение таких слов, как растление, минет, кунилингус и сутенерство, знал. Приют быстро научил, там люди работают слажено. И от осознания, что мальчишке не надо объяснять смысл этих слов, больно ударяли по сердцу. Стайлз больше не ребенок, здесь таковых нет, у них уже отобрали их детство. Только боль, как потухший огонек, который еще чуть-чуть светит, остались в их глазах. И то, что им вдалбливают в головы с первых дней в приюте — нужны деньги, либо берись за оружие, либо иди на панель. — Нет, — с выдохом произнес парнишка, скобля ногтями поверхность деревяшки. — Стей… — Все в порядке, Джордан. Правда, меня никто не трогал. Но, как бы не старался, голос все же сорвался. Не то ли от того, что все это ложь, не то ли от осознания, что девственник он ненадолго. Этого Пэрриш не узнает никогда. И сейчас, глядя в эти карамельные глаза, из которых вот-вот хлынут слезы, уходить совсем не хотелось. Нет, не так, хотелось увести мальчика отсюда, закинуть его на плечо и забрать из этого Ада, показать ему лучшую жизнь, доказать, что может быть лучше. И уходя, шериф проезжается по морде здешних надзирателей, напоминая им, что мальчик ему дорог, и что, не дай бог, с ним что-то случится. Джордан не знает, помогают ли эти угрозы как-то, не знает, насколько хватает этих бездушных тварей, как долго они могут держать себя в руках, но каждый раз вновь приходя к Стайлзу, тот был снова избит. Улыбается разбитыми губами, смотрит одним глазом, потому что второй заплыл, держится рукой за бок, но улыбается. Почти искренне. Почти по-настоящему. А может он просто забыл, что это такое. Пэрриш хотел бы что-нибудь придумать, что-нибудь сделать, чтобы уберечь пацана от дальнейшей участи, которая ему, в этом уже можно не сомневаться, обеспечена. Он пытался усыновить Стилински или хотя бы оформить над ним опеку, но социальные службы отказали ему, аргументируя это тем, что у него и так дел невпроворот. Король умер. Да здравствует новый король. Шерифа не стало, и надо было его кем-нибудь заменить, вот только никому этот геморрой нафиг не нужен. И где найти такого идиота, который согласился бы принять должность шерифа? Ну конечно же, Джордан Пэрриш, видя, как его коллеги, те, кто восхвалял Джона Стилински и были у него на похоронах, виновато опускали головы, зная, что на улицах Лос-Анджелеса творится беспредел, что люди гибнут на этих улицах каждый день, не мог остаться в стороне. Конечно, лучше было бы, если б эту должность занял кто-нибудь постарше, но что поделать, если взрослые в наши дни такое сыкло. Джордан приходил к Стайлзу каждый месяц, как по часам, каждую субботу после полудня он ждал его в холодной, смердящей комнате с бинтами в руках, зеленкой, успокоительным в шприце и обезболивающим в таблетках. Стилински часто вспоминал слова Черчилля: „Когда идешь через Ад, не останавливайся“. И он честно пытался идти с высоко поднятой головой, все шел и шел, упрямо отказываясь сдаваться, падал и снова вставал, в слезах, в крови, порой в блювотине, порой в собственной моче, но он шел, надеясь, что этот Ад скоро закончится. Но иногда он не выдерживал и, когда приходил Джордан цеплялся за него, царапая руки отросшими ногтями, и умолял либо убить его, либо забрать отсюда. Он просто не мог больше так жить. Не хотел. И тогда прибегали люди наподобие санитаров, заламывали руки мальчишке и тащили в комнату, обитую войлоком. Там они его просто оставляли одного, в темноте, с накатившей паникой, с разрезанными запястьями, в собственной моче, захлебываясь плачем и криком, который все равно никто не услышит. А потом апатия на две недели и удивленные возгласы воспитателей: "А что это с ним?“ А ничего, дамочка, это жизнь его потрепала. Это пройдет. Возможно… Тогда Пэрришу пришлось носить с собой успокоительное, чтобы в случае очередной истерики, успокоить пацана. И не скажешь же, хоть шериф и говорил уже сотню раз, что мальчишке всего двенадцать и ему тяжело, но „надзиратели“ разводили руками и говорили, что одна выходка - и они уведут парня, а будет брыкаться, так еще и в морду получит. Такова жизнь, надо усвоить ее сразу, чтобы не сдохнуть где-нибудь в канаве. Убей или будь убит. Это закон жизни. С того же дня Джордан приносил еще и пончики из ближайшей кафешки, которая находилась в двадцати километрах от приюта. Стайлз шутил, мол: — И меня хочешь копом сделать, так сказать, вербуешь еще с детства? А у шерифа сердце от боли сжималось. Если не копом, то кем ты станешь? И с ужасом понимал, что знает ответ. В их последнюю более-менее нормальную встречу, когда слова Джордана еще что-то значили для Стилински, мужчина (а он уже смело мог называть себя таковым) принес в тот раз имбирное печенье, пачку молока и леденцы в виде трости. — С Рождеством, мелкий! Мальчишка уже привычно закатывал глаза на такое обращение, но прежде чем что-то ляпнуть в ответ, забрал из рук шерифа конфеты. Помятый, больше обычного, с разбитыми костяшками, с рассеченной губой, которая, кажется, всегда кровоточит, со шрамом над бровью и с самой очаровательной улыбкой на свете, потому что сейчас он, черт возьми, счастлив. — Во-первых, ты старше меня всего-то на десять лет, — бубнил парень, запихивая в рот печенье. — Во-вторых, меня, по праву, можно считать старше и мудрее тебя, поскольку я прохожу через Ад, здесь один год идет за три. Ну и в-третьих, помалкивай, неженка. — Почему это я неженка? — Это у тебя надо спросить, почему ты такая Принцесса? — Я сейчас у тебя конфеты заберу, — попытался угрожать Пэрриш, уже потянувшись к пакету. — Ты пытаешься забрать у сладкоежки очередную дозу? Да ты самоубийца, — кричал Стайлз, убегая от мужчины, а потом, задумавшись, добавил. — Принцесса. Еху! Наконец-то Стилински придумал достойное прозвище сопернику, не одному же ему мучиться. — Стей, перестань! — Я так и вижу розовое платьице и красные туфельки, а еще голубую ленту в волосах, — продолжал забавляться мальчишка, кидая в Джордана печенье. — Я тебя сейчас в это наряжу и отправлю обратно в общую комнату, — не подумав, бросил Пэрриш и тут же пожалел о сказанном. Шериф больше не спрашивал у Стайлза, кто его бьет, насилуют ли его, да и вообще, как обстоят дела в приюте. Это они оставили позади, только с этим условием Стилински согласился временами встречаться с мужчиной. Мальчишка сел, понурившись, и стал пить свое молоко, отказываясь дальше разговаривать. — Прости, мелкий. Парнишка улыбнулся, кинув в Джордана очередную печеньку, а потом раскрыл конфету и начал громко ее обсасывать. — Да ничего. Ты же знаешь, ты мне как брат, как старший, рассудительный и занудный брат. Просто здесь, с тобой, когда я вновь что-то ляпну тебе, не подумав, а ты натрешь мне макушку кулаком, мне кажется, что последних двух лет, как будто, не было. Родители живы, я, как и прежде, достаю тебя, но ты снова и снова приносишь мне конфеты, и я не попадал в этот чертов гадюшник. С тобой я верю, что моя жизнь не кончена. И я не хочу тратить наше время, в которое мы должны веселиться, а ты должен дать мне причины не закончить жизнь самоубийством, повесившись в туалете на полотенце, на обсуждения, что творится в приюте. Окей? Мужчина согласно кивнул, понимая, что пацану и без того тяжко. Оставшееся время шериф рассказывал Стилински, что происходит „на воле“, парень успел снова упрекнуть старшего братика в отсутствии девушки, еще не раз называл его Принцессой и неженкой, придумывая новый наряды, они выпили все молоко, съели печенье, а оставшиеся конфеты Стайлз распихал по карманам. И вот, когда настало время прощаться, мальчишка крепко прижался к Пэрришу, зарываясь лицом в полицейскую куртку, в которой когда-то сидел на холодных ступенях дома, и тихо прошептал: — Забери меня отсюда… пожалуйста, Джордан. Я больше не вынесу. И все внезапно оборвалось у мужчины внутри, все маски скинуты, вся ложь позади, а перед ним совсем еще ребенок, хрупкий, невинный, который хочет домой, хочет тепла и ласки, хочет семью. А Пэрриш… А что он мог сказать, что такова жизнь, что людям приходится делать то, что им не нравится. Привыкай! Дальше хуже будет. Хотя куда уже хуже? — Я не могу. И эти два слова что-то навсегда убили в маленьком мальчике с большими доверчивыми глазами и грандиозными планами на будущее. Тогда шериф впервые увидел злого и обиженного на весь мир парня, в которого превратил приют его подопечного, его младшего брата. — Хочешь, чтобы я подох здесь? — и ни грамма слезинки, их там просто нет, все давно выжгли раскаленным железом. — Не неси чепухи, конечно нет. — Тогда в чем проблема? Ты же хочешь мне помочь, так помоги же. Устрой побег, застрели „надзирателей“, меня убей, в конце концов. Пэрриш неверяще уставился на Стилински. И это говорит парень, который всегда верил в лучшее, который, несмотря ни на что, двигался вперед? — Лучше уж так, чем медленно гнить здесь, — пояснил Стайлз. — Стей, я… А что я? Что ты скажешь? Я не хотел? Я не думал? Я не могу? Говори, что угодно, только не то, что тебе жаль, это хуже всего. Нет ничего хуже жалости. Если тебя жалеют, значит ты пал ниже некуда. — Ты не понимаешь, — еще одна фраза, которая просто убивает. Ну конечно, куда уж нам коням красноглазым до Вас, о, Великий! — Что я не понимаю? Что жизнь то еще дерьмо и чтобы не утонуть в нем, надо двигаться, надо сражаться? Что, Джордан, чего я не понимаю? — Ты еще ребенок, — и это финиш. Так говорить нельзя. Это ничего, совсем НИЧЕГО не объясняет. Можно сказать, ты не можешь участвовать в марафоне, потому что у тебя нет одной ноги, можно сказать, что ты никогда не полетишь в космос, потому что у тебя плохое здоровье, но нельзя сказать, что с тобой бесполезно говорить, ведь ты все равно не поймешь, потому что ты ребенок. Это подло. Это низко. Это нечестно! — Я не твой ребенок! И этой фразой Стайлз разрушил все, что между ними было: видеоигры, бессонные ночи, пока отец был на дежурстве, поедания клубничного мороженного, катание верхом на олене (где оленем был Пэрриш). В одночасье все это исчезло потому что… просто потому что это случилось. И все. Назад дороги нет. Больше никто не придет, не принесет пончики, не скажет „Привет, мелкий“, не даст подзатыльник, не уличит в курение, не пообещает закатать губы плоскогубцами. Этому пришел конец. Вот так легко. Как всегда и бывает со всем хорошим. — Уходи, Джордан. Уходи и никогда больше не приходи. Не хочешь помогать? Черт с тобой, я сам справлюсь, ну или сдохну здесь тебе на радость. Тебя я больше видеть не хочу. Проваливай! Тебя оповещат о моей смерти. Надеюсь, похороны будут что надо. И он ушел. Нет, конечно не навсегда, он приглядывал за мальчишкой, помогал, как мог, передавал посылки, но Стайлз к нему не выходил, отказывался общаться или даже хотя бы видеть шерифа. Он обвинял его во всем на свете (конечно, до потопления Атлантиды так дело и не дошло, хоть Стилински и недвусмысленно намекал на это), говорил, что по его вине ему приходится торчать в приюте, что он специально кого-то подговорил, чтобы ненужного сына прошлого шерифа засунули в этот гадюшник, чтобы не путался под ногами. А может это по его вине погибли Клаудия и Джон Стилински, он специально подставил их, чтобы занять место шерифа. На этих словах парень получил пощечину, хорошую такую, мужчина залепил от всей души, со всей болью, что копилась у него внутри. И Стайлз понимал, что заслужил это, но признаваться в этом не собирался, надеясь, что это будет последней каплей Джордана. Но он ошибся, новый шериф невероятно упрямый человек, он вновь и вновь приходил к своему подопечному, следил за ним из-за колючей решетки, которая была по периметру приюта. Как будто внутри не дети, а звери, способные в любой момент наброситься на человека. О жизни мальчишки Пэрриш знал все меньше и меньше, даже несмотря на то, что у него имелся полицейский значок, люди делились информацией неохотно. Мужчина был в ярости, когда узнал, каким способом парень выживает за стенами Ада. — Вот уж не думал, что дилерство это твое, — едко бросил шериф сопляку. — О, вы посмотрите, мать Тереза вернулась. Еще нотации будут, праведный ты наш? — Ты впустую гробишь свой потенциал! — уже в сотый раз повторял мужчина, и Стилински в сотый раз посылал его к черту. В последнее время это стало нормой. Подростки, что с них взять. — Уж простите, ваше Высочество, здесь с учебой туго, — пожимал плечами Стайлз, зажимая сигарету в зубах. Джордан пытался отучить парнишку, но тот, как обычно, посылал шерифа по известному адресу с его помощью. — Я же предлагал тебе учебу. Я могу отвозить тебя в колледж, а вечером возвращать обратно. — Нет, спасибо. У меня здесь все на мази. Деньги есть, бизнес есть, все шикарно, папаня, успокойся. Пэрриш жутко бесился, видя, во что превращается, когда-то жизнерадостный ребенок, но ничего поделать с этим не мог. Но по-настоящему Джордан взбесился, когда узнал, что пацан подсел на иглу. Крику было. И со стороны мужчины и со стороны Стайлза, хотя тот обычно вел себя спокойно, никогда не срывался, держал, или по крайней мере, старался держать себя в руках. Тогда они впервые за много лет спокойно сели и поговорили, предварительно разгромив всю комнату. Разговор был не из приятных, с периодическими вспышками агрессии у Стилински и проявлением отеческой заботы у Пэрриша. Но разговор состоялся, что уже было неплохо. Стайлз согласился пройти курс реабилитации в наркологической клинике для несовершеннолетних. И с успехом прошел два курса, но потом шериф исчез, его отправили в соседний штат с какими-то поручением, и пацан снова сорвался. На этот раз уже с концами. Нет, на Джордана он не злился, это его работа, так учила мама, когда отец сутками пропадал в участке. Стей давно уже не маленький и все понимал, но и бросить употреблять уже не мог, как бы мужчине не было больно смотреть на то, как его подопечный рушит свою жизнь.

***

Джордан всегда знал, как и где найти Стайлза. Он никогда не рассказывал мальчишке, как ему это удается, но найти его мог везде. Поначалу Стилински думал, что его кто-то сдает, потом что шериф вживил ему маячок, а потом просто смирился, что старший брат, коем для него навсегда остался мужчина, всегда может его найти. Может оно и к лучшему. Поэтому он даже не удивился, когда утром двери ресторана открылись, и на пороге появился шериф города, а он редко посещал такие места. Джексон пытался задержать его на входе, но Пэрриш заломил ему руку и приложил головой о стойку. Больше Уиттмор не поднимался и старался обходить мужчину стороной. Джордан, как будто каким-то шестым чувством знал, куда идти, он сразу направился в дальнюю дверь у сцены, нашел нужную комнату, схватил мальчишку за шкирку и потащил его в зал. Разговоры у них и так частенько проходили в напряженной обстановке, так что пару стаканов виски бы сейчас не помешало. — С утра пораньше, Джордан? — усмехнулся Стилински, но быстро утих под тяжелым взглядом. Денек выдался поганым не только у Стайлза, вся полиция на ногах, Питер всех поднял, заставил всю ночь искать „мелкого ублюдка, посмевшего прийти к нему в казино и подстрелить его“. И Пэрриш полночи отгонял людей от ресторана „Пингвин“, в котором, он уверен, прятался тот самый ублюдок, которого разыскивал Хейл. Сейчас, слава богу, всех копов отпустили по домам, так что шериф мог, наконец-таки, нормально поговорить с парнем и высказать ему все, что он о нем думает. — Ну и что ты опять натворил? — мужчина осушил второй стакан и готов был сейчас для серьезного разговора. — Джордан, только ты не читай мне нотации. У меня был тяжелый день. Парнишка встал, намериваясь уйти и не ляпнуть ничего, о чем потом пожалеет, но Пэрриш был настроен решительно и не собирался отпускать Стайлза. — Не у тебя одного. Сядь на место! Чтобы шериф повысил голос — редкость, поэтому Стилински не стал испытывать судьбу и дальше, она и так сегодня была к нему благосклонна. — Ты вляпался по самое не балуй. Как собираешься выпутываться? — Да вот собирался карты Таро разложить. Мужчина улыбнулся, вспоминая, что мальчишка даже в самых ужасных и безвыходных ситуациях видит что-то позитивное. Прямо луч света в темном царстве. — Давай серьезней, Стей, ты в глубокой заднице, так что послушай мудрого, пусть временами и занудного, братца. Ты сейчас выпиваешь вискаря для храбрости, одеваешь этот чертов галстук и идешь к Девкалиону. Падай ему в ноги, умоляй, душу продавай, но добейся его прощения. Если выбирать между двумя злами, то пусть это будет Дев. Питер сожрет тебя живьем, от него милости не дождешься, а вот твой босс, возможно, и простит тебя. Но отвечать тебе все равно придется перед обоими, так что можешь еще и водочки хлебнуть, потому что этот день только начался и он, уж поверь, будет для тебе хуже чем вчерашний. Стилински с минуту переваривал информацию, потирая виски, в которых набатом отзывались слова Пэрриша, и лишь выдал: — Только ты все еще называешь меня Стеем. Мужчина снова улыбнулся и буквально силой влил в него виски. Ему сейчас это было нужней. — Потому что для меня ты все тот же мальчишка, который воровал у отца полицейский значок и примерял его, все то же чудо, что тырило у матери конфеты, а потом невинно улыбалось, и ведь тебе все сходило с рук. — Я солнышко. — Ты все тот же ребенок, которого мучила совесть, когда вы с отцом ездили в кафешку за бургерами. Тебе не нравилось обманывать маму, и ты часто упрекал отца, за то, что вы так с ней поступаете. — Ты был с нами заодно, — напомнил Стайлз, тыча в Джордана пальцем. — Ты с нами ходил по утрам в кафе. — И мне хватало ума молчать об этом, — парировал Пэрриш, вновь наполняя стаканы. — Никогда не забуду, когда ты решил помочь Клаудии на кухне. Вы тогда готовили какие-то лепешки с капустой. Помню, твоя мама была несказанно счастлива, что хотя бы одного мужчину ей удалось приучить к полезной еде, а Джон тогда назвал тебе предателем. Ты тогда дулся на него неделю, — мужчина положил голову на руки, рассматривая парня и вспоминая каким он был раньше и отмечая, что все-таки приют хоть и оставил на нем неизгладимый след, но не изменил сильно. — Тебе всегда хватало смелости признаться матери о разбитой вазе в гостиной и совести, чтобы чувствовать себя виноватым, когда ты пил кофе или ел сэндвич. — Послушать тебя, так я просто ангел, только без крыльев. — Я тебе этого не говорил, — шепнул шериф, подмигивая. — И буду все отрицать. — Ты всегда был членом семьи, Джордан, — Стайлз уже был достаточно взрослым, чтобы перестать злится на Пэрриша и признать очевидное. — И всегда будешь. — Лестно. — Ты мне когда-нибудь расскажешь, как тебе удается всегда меня находить? Мужчина закусил губу, придумывая достойный ответ, но потом забил и просто ответил. — Запомни лишь одно — я всегда знаю, где тебя найти. И снова он уходит от ответа, но Стилински достаточно упрям и настойчив, чтобы рано или поздно добиться своего. — А ты опасный человек, Джордан. Будь ты на моей стороне, ты был бы незаменим. — А я-то надеялся, что ты будешь на моей, — и снова старая песня. — Пойдешь по стопам отца, станешь полицейским. — О, Боже, Пэрриш, разуй глаза, в этом городе, да вообще в этом мире нельзя выжить честно. Отец пытался, но, как видно, поплатился за это сполна. Джордан в секунду вскочил с места и ударил Стайлза по лицу. С размахом, с ненавистью, так что на щеке аж след красный остался. А потом схватил его за грудки и почти уронил на стол. Шериф был выше парня, так что тому приходилось задирать голову. — Если бы смерть не забрала Джона так рано, и у тебя была бы возможность узнать его чуть лучше, ты бы знал, что твой отец сделал для тебя. — Что же, оставил хорошие воспоминания? — остроты сами слетали с языка, но Джордан уже давно научился останавливать их. Один удар в поддых, и пока Стилински пытается дышать, мужчина вещает. — Это минимум. Ты еще не знаешь, но Джон спас твою жизнь и обеспечил тебе такую жизнь, какую ты сам себе никогда не сделаешь. Так что будь паинькой и не делай глупостей. Наследие твоего отца вот-вот свалится тебе на голову, так что постарайся не умереть до той поры.