Волчье лыко

      На следующий день дождь не то, чтобы не прекратился, но и не отступил, а скорее обратился в видимость дождя; несмотря на легкую облачность, было тепло и временами светило солнце, но погода была не пляжной. Глядя в окно и с волнением думая о предстоящем рандеву, Яо пожалел, что не обменялся с Иваном телефонами и теперь не мог позвонить ему и уточнить, идут ли они к морю или нет.       По этой причине звонок в домофон застал его совершенно не собранным — ко всему прочему, он, оказывается, умудрился еще и перепутать часы.       Подбежав к домофону, он дрожащими руками нажал на кнопку и почти прижался губами к трубке.       - Иван? Поднимитесь, пожалуйста, четвертый этаж. Я не готов, я…       С той стороны послышался какой-то шум — вероятно, Иван что-то ответил;, а затем раздался звук закрывающейся двери. Ван прервал связь, с озадаченным видом оставаясь стоять в прихожей и ждать, когда Брагинский поднимется, а заодно придумывать слова оправданий.       Он вошел — просто одетый, улыбающийся, благоприятно настроенный, таща на плече пляжную сумку — и с некоторой насмешливостью предположил, что явился слишком рано.       Яо опроверг это, признал свою оплошность, объяснил свои сомнения, и скрылся за дверью, чтобы переодеться.       Возможно, на какой-то момент в душу Ивану запала мыль о подглядывании. Подглядеть за ним, увидеть все то, что он прячет, увидеть каждый изгиб его совсем-совсем обнаженного тела, и ощупать его взглядом, и изучить, чтобы затем, в темноте ночи, напрягать память и воссоздавать его неподдельное юное очарование. Заманчиво? ..       Впрочем, это бы сделало Ивана вором, преступником — а он не хотел таким быть. Красота Яо — сокровище, одному лишь Яо принадлежащее, и Иван тогда его обретет, когда хозяин сам этого захочет; когда его розовые лепестки сами раскроются навстречу солнцу и поцелуям.       Хотя, если подумать, подобно синему ирису в вазе, который не желает раскрыть цветки до того, пока человек не раздвинет пальцами цветоложе — быть может, Яо ждал толчка?       Сегодня утром Иван уже был на пляже, и план — безумный настолько же, насколько гениальный — был готов.       Яо выпорхнул из комнаты, рассыпаясь в извинениях за свою задержку, Иван, внимательно рассматривавший распечатанные на бумаге репродукции картин на стенах, вежливо ответил, что ничего страшного, по сути, не произошло, и что он вполне готов подождать, «как природа год за годом ждет весны, начала новой цветущей жизни»       - Не кажется ли вам, что сегодня слишком прохладно для пляжа?       - Прохладно? Ну, что вы. Я видел просветы голубого неба в облаках, бьюсь об заклад, к обеду станет совсем тепло!       Яо поверил. Иван снова предложил ему руку — Яо ее принял, и, ведя разговор о каких-то маловажных предметах, они покинули его дом.       Пляж находился всего в паре сотен метров от этого места (за что владелец квартиры требовал немалой доплаты), и по дороге туда не смолкал диалог — впрочем, как повелось у них, это скорее можно было назвать монологом, говорил преимущественно Иван, а Яо преимущественно молчал.       Море встретило недовольным грохотом, шумом, ревом; серо-синие волны поднимались над берегом и окатывали его холодной водой, пляж был пуст; неудержимая сила бушующей стихии отпугнула отдыхающих, и даже птиц не было видно над безудержными волнами — и лишь только несколько отчаянных голов виднелось где-то посреди морской глади, да Иван с Яо, стоявшие на холодном берегу, нарушали картину надвигающегося шторма, согревали холодный воздух своими дыханиями и смотрели в серое небо. От шума моря кружилась голова, от резкого соленого запаха резало вески.       На столбе устало болтался запоздалый желтый флаг.       - Иван, — испуганно воскликнул Яо. — Давайте… Давайте останемся подальше от воды?       - Подальше от воды? — переспросил он, выходя вперед, оборачиваясь и загадочно глядя на Вана. — И снова я вижу в глазах ваших страх, неужели это судьба моя — чтобы вы рядом со мной всегда боялись? А я еще смел надеяться, что, за моей широкой спиной, вы будете чувствовать себя уверенно!       - Я не боюсь, — робко промямлил Ван, опуская глаза. — Я просто… опасаюсь, что соленая вода и песок плохо повлияют на мою ногу. Она еще болит, а это все может попасть под повязку, и…       - Ах. Верно! Я умудрился совсем забыть о вашей ране, ведь вы так хорошо шли! Как оно? Уже лучше? Вам все еще нужна моя поддержка? Хотите, чтобы я взглянул?       - Спасибо! ..       - Слушайте, если вам и в самом деле больно ходить по песку, то у меня нет оснований заставлять вас. Давайте просто пройдемся по набережной, и, о, у меня идея! Пройдемте на пирс — оттуда должен быть великолепный вид на бушующее море!       - Стыдно признаться, но я боюсь приближаться к воде.       - Я буду держать вас за руку — и ничего не случится! Ну же, пойдемте.       И, не утруждая себя ожиданием момента, когда Яо согласится — или откажется, что спутало бы все карты и чего нужно было как можно ловчее избежать — он схватил его ладонь и потянул Яо вдоль каменной набережной, затем совсем немного на песок, поддерживая его одной рукой за пояс, прижимая к себе — чтобы удобнее было идти, не подумайте ничего дурного! —, а затем на пирс, далеко прорезавший морскую плоть, как стрела, как рана видневшийся над нею — и мокрый и скользкий от воды, которую неизменно приносили разбивающиеся об него штормовые волны.       - Здесь мокро!       - Вы волнуетесь? Бросьте, я вас держу.       И Яо не оставалось ничего другого, кроме как прижаться к боку Ивана и идти — пусть было страшно, пусть скользили ноги — но разве мог он позволить себе дать слабину, признаться, что боится, повернуть назад? Иван посмеется над ним, назовет его трусом, девчонкой, ребенком — и Ван многое мог бы пережить в этом мире, но только не презрение, только не насмешки, а особенно от этого большого, бесстрашного человека, который так выделял его среди других, который видел в Яо столько удивительного.       Именно поэтому, превозмогая страх, он продолжал идти.       Они добрались до конца пирса, встали, как сказал Иван, на его носу — и холодные волны, омывавшие его, мгновенно промочили им обоим ноги. Брагинский недовольно взглянул на свои ботинки, наклонился и снял их, убрав в сумку, встав босиком на мокрый камень, а затем, поразмыслив, начал раздеваться.       - Что вы делаете?       - О, я решил немного искупаться, раз уж я здесь.       - Вы оставите меня?!       - Что? Помилуйте, я буду рядом.       - Я… Я боюсь стоять тут один, Иван!       - Боитесь? Ну, тогда прыгайте со мной в воду!       Яо смотрел на него с ужасом, а Иван, кажется, улыбался.       - Прыгнуть в воду?!       - Не волнуйтесь, Яо, не кричите: я буду рядом, я буду вас держать.       Яо помялся, глядя на то, как спокойно и даже равнодушно раздевался Иван, будто вовсе не боялся одичалых волн. Ван бы предпочел остаться на пирсе, а еще лучше — бежать, бежать без оглядки, подальше от ревевшей дикой воды, подальше от чужого, смертоносного моря, туда, где будет сухо, безопасно и тепло, ведь гусиная кожа уже давно покрыла руки.       Брагинский повернул голову и как-то по-особенному, как-то завораживающе на него взглянул, и Яо сам не понял, как его руки начали стягивать одежду с тела.       И если бы много лет спустя его спросили, почему он не убежал оттуда, зачем поддался — он бы не смог ответить. Он был Евой, а Иван — змеем, и в глазах искусителя было что-то такое, горькое, бесплотное, неощутимое, что не позволяло Яо даже допустить мысль о побеге; его взгляд околдовывал, зазывал, манил, его взгляд обещал блаженство рая и вкусы земной жизни, обещал тепло, защиту, нежность — да что там, обещал само небо и все море, весь мир и всю его любовь, и все эти драгоценнейшие, тончайшие, сияющие сокровища были заключены в один-единственный плод, и даже если Отец запретил ему, и даже здравый рассудок говорил ему, что, вкуси он плод — и произойдет что-то ужасное, безумное, необратимое — демон продолжал смотреть на него, демон не отрывал своих блестящих глаз, и человек не смел даже помыслить об отказе, ведь душа человеческая зачастую слишком мягкая и податливая, чтобы всерьез сопротивляться изысканно преподнесенному искушению.       Искушению, которое было тем могущественнее, чем опаснее было вкушение запретного плода.       Одежда была убрана в сумку, и Иван улыбался, глядя на то, как Яо стоял перед ним — замерзший, трясущийся, совсем маленький на фоне огромного, безумного моря — и такой большой на фоне чьего-то маленького сердца.       И, конечно же, такой голый и беззащитный.       - Дайте мне снова вашу руку.       - Иван, я все еще боюсь.       - Боитесь? Я проходил курсы спасателей, я вам помогу.       Несмотря на отсутствие доказательств, это было похоже на правду — если вспомнить, как хорошо Иван перебинтовывал раны — и Яо стало чуть легче на душе, и немного интереса проснулось в нем.       Купание в шторм! Погружение в злое, беснующееся, огромное море! Да разве смог бы он хотя бы представить себе подобное, когда бы не было рядом Ивана? Нет, конечно нет. Он бы бросился бежать, убегать, утекать, как трусливый заяц, забился бы в свою норку и там ждал бы, пока не кончится дождь, пока не уберут люди желтый флаг с вершины столба — и лишь тогда, может быть, он бы отважился выйти на солнце и чуть-чуть помочить ноги в прибое…       Какая гадость! Ну уж нет, он вовсе не трус!       - Ну же. Вашу руку.       Расхрабрившись, Яо покорно протянул Ивану ладонь, и еще немножечко вздрогнул, ощутив железную хватку мужских пальцев; и в животе немного похолодело, как перед ответом на важном экзамене или катанием на безумной карусели —, но это было приятное, щекочущее волнение, волнение, от которого кололо в носу и немели ноги, но которое хотелось чувствовать еще, больше, дольше…       В голове вдруг промелькнула мысль «а как же наши вещи?», но прежде, чем он смог что-то сказать, холодная вода сомкнулась над его головой, и он едва не коснулся ногами морского дна. Паника всколыхнулась, ужас сковал тело, он едва удержался, чтобы не открыть рот, и тут чья-то сильная рука выдернула его на свет божий. Соленая вода жгла горло, куда попала через нос, глаза щипало, и он не смог придумать ничего лучше, чем зажмуриться и не размыкать век до тех пор, пока сам не протрет их такими же солеными руками — это было, быть может, глупо, но на психологическом уровне помогало. Иван прижал его к своему телу и, держа под мышками, зашептал на ухо:       - Дышите, дышите, слышите?       И только после этих слов он вдохнул, словно ждал разрешения, и лишь после этого, ощутив, как воздух наполняет легкие, он отважился разлепить глаза и оглядеться.       Иван держал его в воде, тесно сжимая, едва ли не до боли, и волны бушевали вокруг; поднимаясь на гребне одной, люди, как бочка, опускались, падали вниз, и Яо сам не заметил, как тоже обнял мужчину; и новая высокая волна взметнула их тела к небу и обрушилась лавиной на головы, вновь заставив заболеть глаза, вновь сжимая легкие стальными тисками и не давая вдохнуть.       - И-Иван… — как-то глухо простонал Яо, мечтая только ощутить ногами дно, чтобы суметь хоть как-то наладить дыхание, и почти рефлекторно протягивая руку к пирсу, до которого ему не хватало пары сантиметров.       Брагинский отпрянул назад и рванул Яо за собой, прижимая к себе, поглаживая.       - Дышите, Яо! — строго произнес он, игнорируя вялые попытки Вана вырваться и достать до берега. — Дышите! Как только вы перестанете бояться, море обнимет вас, море полюбит вас и защитит от всех бед, море станет вам другом, и вы уже никогда, поверьте мне, никогда не захотите покинуть его разверзнутую пасть!       Яо замер, и его сердце замерло вместе с ним, и в груди похолодело. Никогда не захочет покинуть его разверзнутую пасть? Иван задумал… утопить его?       Но зачем, господи, зачем?!       Прежде, чем Яо успел это заметить, Брагинский оттолкнулся от пирса и поплыл вглубь, утаскивая Вана за собой, как на буксире. Серое небо плыло перед глазами, кружилась голова, дрожали губы; новая волна сперва подняла их в воздух, а затем снова окатила головы, и соленая, противная вода проникла в его рот через приоткрытые губы, и он сглотнул;, а Иван продолжал куда-то плыть, пока пирс не скрылся из виду, пока они не остались тет-а-тет посреди безграничного, безбрежного моря.       По щекам Яо потекли слезы, но он сам не замечал этого из-за той воды, что стекала с волос.       Иван выпрямился, выпустил его пояс, но сжал руку.       - Яо! Яо, не бойтесь! Яо, смотрите, море! ..       Он сделал неопределенный жест свободной рукой, показывая куда-то на горизонт, и Яо, испуганный, дрожащий, бедный Яо, как послушная овечка посмотрел туда, куда ему указали.       Да, море. Вокруг было море.       Что еще, черт подери, могло быть вокруг?!       Как мягкое, толстое одеяло покрывало оно землю, даря жизнь бесчисленным кучам живых организмов, как грудь матери дарила она им пищу, воздух и уют, как вечная колыбель, хранила она останки мореплавателей, древних кораблей, затерянных цивилизаций, и таких же безбашенных идиотов, какими были они с Иваном. Когда бы Брагинский не держал его за руки, Яо, не стоит и сомневаться, пошел бы ко дну.       - Идет волна. Закройте глаза, Яо, и держите меня за руку!       Волна пришла — Ван зажмурился, сжался, ногтями впился в пальцы своего губителя, и закашлялся, и принялся тереть лицо мокрыми руками, стоило воде отойти. Приоткрыв правый глаз, Яо увидел, что Иван смотрит на него и с пренебрежительным умилением улыбается. Да как он может?!       - Иван, отпустите, я поплыву на берег! Я больше не могу!       - О чем вы говорите?! Вы ведь еще не поняли, Яо! Вслушайтесь в его рев, позвольте ему ласкать, качать, обнимать вас! Полюбите его! Полюбите его, и лучшего друга вы не сыщите вовек!       Яо попытался вырвать руку, но Иван был сильнее; ничего не оставалось, кроме как сдаться и отдать свою жизнь в полное распоряжение этому… безумцу!       Если бы существовало соревнование по глупости, у Яо было бы первое место.       Новая волна налетела, заставив их тела рвануться друг от друга, но хватка Брагинского была нерушима; он снова подтянул Яо к себе и обнял за пояс.       - Вы чувствуете?!       - Я чувствую ненависть и соленую воду в горле!       - Ах, оставьте! Закройте глаза, расслабьтесь, ощутите! Прошу, доверьтесь мне, Яо! Если не поймете вы, то уже никто в мире! ..       Ван отвернулся и закрыл глаза, но не потому, что его попросили, а потому что смотреть на этого человека было отвратительно, больно. Яо поверил, Яо доверял ему, а он вот так рискует его жизнью!       И как же он напишет свои «лучшие работы», если воды моря поглотят Яо?!       Осознание собственной беспомощности постепенно сменилось смирением со своей незавидной судьбой. Яо перестал сопротивляться, повис бездвижно на воде, держа лишь голову с приоткрытым в тяжелом вдохе ртом над нею, сглатывая поступающую воду, не вырываясь из рук Ивана, смирившись с косой смерти, занесенной над его головой. Волны качали их, накрывали их, и он кашлял, но больше ничего не говорил, только иногда сводил и разводил синие губы. Волны игрались с ними, обнимали плечи и грубо швыряли из стороны в сторону, волны бесились, и два человека, какими бы могучими они ни были на земле, посреди моря были ничем. Не то от страха, не то от количества проглоченной соленой воды сильно тошнило.       Тем не менее море продолжало биться. Море злилось, бурлило, рычало —, а Яо был жив. Да, ему было плохо, да, внутри все горело, щипало глаза, больно колотилось сердце, пылала грудь —, но здесь, посреди моря, несмотря на все это — и вопреки всему этому — он был жив, он трясся от страха и холода, он дрожал, он не мог дышать, но отчего-то был жив, и чужие, чуждые, жестокие волны не могли убить его.       Хотели, пытались, рвались — и не могли.       Он повернул голову, глядя в сторону, на горизонт, где серое море почти сливалось с серым небом, где был уже почти открытый океан, откуда не было и шанса вырваться — и вдруг со всей силой, со всей серьезностью осознал, будто его огрели по затылку скалкой, будто его с головой окунули в чан с кипящим маслом, будто его с высоты вековой секвойи швырнули на землю — со всей силой, ужасом и полнотой он осознал, что он жив.       Жив вопреки и назло.       - Кажется… Кажется, я понимаю!       Вокруг царила смерть, он сам был на волосок от нее; волны захватывали его, пожирали, проглатывали, пытаясь утопить в своем нутре, но отчего-то раз за разом выплевывали, и, пусть он и задыхался, пусть дрожали губы, пусть немели ноги, пусть он был маленьким и ничтожным посреди океана —, но он жил!       И вряд ли существовала сила, которой он бы отдал свою жизнь добровольно.       - Я понимаю!       А небо… Ах, небо! Холодное, высокое, чернильно-серое, оно словно окутывало Яо, обнимало и согревало, оно словно спускалось все ниже и ниже, сложив свои соколиные крылья, оно словно тянуло к нему свои руки, и сладчайшими сказками веяло от его бездонных глаз, и теплым холодом пылали его щеки; небо смотрело, небо хмурилось, гневалось, рыдало, но лишь одному маленькому человеческому пятну посреди моря небо дарило свою искреннюю, нежную, нечеловеческую улыбку, лишь одного только Яо небо гладило по мокрым волосам, целовало в потрескавшиеся губы, щекотало нос — для всех далекое, для каждого незнакомое и неизведанное, хранящее в себе миллиарды тайн и миллионы сладких снов серое небо разверзлось над его головой, скинуло с себя облачное платье, протянуло серые руки, раскрыло объятия, раскрылось само; и из всех миллиардов людей, из всех триллионов рачков и бактерий, что плыли в толще воды, лишь Ван был любим им настолько, чтобы, зависая в морской волне, поднять голову вверх и увидеть, как теплым, материнским теплом сияет глаз урагана.       Новая волна подняла его —, но он не испугался, новая волна накрыла его —, но он не закашлялся, наоборот, он смог вдохнуть, смог расслабиться и устремить полный счастья взгляд к небесам, смог улыбнуться, превозмогая дрожь и холод. Волны не нападали, нет, они вальсировали, плясали с ним, восхищались им, они были приветливы и добросердечны, и в их руках Яо чувствовал себя как никогда счастливым и свободным.       И новую, и следующую, и многие дальнейшие волны он встречал уже не с ужасом, а с восторгом, и теплые пальцы Ивана на ладони больше не жгли, а лишь согревали кожу, и душа переполнялась любовью к миру вокруг и к этому конкретно взятому, красноречивому существу, что было сейчас так близко, даря так желанную опору и поддержку.       Его вновь накрыло с головой, и он зажмурился, позволяя холодной соленой воде омыть свое лицо, и тут почувствовал, что его больше никто не держит.       Едва уснувшая паника вдруг разразилась в душе с удвоенной силой, он открыл рот, крича в толщу воды, и тут же захлебнулся, он попытался было задергаться, замахать руками, ногами, всплыть — но тело не слушалось, но тело будто налилось свинцом, и словно какой-то озорник обрезал ниточки, отчего Яо больше не мог танцевать под синим занавесом кукольного театра. В Яо горело, рвалось, рычало желание жить, стремление добраться до воздуха, отчаянные, рефлекторные движения напоминали конвульсии мертвой лягушки, по телу которой пустили ток. Он дернулся, содрогнулся, легкие будто изнутри заполнили раскаленной магмой, но тут вода как будто попала в голову, заполнила мозг, затуманила взгляд, море вокруг вдруг стало черным, и чувства — то единственное, что оставалось при нем с того момента, когда он прыгнул в воду — притупились, затухли, как слабый огонек свечи, и вокруг воцарилась безбрежная, беспросветная пустота.       Он очнулся от того, что закашлялся, что вода начала покидать его легкие и желудок; с трудом поднял голову и огляделся. Было холодно, мокро, знобило — его тело безвольно лежало животом на чьем-то колене, как мокрое белье на веревке; отовсюду стекала вода, и чья-то тяжелая рука давила на поясницу.       Ван поднял глаза и взглянул на своего спасителя — лицо, которое он увидел, уже набило оскомину в его воспоминаниях.       Он попытался что-то, хоть что-то сказать, но не сумел, и только дышал, наслаждаясь каждым вдохом и каждым выдохом, почти физически ощущая воздух в легких, пыхтя, как паровоз. Иван снял его с колена и положил на землю, и от одного только ощущения твердой поверхности под собою его охватило такое счастье, такая эйфория, что захотелось плакать.       Что же это… как… он выжил?       Окунувшись с головой в море, позволив воде затечь в себя, позволив небу обнять себя — он выжил?!       Иван наклонился над ним и внимательно заглянул в лицо.       - Вы очнулись? Большое счастье! Я едва успел. Вы даже посинели. Счет шел буквально на секунды. Я сам очень испугался…       И, помолчав немного, добавил:       - Я виноват. Я упустил вас. Я случайно разжал руку, потому что волосы прилипли ко лбу, и хотел их убрать. А вы ведь поняли!       Он опустил глаза и натянул на лицо смущенное выражение, даже если на деле не считал себя виноватым.       Яо немного трясло, тошнило, сковывало все члены от пережитого ужаса; тем не менее, молодой огонь был достаточно силен в нем, осознание того, что он жив, достаточно подогревало сердце, чтобы с ним не произошло еще одного обморока.       Не без помощи Ивана он сел, обнял колени, и тщетно пытался прийти в себя, пытался что-то сказать, не то накричать на Ивана, не то броситься на шею с благодарностями (хотя склонялся к первому), но хоть как-то еще доказать себе, что он жив.       Единственное решение появилось в голове и тут же, без колебаний, перешло из идеи в действие, и он вытянул руку, безмолвно дергая губами.       Брагинский понял и сжал его ладонь.       - Вы испугались. Вы все время боитесь рядом со мной. Должно быть, я плохой человек, раз дарю вам столько страданий. Но, клянусь своим грешным сердцем перед богом, небесами и вами — я лишь хотел как лучше, хотел показать, как это удивительно! ..       Яо трясло, бил озноб, неведомая сила сжимала горло; он все еще ощущал себя там, в море, и никак не мог поверить, что находится на земле, и недавняя уверенность в том, что он жив, отступила, и ни слова не слетало с губ — Иван смотрел в его лицо и угадывал его состояние до мелочей, ведь Яо был перед ним раскрытой книгой, ведь на его бледном лице и испуганных глазах было написано абсолютно, абсолютно все, и каждую мимолетнейшую мысль мог Иван прочесть.       Дрожащий, испуганный, мокрый, маленький, он был одновременно и жалок, и прекрасен.       Обладал той особенной красотой, которую Иван особенно ценил, и которую ценой их общения был готов раскрывать в нем.       - Вы дрожите. Вам плохо? Знобит? Послушайте, Яо, я живу в одном из тех домов, — он кивнул на элитные многоэтажки, построенные на небольшом холме почти у самого берега, — и раз уж я тут единственный виноватый, позвольте мне отвести вас к себе и отпоить горячим чаем, или, если захотите большего, бокалом лучшего коньяка из моих погребов?       Яо было страшно идти с ним, Яо этого не хотел, но у него зуб на зуб не попадал, но у него закоченело даже горло, и ни слова не вырывалось из груди, и крепко сжатые руки не слушались хозяина, и ноги дрожали, а Иван, в упор глядевший на него, видел все это, и все равно принял молчание за согласие — желаемое за действительное?       Прижав Яо к груди, он осторожно помог ему встать на ватные, непослушные ноги, не отпуская от себя, служа живым костылем, от чистого сердца — этого у него не отнять — пытаясь согреть несчастного утопленника, и тихими, неуверенными шажками повел прочь от берега моря, по пути подобрав их вещи, неведомым образом оказавшиеся на песке; и Ван, прижимаясь к его теплому телу, совершая неуверенные шаги, стараясь забить голову мыслями, чтобы не слышать ненавистного моря, Ван вдруг подумал, что, может быть, внимание этого мужчины — достойная награда за несколько минут смерти.       Подумал — и тут же возненавидел себя за это.