Раненый Ангел

      «Надо мною тишина, небо полное дождя, Дождь проходит сквозь меня, Но боли больше нет. Под холодный шёпот звёзд Мы сожгли последний мост, И всё в бездну сорвалось. Свободным стану я от зла и от добра, Моя душа была на лезвии ножа. Я бы мог с тобою быть, Я бы мог про всё забыть, Я бы мог тебя любить, Но это лишь игра. В шуме ветра за спиной Я забуду голос твой И о той любви земной, Что нас сжигала в прах. И я сходил с ума, В моей душе нет больше Места для тебя…» Ария — «Я свободен»       Прошла почти неделя с момента «разрыва» Астрид и Иккинга ― это половина весенних каникул и бесконечная вереница рутинных дел. Габриэлла была потрясена, когда в час ночи увидела запыхавшуюся расплаканную дочь, которую отправила более двенадцати часов назад в Великобританию. От громких всхлипов и бесконечных стонов проснулась малышка Энни и испуганно уставилась на раскрасневшуюся старшую сестру. Сонная девчушка держалась за ошейник грюнендаля, который в отсутствии хозяйки спал с девочкой, охраняя ее сон.       ― Астри, что случилось? ― обеспокоенно спросила Энни, ближе подходя к девушке. В ответ были слышны только всхлипы и какое-то сдавленное хлюпанье, человеческой речи там не было и в помине. ― Иккинг тебя чем-то обидел? ― снова попыталась сестричка.       ― Н-н-е-е-т... Н-н-е он-н... ― еле смогла из себя выдавить Астрид, покачиваясь взад-вперед, сидя на полу в гостиной.        Мать отправила Энни на кухню, чтобы та заварила успокаивающий ромашковый чай, а сама принялась осторожно разувать и раздевать старшую. Девушка была в полном оцепенении и даже не думала снимать одежду и что-либо делать. Ей было все равно...        После того, как Иккинг спокойно отреагировал на ее инвалидность и они продолжили встречаться, ей казалось, что она уже ничего не боится. Ей было хорошо от того, что больше не нужно трястись от страха, что кто-то расскажет о ее «особенности» и что она снова потеряет любимого человека. Хофферсон не думала, что эта поездка именно так обернется... Хотя этого стоило ожидать, ведь Стоик Нейтросери весьма богатый граф и ни за что в жизни он не станет венчать своего сына с какой-то девчонкой-инвалидом. Астрид слишком сильно поднялась к солнцу, окрыленная своими чувствами, и солнце ее опалило...       С того момента Астрид перестала отвечать на телефонные звонки Иккинга, стала редко выходить из дома и полностью закрылась в себе. Каждый день Габриэлла заставляла выходить дочь на улицу, чтобы та погуляла с Мунсин, но лучше от этого девушке не становилось. Она, словно зомби, слонялась по цветочным от садовых кадок улицам и ни на что не обращала внимания. Слишком сильно повлиял на нее тот разговор со Стоиком Нейтросери.        Красивое слегка бледное лицо Астрид осунулось, под глазами «нарисовались» почти что черные синяки. И без того стройное тело блондинки еще больше исхудало, так что можно было пересчитать ребра. Волосы утратили свой прежний блеск и стали на ощупь, как солома. Девушка увядала на глазах, и никто не мог ей помочь... И дальше все становилось только хуже...       За окном моросил легкий весенний дождь, а мокрые птицы ежились возле оконного стекла. Астрид отрешенно смотрела на запотевшее окно, теребя в пальцах уголок диванной подушки. Махровый бледно-голубой домашний халат, словно вторая кожа, облепил худое тело блондинки. Девушка периодически вздрагивала от коротких желудочных спазмов, которые порой перерастали в продолжительную рвоту. Блондинка почти ничего не ела, изредка прикусывая какой-нибудь хлебец или, раз уж на то пошло, ела ложку овсяной каши. На все остальное ее организм реагировал рвотным рефлексом. Даже запахи привычной и любимой когда-то еды теперь Хофферсон теперь сильно раздражали и приводили к тем же последствиям.       ― Астри, нужно сходить к врачу! ― настаивала мать, но блондинка лишь отмахивалась, запивая горечь кислоты холодной водой. ― Это несерьезно, ты так и вовсе станешь похожа на ходячий скелет!       ― Все нормально... ― каждый день ответ был один и тот же.        Вот и теперь девушка пыталась сконцентрироваться на медленно ползущих по стеклу каплях, чтобы не стошнило. Выходило это с трудом ― еще хуже, чем в предыдущие дни. Сидя на диване ей постоянно казалось, что вся квартира медленно покачивается, отчего блондинку начинало сильно мутить. А попытки ухватиться взглядом хоть за какую-нибудь деталь всегда увенчивались неудачей. Габриэлла выглянула из кухни и с тоско й взглянула на замученную дочь.       ― Может, поклюешь немного овсянки? Ты сегодня целый день...        Не успела женщина закончить, как Астрид, всхлипнув, понеслась в ванную комнату. Женщина виновато поморщилась ― она хотела сделать как лучше. Через пару минут девушка вернулась в комнату, медленно дыша через рот. Лицо ее стало еще бледнее, чем было.       ― Ни слова больше... ― слабым, едва слышным голосом, процедила сквозь зубы девушка. Она собиралась еще что-то сказать, но Астрид внезапно схватилась за стоящий неподалеку стул, словно утратив силы для того чтобы стоять, и медленно сползла в обмороке на пол. Мать в ужасе вскрикнула и бросилась к старшей дочери. На голос испуганной Габриэллы из детской вышла Энни.       ― Мам, что случилось с Астрид? ― удивленно пролепетала девочка, испуганно глядя на бесчувственную сестру.       ― Звони в «девять-один-один»! Быстрее! ― женщина пыталась привести девушку в чувство легкими шлепками по щекам, но та оставалась такой же бездыханной как и была...       Когда блондинка очнулась в больничной палате, она не особо помнила, что с ней случилось, как она сюда попала и, главный вопрос, ― почему? Кристально-чистый кафельный пол, запах медикаментов и дезинфицирующих средств, яркие лампы, почти не отбрасывающие тени... Почти как тогда, когда Астрид очнулась в больнице после неудачной попытки суицида. Может она снова попыталась? Блондинка сама не была уверена в опровержимости этого факта. На всякий случай она вытянула из-под тяжелого одеяла правую руку ― на ней не было ни одного пореза. Значит, это не самоубийство...        А может она глотала какие-то таблетки? Горечь во рту при таких обстоятельствах вполне объяснима: она приняла смертельную дозу каких-нибудь медикаментов, ее стало рвать, а потом потеряла сознание... Вполне реально в случае Хофферсон. Грустные и довольно-таки мрачные мысли прервала вошедшая в палату мать. Астрид натянуто улыбнулось, бледные сухие истрескавшиеся губы еще больше потрескались и стали кровоточить. Женщина печально взглянула на дочь и сочувственно вздохнула.       ― Что я на этот раз сделала?.. ― увядший голос блондинки утонул в тишине помещения. Габриэлла все так же продолжала молчать и сочувственно смотреть на девушку.       ― Сейчас ― ничего... ― Астрид вздохнула с облегчением, хорошо, что не очередная попытка суицида, иначе ее точно в психбольницу отправили бы.        Но акцент матери на слове «сейчас» немного смутил блондинку. Снова молчание... Девушка явственно слышала свое дыхание и сбивчивое дыхание своей матери ― так тихо было в помещении.       ― Скажи честно... ― Габриэлла сделала глубокий вдох, словно следующие слова отнимут у неё больше сил. ― Иккинг тебя изнасиловал? Поэтому ты бросила его и ничего мне не говоришь?        Блондинка дрогнула после слова «изнасиловал». Неужели мама как-то догадалась о той ночке в «курилке»? Но как? Астрид стала медленно понимать, что раз она в больнице, то врачи проводили осмотры. И проверяли наверняка все… а они-то все заметят. Даже то, что восемнадцатилетняя девушка-инвалид уже не девственница. Блондинка поникла под печальным взглядом матери и с трудом выговорила:       ― Я согласилась на это добровольно... Мы оба тогда понимали, что делаем... ― девушка решила опустить тот момент, что ее законопослушная дочь была пьяна и в таком состоянии занималась любовью со своим не менее пьяным парнем. А также то, что на утро она ничего не помнила, и что проснулась в каких-то леггинсах, а не в своей кожаной юбке, в которой уходила на вечеринку... Об этом ей лучше не знать.       ― Ясно... ― Габриэлла кивнула своим каким-то мыслям и прикусила губу. Блондинке не очень было понятно выражение лица матери, да и еще эта дурацкая тошнота снова накатила с еще большей силой. Увидев согнувшуюся дочь, женщина тихо бросила: ― Там на тумбочке стоит «утка». Врач сказал пользоваться, если снова будет приступ токсикоза...        Блондинка тут же схватила металлический сосуд и выплюнула в него всю желудочную кислоту изо рта. Девушка мотнула головой, отгоняя очередной приступ тошноты.       ― Врачи сказали, что со мной?..       Габриэлла снова тяжело вздохнула.       ― Ничего угрожающего жизни у тебя нет. Ты фактически здорова, не считая приступов токсикоза...       ― Но ты почему-то не рада. Значит, что-то все-таки есть?       Женщина подошла к изголовью кровати девушки и взяла тут за здоровую руку. Габриэлла долго молчала, перебирая длинные тонкие пальцы дочери, раздумывая над ее реакцией над новостью. Через пару минут мать ответила:       ― Ты беременна... Почти месяц... А твоя тошнота ― это один из ее признаков...       Астрид вздрогнула и ненароком выдернула ладонь из руки женщины. О чем-то таком девушка догадывалась, но до последнего надеялась, что это неправда...       Нет, ничего не подумайте, она хотела иметь ребенка и даже не одного. Но все это было до него... До Иккинга... Она желала бы иметь детей только с ним, видеть, как он помогает им делать первые шаги, водит в парк, рассказывает о природе... Это была ее идеальная жизнь, жизнь с ним...       Без него будущее девушки угадывалось весьма смутно. Мать-одиночка с незаконнорожденным ребенком, частые голодовки из-за нехватки денег, ведь с прибавлением в семействе, денег не станет больше, а инвалида на высокооплачиваемую работу вряд ли возьмут. На другую соглашаться не имеет смысла, все равно не поможет...       Габриэлла что-то шепчет про их взаимовыручку в семье, моральную поддержку, но Хофферсон ничего этого не слышала. Она лишь представляла себе, как будет смотреть на своего голодного ребенка и в его лице будет видеть его отца, который даже не знает о нем...       ― Может, стоит позвонить Иккингу? Все рассказать и тогда Стоик изменит свое решение... ― продолжала что-то говорить женщина, поглаживая дочь по голове.       ― Нет, ― отрешенно ответила девушка, глядя на запертую дверь. ― Это не поможет. Стоик не допустит нашего брака, даже если узнает о ребенке. Ему плевать... А Иккингу от этого только хуже будет...       ― Но ведь должен же быть какой-то выход! Мы не должны сдаваться, Ас! В конце концов, он же тебя любит...       ― Я сделаю аборт... ― все тем же мертвым безучастным голосом говорила Астрид, в то время как у любой другой на ее месте язык не повернулся бы такое сказать. Габриэлла испуганно уставилась на дочь.       ― Астрид, что ты такое говоришь?! Ты ведь понимаешь, что сама себя за такое будешь всю жизнь корить?! После этого у тебя, возможно, вообще детей не будет! Ты знаешь, на что себя обрекаешь?!       ― Без него у меня нет будущего и уж точно не будет детей... К тому же, у нас и так мало денег, чтобы кормить еще один рот... Я трезво смотрю на вещи...       Мать с ужасом слушала о том, как ее дочь спокойно говорит о самом настоящем «убийстве» еще не родившегося ребенка. Какие доводы она к этому приводит и в то же время сама содрогается при мысли, что готова на такую процедуру, как аборт. Габриэлла испытывала двоякие чувства: печаль от того, на что дочь себя обрекает, и злобу на Стоика Нейтросери. Будь он сейчас перед ней, она наверняка вырвала бы ему все волосы и нанесла бы множество увечий за причиненные страдания влюбленным.       ― Раз ты так решила, не буду спорить... Мне пора идти... Отдыхай...       Женщина вышла в коридор и, коротко о чем-то поговорив с медиком, покинула здание больницы.