Волчье лыко

      Когда они вошли в квартиру, Яо был настолько разбит, что ничего вокруг не видел.       По пути его несколько раз тошнило, рвало остатками завтрака, кружилась голова; Иван не отпускал его от себя ни на шаг, держал его руки, придерживал волосы, когда Ван склонялся над кустом, короче, окружал заботой получше, чем некоторые матери. Яо не мог понять, чувствует художник вину или же просто сочувствует пострадавшему, но все же был рад, что Брагинский рядом. Один Яо бы никуда не дошел, даже не сумел бы доползти до больницы.       Какая-то часть его упорно твердила, что идти сейчас нужно не домой к Ивану, а к врачу, и что он явно не отделался достаточно легко, чтобы пренебрегать медицинской помощью, но в его ослабшем теле просто не было достаточно сил, чтобы сопротивляться, и даже если на какой-то момент Яо все же собирал все свое мужество в кулак, и готовился высказать свое желание получить профессиональную помощь, то новый приступ тошноты заставлял его стиснуть зубы и замолчать.       Оказавшись в доме Ивана, Яо вдруг почувствовал себя чуточку лучше. Ставшее ненавистным море больше не было слышно, кроме того, его тут же уложили на диванчик в гостиной, на что икры отозвались благодарной болью, и Брагинский на мгновение исчез за одной из многочисленных дверей, дав Яо возможность передохнуть от себя, а затем вернулся, неся в руках плоскую аптечку, и, присев у ног Яо, сжал пальцами раненную несколько дней назад стопу.       Ван только в этот момент вспомнил о ней, ощутил резкую боль, и закричал. Звук собственного голоса приятно ласкал уши, даже несмотря на то, что это был крик; он кричал, а, значит, был жив, он почти чувствовал, как дрожат его связки, и, наверное, это был не сон — а потому Яо решил накричаться вдоволь. Даже несмотря на то, что боль не была такой уж невыносимой.       Иван побледнел.       — Настолько больно? ..       Яо продолжал кричать, но затем немного ослаб, устал, и замолк, и только вымученная улыбка тронула его губы.       — Нет.       Брагинский, казалось, все понял. Он был достаточно безумным, чтобы понять даже желание просто накричаться от души, лежа на чьем-нибудь диване.       Он с величайшей осторожностью обработал изъеденную солью рану, забинтовал ее — Яо все это время лежал с видом мученика, прикрыв глаза и стиснув зубы; после чего встал и учтиво заглянул в бледное лицо Вана.       — Хотите чаю?       — Тошнит.       — Тогда, может быть, что-нибудь болит?       — Голова…       — Хорошо, я принесу вам лекарство от болей.       «Таблетку от головы!» — хотел насмешливо поправить Яо, но не смог найти в себе силы. Иван снова скрылся за дверями.       Оставшись один, Ван прикрыл глаза, слезно моля себя не умирать, и, как ни странно, через некоторое время действительно начал чувствовать себя немного более сносно. Каждая клеточка его тела, даже самая мелкая и заменимая, настолько отчаянно хотела жить, разбавленная соленой водой кровь настолько старалась насытить кислородом все кусочки его тканей, что слабость понемногу отступала, что смерть нехотя исчезала в темном углу, что мир снова обретал краски; и, пусть он и лежал по-прежнему недвижно, не в силах даже оторвать руку от дивана, но, тем не менее, ему уже не было так паршиво, как немногим ранее. Ясность мыслей тоже потихоньку восстанавливалась, и, полежав немного в тишине, он уставился в потолок и не нашел для себя лучшего занятия, чем начать рассматривать комнату.       Это было небольшое, немного излишне темное помещение, казавшееся таким из-за мебели красного дерева и черного, как ночь, ворсистого ковра на полу. Диван, на котором лежал Яо, был так же черным, а единственное в комнате окно стыдливо прикрывала грязно-асфальтовая тюль, из-за которой вокруг царил сероватый полумрак. У противоположной стены стоял средней руки телевизор, восседая на деревянном столике; слева был виден одинокий и полупустой книжный шкаф, в котором примечательны были разве что некоторые мудреные статуэтки. На этом обстановка комнаты завершалась, стены были голые, покрашенные белой краской, но казались серыми, деревянный пол ничем особенно не выделялся; под потолком печально висела одинокая маленькая хай-тек люстра, плохо сочетавшаяся с остальным интерьером.       Яо полежал еще немного, дожидаясь, когда вернется Иван, но тот где-то замешкался и не торопился приходить. Стало скучно — голова еще болела, но уже ощутимо меньше, тело немного окрепло и налилось силой, он вновь мог спокойно управлять руками и ногами; тошнило не так сильно, и, успев окончательно заскучать, Яо осторожно вцепился руками в спинку дивана и подтянулся, приводя себя в сидячее положение. Перед глазами замелькали солнечные зайчики, голова закружилась, и он взволнованно зажмурился, слегка шатаясь;, но и эта напасть отступила, и, собравшись с силами, он смог еще раз оглядеться. Особых изменений этот ракурс комнате не принес, все было по-старому, кроме разве что вдруг открывшейся взору стены над диваном — и на этой стене Яо вдруг увидел что-то очевидно очень важное.       Это была картина — большая, масштабная, красивая, и изображена на ней была девушка, полулежащая на диване, слегка повернув голову к художнику, не улыбающаяся; более того, вместо улыбки на ее лице была видна явная мука, будто модель, позируя, страдала от страшной боли. Она была бледна, как пшеничная мука, и ее щеки некрасиво впали, и ее руки были устало сложены на животе и висели, как макаронины, и каждый сустав было видно; а осунувшееся лицо окружали густые светло-русые волосы до плеч, настолько здоровые и сильные, что смотревшиеся как-то особенно неправдоподобно на фоне изможденного, изъеденного неясным недугом тела. Но все, все можно было бы списать на какую-нибудь лихорадку, в которой художник застал нетерпеливую модель, если бы не большие серо-голубые глаза, чей взгляд был пустым, неосознанным, стеклянным, словно равнодушное море; и в этом взгляде было столько угасшего желания жить, столько отчаяния и одновременно смирения, столько затаенного ужаса и тайной готовности к самому худшему, и все это было так тонко передано автором, что Яо почти увидел, как грудь двушки сжимается в последнем вдохе в ее жизни, как холодеют ее уста, как коченеют руки, и только тут он понял что та поза, в которой лежала модель, была неудобна, что ее голова была как-то странно повернута, и что единственным живым пятном на картине были ее волосы, отчего-то особенно сильно похожие на раскаленный белый песок.       Кроме того, пусть она и лежала так, чтобы это было как можно труднее заметить, Яо все же увидел — у нее не было одной груди.       — Это Ольга, моя сестра, — раздался голос позади, и Ван вскрикнул, обернулся, будто вор, застуканный на месте преступления, и испуганно взглянул на Ивана, который вошел в гостиную, найдя наконец в аптечке нужные медикаменты.       Яо смотрел на него и не мог отделаться от чувства, что совершил что-то противозаконное, посмотрев на картину, и что теперь его будут наказывать, а Иван зловеще улыбался.       Он медленно, грациозно подошел к дивану, сел на краешек, протянул Яо лекарства — тот принял их, отчего-то даже не допуская мысли, что его могут пытаться отравить, хотя недавняя попытка утопления могла бы нагнать подобные опасения; запил стаканом воды и снова ослаб, повалившись на спину, не отрывая взгляда от пугающей картины, которая с этого ракурса казалась особенно неестественной и гротескной.       — Моя старшая сестра, — продолжил Иван, даже несмотря на то, что никто его, в сущности, ни о чем не спрашивал. — Я учился в художественной школе, и она всегда просила меня написать ее портрет.       Он вырвал из сведенных короткой судорогой рук Яо стакан и отнес его на телевизионный столик, а затем вернулся к дивану.       — Она все просила, а я все отнекивался. Вы должны понимать, что такое юные годы - о, да, вы должны. Мне все было не до родной сестры. А потом однажды ей просто стало… плохо. Меня тогда не было рядом, и я все знаю сумбурно, со слов младшенькой. Рак, мой друг — чума двадцать первого столетия. Одна из них. А когда он поражает кого-то из твоей фамилии, то невольно задумаешься: за что, господи, и не означает ли это пандемию?       Вану показалось, что он заснул ненадолго, но, когда он снова поднял отяжелевшие веки, Иван продолжал говорить с того же момента, где недавно закончил.       — Знаете, Яо. Не всегда человек властен над собственным телом. Я был хорошеньким юнцом, и, даже если бы я хотел, я не смог бы сорваться с места, на которое меня посадили, и броситься к ложу сестры. Мы выросли очень близкими людьми, мы до моих шестнадцати лет спали в одной постели - старой, скрипучей постели с утыкавшимися в бока пружинами - и я очень сильно в какой-то момент возжелал наконец немного побыть в одиночестве, в отдалении от родных и любимых. Я уехал. Далеко.       На его лице была видна не то мука, не то горькая насмешка, а слова были полны самоиронии — кажется, он страдал, кажется, ему было совестно - в любом случае его глаза сияли настолько жалобно, что даже сердце Вана болезненно сжалось; его большая, маскулинная фигура настолько съежилась, что он вдруг стал в два раза меньше, слабее, кукольнее, и Яо, глядевшему на него снизу вверх, вдруг больше всего на свете захотелось обнять его, приласкать и убедить в том, что люди и правда не принадлежат себе, и что когда кто-то сгорает от неизлечимой болезни — это не может быть ничьей виной.       Но оторвать голову от черного подлокотника было слишком тяжело.       Поздно пришла мысль о том, что он сейчас лежит, почти повторяя позу девушки на картине, и Яо задергался, пытаясь переменить ее. Иван словно уловил его мысль и, взяв за запястья, раскинул его руки, а затем поудобнее переложил голову.       — И, когда я приехал, от моей сестры уже почти ничего не осталось. Лысый призрак, осунувшийся труп, носферату - и, разрыдавшись у ее смертного одра, я спросил: «Прекраснейшая, чего ты желаешь?!». И она ответила…       — Кх… портрет?..       — Вы — дух Кассандры, заключенный в прекраснейшее из мужских тел.       Иван поцеловал его руку, а Ван даже не заметил.       — Портрет, понимаете? Портрет! У нее не осталось волос, не осталось груди, но разве мог я позволить ей отойти в мир иной, так не исполнив ее мечту — мечту, которую исполнить мог лишь я, ведь она мечтала о портрете руки брата!       Он снова выдержал недолгую паузу, а Яо снова словно на мгновение заснул, но тихий голос Ивана вырвал его из забытья.       — Наташа, наша младшая сестра, остригла свои прекрасные волосы ради этого портрета. Взгляните, какие они сильные, какие живые — и все же я убежден, что без них картина была бы полнее, лучше. Что вы думаете?       — Она отдала свои волосы на парик умирающей сестре?       — Да, ей было шестнадцать лет, она растила их всю жизнь.       — Она удивительна…       Иван вновь прижал его руку к губам, и снова этот жест остался незамеченным.       — Когда я писал картину, жизнь в ней едва теплилась. Вы видите, Яо, она похожа на труп, и ее глаза уже принадлежат скорее мертвой женщине, чем живой… Ей было всего двадцать три, самый разгар молодости, и смел ли я помыслить, что настанет день, когда я стану ее старше?!       Сердце Яо сжалось, облилось кровью, затрепетало. Он смотрел на ту же картину, которая мгновение назад показалась ему уродливой, и понимал, что ничего более звенящего и впечатляющего он не видел в своей жизни. Сперва он всего лишь глядел на портрет умирающей, и находил его отвратительным — но теперь, после слов Ивана, понял то, что, должно быть, и пытался сказать своим полотном автор. Ведь он сказал, что без парика было бы лучше, и разве не означало это, что даже облысевшая, измученная, затухающая старшая сестра оставалась для него самой прекрасной и самой замечательной женщиной в мире? Разве не хотел он, написав этот портрет, показать ей, что даже сейчас она горячо им любима, что болезнь, может быть, и сожгла ее силы — но не ее саму, и что ничто в мире не способно убить тех теплых родственных связей, что царят между членами одной семьи? В конце концов, разве не в напоминание о ней, навсегда оставшейся живой и прекрасной в его сердце, он повесил картину в своем доме?       Яо смотрел на изнуренное лицо умирающей, и живо представлял, как Иван показывает ей портрет, и как улыбка трогает ее бледные губы, и как она радуется, ей приятно — а затем, зная, что ее брат остался верен ей до конца, несчастная со спокойной душой отходит в мир иной - в двадцать три года!       Яо подумал об этом, и почувствовал, как его душа вновь переполняется симпатией к Ивану, поймал себя на мысли, что видит, как много боли пришлось этому человеку пережить, и сколько удивительных сокровищ он вынес из своих личных трагедий и взлелеял в своем сердце, и почему на самом деле его картины настолько популярны. Ведь то, что висело над головой Яо, не было похоже ни на одно из тех произведений искусства, что он когда-либо видел в своей жизни, и тем не менее впечатляло. Умирающая девушка, прекрасней которой для художника не было ничего в целом свете — и разве может быть в мире что-то более прекрасное для глаз простого зрителя?!       Он очнулся от своих мыслей, потому что почувствовал, как Иван гладит его лицо пальцами, и удивленно на него взглянул. Художник склонился над ним, одной рукой сжимая его ладонь, а другой касаясь щеки, и с взволнованным интересом заглядывая в лицо.       Увидев, что на него смотрят, Иван тихо произнес:       — Яо, вам снова плохо?       И обрадовался, получив отрицательный ответ.       — Могу ли я облегчить ваши страдания каким-либо способом?       Яо задумался, кивнул и протянул ему свои руки, прося помочь себе сесть.       — Мне бы смыть соль… одеться.       Он бы хотел сказать «мне бы домой», но понимал, что до дома не дойдет.       Иван с величайшей обходительностью помог ему встать на ноги, позволяя опираться на себя, как на костыль, и осторожно довел до ванной, которая, к счастью, оказалась не так далеко. Непросто было усадить Яо непосредственно в ванну, ведь ноги еще не подчинялись ему в полной мере, так что на мгновение Брагинскому даже пришлось поднять его на руки, как ребенка; когда же несчастный страдалец ощутил под собой пластиковую поверхность, его вдруг накрыл страх, который он тщетно пытался сдержать. Близость источника воды — даже такого несерьезного, как кран — отчего-то нагоняла панику, и он жестом попросил Ивана, стоявшего позади, пока не включать воду. Тот, впрочем, и не собирался — наклонившись чуть вперед, он незаметным движением стянул с Яо плавки, оставив его абсолютно нагим, и замер, дожидаясь, пока его состояние несколько стабилизируется — и хорошо бы, если бы оно не перетекло в стабильный страх.       Яо тем временем пытался прийти в себя, прибегая к силе воли — но это мало помогало. Во всем мире теперь не было для него явления страшнее, чем вода, стихии опаснее, чем океан, даже заключенный в борты одной средних размеров ванны, и…       Вдруг он почувствовал, как Иван лизнул его плечо.       Его теплый, мокрый язык обжог кожу, словно плавя ее, и Яо отшатнулся, дернулся от Ивана, как от огня, вжался в ванну, поджимая ноги, глядя на мужчину с ужасом и шоком — и точно такой же взгляд встретил в ответ.       На него смотрели с не меньшим непониманием, со смущением, озадаченностью — будто никто никого не лизал.       Яо стало нехорошо.       — Вы лизнули меня!       — Лизнул? Бедный дорогой Яо, у вас, верно, жар!       Он протянул к нему руки, и Яо обессиленно на них упал.       — Вы лизнули…       Иван включил воду в душе - Ван, измученный, истерзанный, этого не заметил. Теплые, мягкие струйки побежали по его спине, смывая соль и ощущение теплой слюны на коже, оставляя после себя лишь приятную расслабленность и ускорившуюся кровь; Иван максимально ненавязчиво ополоснул тело Яо, его волосы, ноги — после чего как младенца вынул из ванны и усадил на борт, готовя полотенце. Яо ничего не видел и не чувствовал, словно его кожа разучилась ощущать касания, и, прижав ладонь к его лбу, Брагинский в самом деле почуял, что тот горит.       Небольшой испуг оказал на Яо несколько более катастрофичное влияние, нежели Иван мог ожидать. Или секрет недуга в другом?       Мужчина с величайшей осторожностью обтер тело Вана, возможно, уделив этому действию повышенное внимание, а затем подсадил его, обнаженного, на себя, на свой живот, заводя его ноги за свою спину, и понес обратно в комнаты.       — Пока мы купались, наши сумки с одеждой окатили волны. Вы, конечно же, не откажетесь, если я предложу вам что-нибудь из своего гардероба.       И Яо, конечно же, не мог отказать. Он вообще ничего не мог, и все вокруг видел как будто не в реальности, а с экрана телевизора, как что-то далекое и совсем-совсем его не трогающее. Иван был не более, чем известным актером.       Его нарядили в огромных размеров махровый халат, отчего-то показавшийся Яо перешитой гардиной, водворили на кухню, усадили на стул. Где-то далеко закипел чайник, потекла вода, откуда-то донесся слабый запах ромашки или чего-то такого, и вдруг резкая горечь во рту отрезвила Вана, прогнала по истерзанному телу электрический заряд бодрости и заставила распахнуть усталые глаза.       — Какая гадость!       — Зато вы сразу же очнулись!       Яо поежился и поплотнее запахнул халат.       — Мне так плохо…       — Я вижу. Вы тяжело переживаете произошедший конфуз. Позвольте…       «Произошедший конфуз»! Так вот как этот человек, этот сумасшедший, этот монстр воспринимает случившееся?! Произошедший конфуз! Конфуз! Конфуз, едва не стоивший Яо жизни - и, возможно, стоивший душевного равновесия! Конфуз — а ведь Иван едва его не убил — не ясно правда, предумышленно или по неосторожности — ведь, сложись звезды по-другому, Яо бы сейчас не сидел здесь, а лежал на дне, отвергнутый, холодный, мертвый! .. И это Иван называет конфузом? Да как он смеет?!       — …спасибо, что согласились, это очень-очень важно для меня!       Яо содрогнулся и испуганно взглянул на него. Согласился? Важно? Иван что, что-то говорил все это время? Яо был уверен…       — Тогда что вы предпочтете сперва, попытаться поесть или отправиться в гостиную?       Яо слишком боялся того, на что невольно подписался, так что в походе в гостиную видел свою кончину.       — Чай!       Проницательный Иван каким-то образом угадал все его переживания.       — Хорошо, конечно. Посидите здесь!       Он оставил Яо в полном смятении и загрохотал посудой, снова что-то сооружая. Несчастный юноша тем временем дрожал и пытался наскрести в своем воспаленном разуме хоть одну здравую мысль, но решительно ничего не получалось.       Иван поставил перед ним чашку чая.       — Попробуйте.       Яо наклонился над напитком, и по всему его телу прошла дрожь. Сладкий запах чая выжигал носоглотку, долетавшее до лица тепло заставляло тело покрываться гусиной кожей, а желудок тут же мгновенно свело от желания чего-нибудь выпить.       Какой воистину божественной силой порой обладает для человеческого тела простая чашка чая!       Он впился в нее пальцами и поднес ко рту. Вкус не был похож ни на один из сортов чая, что он пил в своей жизни, и Яо не мог понять, что было в нем особенного. Это не были ни цветы, ни какие-то специи, ни фрукты — вкус казался каким-то глубоким и обволакивающим, делал чай как будто немного тяжелее и… слаще?       Он поднял на Ивана взгляд и тот вновь как-то сумел угадать мысли Яо.       — О, простите, я добавил сахар. Чай с сахаром, понимаете? В России так пьют. Я позабыл о том, вы китаец. Верно, раньше вам не приходило в голову? ..       — Ну да. Я пью зеленый чай. Но этот вкус очень… Интересен.       Иван улыбнулся, согласно кивнул и расселся на полу, у ног Яо, глядя на него снизу вверх, незаметно поглаживая по икре - Ван, конечно, это видел, но, по неясным самому ему причинам, игнорировал.       — Я могу еще что-нибудь для вас сделать, сияющий? Я постараюсь сделать все, что в моих силах…       Яо отобрал свои ноги и поджал их к груди.       — Расческу… Мне нужно расчесать волосы.       Это можно бы было назвать самой самой странной и неуместной просьбой для сложившейся ситуации, но Иван списал ее на расшатанные нервы Яо и не стал заострять внимание, а только поднялся и направился в комнату за расческой. Яо остался со смешанными чувствами дожидаться его.       Вернувшись, Иван проигнорировал протянутую руку и встал позади Яо, принимаясь аккуратно чесать его, сохраняя будничное и равнодушное лицо.       — Вы любите свои волосы?       — Да, ну… Не совсем. Моя девушка любит.       Иван так дернул расческу, что Яо взвизгнул от боли.       — А-а?!       — У тебя есть девушка?!       Но он быстро спохватился и попытался взять себя в руки.       — Девушка, да?       Это не входило в его планы. Отбить Яо у другого мужчины было бы довольно просто, а вот с женщиной могли возникнуть проблемы. Нет, он не сомневался в своих силах и своем влиянии на Яо, да и в целом не смотрел на него как на возможный объект сексуального влечения, но все его тело неприятно холодело при одной только мысли о том, что придется с кем-то делить этого человека, что он не будет принадлежать одному ему. Недопустимо. Черт бы побрал этих женщин, вечно они лезут куда не требуется!       Глубоко вздохнув и почувствовав себя немного лучше, Иван продолжил расчесывать, краем уха прислушиваясь к тому, что Яо говорил.       — Да, девушка… Но ничего серьезного, мы больше друзья! — Яо сам не понимал, с чего вдруг начал откровенничать - и, особенно, оправдываться, словно не имел права встречаться с кем-то. — Она меня немного старше. Училась на класс впереди. Мы познакомились на дискотеке, ну и, теперь мы иногда спим, а еще я пообещал взять ее в жены, если до двадцати пяти она не найдет никого получше, ну, или я не найду, конечно.       Яо нервничал: склонив голову, он взволнованно мял свои пальцы, говорил сбивчиво, робко, будто совершил проступок; и это его поведение понемногу смягчило сердце Ивана.       — Так, вы любите ее?       — Я не знаю… Не знаю, что такое любовь.       Что-то щелкнуло в голове Ивана, намекая, что сейчас самое время для решительных действий. Он отложил расческу, проведя по густым и уже совсем высохшим волосам пальцами и осторожно поворачивая Яо лицом к себе.       — Так позвольте же мне научить вас.       Положив тяжелую руку на плечо Вана, он наклонился к нему, крепко удерживая, не давая шевельнуться; его дыхание обожгло щеку, тепло его ладоней жгло плечи; глаз он не закрывал, внимательно рассматривая чужое лицо с самого наиинтимнейшего расстояния, не обращая внимания на то, как Яо отклонял свое тело, пытаясь отстраниться; и, вдохнув аромат его чистой кожи, он прижался губами к его губам, даря поцелуй, должный стать долгим и, по всем канонам любовных романов, страстным, но прерванный даже почти не успев начаться: Яо резко дернулся, ударил его ладонью по груди и попытался броситься бежать, его щеки пылали;, но на помощь пришел слишком большой махровый халат, в подолах которого Ван благополучно запутался, уронил стул, с которого вскочил, и упал бы сам, когда бы Иван не схватил его за предплечье и не удержал на весу.       Руку от такого обращения пронзила боль, Яо вскрикнул, и почти тут же оказался заключенным в объятия.       — Вывихнул?       — Не знаю.       — Болит?       — Немного.       — Зачем же ты так рванулся?       — А зачем ты полез меня целовать?!       — Мы ведь говорили о любви, я подумал…       — Я не гей!       Иван не удержал смешка.       — После всего, что между нами произошло, ты смеешь бросаться столь резкими и категоричными фразочками?       Яо, едва успевший побледнеть, снова покраснел.       — Я… ну хорошо, я скажу иначе. Я…       Он задумался. А что, собственно, заставило его так усиленно избегать поцелуя, кроме собственного страха и незрелости? То, что он имел девушку? .. Глупости, между ними нет каких-то особенных чувств. То, что его пытался поцеловать мужчина? В определенной степени - да, но, прижавшись к его груди, прильнув к его телу и держась за его плечи, он отчего-то не чувствовал отвращения, и, подняв глаза на его губы, бывшие по-старому близко к его лицу, он не ощутил ничего неприятного, кроме того, как сильно и испуганно забилось сердце в его груди.       Ничего такого, кроме, разве что, излишней поспешности в развитии событий и несколько непривычной пикантности.       Он понял, что уже слишком долго смотрит только в глаза Ивана, и улыбнулся, оставляя короткий, детский поцелуй на его щеке.       — Знаешь, просто дай мне время привыкнуть к тебе рядом, ладно? Так, на что там я согласился пятнадцать минут назад? ..