Волчье лыко

      Ближе к обеду его состояние стабилизировалось, и он даже съел несколько ложек картофельного пюре, да и в целом чувствовал себя прекрасно (особенно в сравнении со вчерашним днем), но Иван настойчиво заявил, что никак не может отпустить Яо домой. Ведь ему все еще может стать плохо!       Яо попытался сказать, что при таких переживаниях его стоит сводить к врачу, но Ваня как-то ловко перевел тему на морские ракушки, так что Яо даже не заметил этого маневра и думать забыл о своем желании уехать.       День они провели спокойно, почти неразлучно. О чем-то поговорили, что-то обсудили, немного позанимались рисованием: Иван предложил ему лист в своем альбоме, и Яо нарисовал на нем девушку, на что Иван отметил, что в рисовании людей Яо весьма искусен. После обеда он подремал с полчаса, а когда проснулся, Иван представил на его суд одну из своих «проходящих» картин.       Это был портрет хорошенькой девчушки, с толстой и длинной косой медного цвета, с нежно-зелеными глазами; наряженная в широкую неярко-красную блузу, она сидела у распахнутого в сад окна, немного задумчиво склонив голову, и едва заметно улыбалась одними своими глазами, будто кокетничала и флиртовала. Симпатичная девушка…       Иван объяснил, что писал ее на заказ, но отчего-то заказчица так и не соизволила забрать портрет. Ну, он взял хорошую предоплату, так что не огорчается. Его портреты обходятся людям в крупные суммы, и, пока картина пишется, нередко случается несчастье и вчерашний миллионер остается «у разбитого корыта» и не может выкупить работу. Раньше это раздражало, ведь не так просто было найти нового покупателя для портрета какой-нибудь обыкновенной девушки или юноши, но с тех пор, как Иван начал требовать полсуммы заказа вперед, эти вчерашние неприятности уже не являются для него проблемой, а иногда даже радуют.       — Ну, а ставшие бесхозными работы я оставляю, вроде как для портфолио, а еще как-нибудь организую, может быть, выставку.       — И повесишь мой портрет посреди зала?       — Твой портрет, Яо, я схороню для себя, и большой свет сумеет увидеть его только разве что после моей смерти. С тобой я создам величайшую из картин, с тобой я превзойду Рембрандта, затмлю Репина, и! ..       Он прервался, потому что хорошо увидел в лице Яо, что ни одно из этих имен ему не знакомо — а если даже и вертелись на языке, то теперь он явно пытался вспомнить, что это: торт или салат?       — Это странно, ты не знаешь таких известных людей?       — Я знаю, кто такие Ли Сысюнь и У Даозцы*, но те имена, что ты назвал — прости, может быть, мне говорили в школе, да я не слушал…       Иван вздохнул, приводя себя в спокойное расположение духа, сел ближе и обнял его.       — Ну, ласточка моя, не важно. Просто знай, что эти двое были неплохими портретистами.       — Здесь есть интернет? Я бы взглянул на их полотна.       После короткой виртуальной экскурсии по величайшим творениям мировых авторов и эмоционального, оживленного рассказа Ивана о их судьбах, женах и детях, он перебинтовал уже покрывшуюся твердым рубцом рану Яо и пригласил его пить чай.       Вечером Иван был вынужден выйти ненадолго, чтобы добраться до магазина. Увидев, что Яо не хочется его отпускать, он предложил ему пока осмотреть квартиру, и протянул маленький серебряный ключик, говоря, что часть дверей закрыта, и лучше туда не заходить; ну а это ключ от мастерской, и Яо, если хочет, может заглянуть туда, и вообще чувствовать себя как дома.       Ван поблагодарил и отпустил его, сжав холодный ключ в кулаке. Взглянуть на мастерскую в отсутствие хозяина? Да. Интересно.       После ухода Ивана он немного подождал, сидя на диване в гостиной и бессмысленно следя за сменяющими друг друга картинками на телевизоре, а затем встал и медленно прошел по коридору, пытаясь открыть все двери и примеряя ключик к тем, что оказались запертыми.       На ум пришло сравнение с Синей Бородой и невольно представилось, как за очередной дверью, которую не удалось отпереть, лежат кучи мертвых девушек, с синими следами или красными ранами на шеях; сваленные по углам или же аккуратно рассаженные на диване, гниющие, смердящие, и, разумеется, под потолком висит огромный кондиционер, или еще какое подобное устройство, благодаря которому никто не чувствует запахов; и стены завешаны фиолетовыми парчовыми шторами, чтобы никто не слышал предсмертных криков. И если Иван запрет тебя в такой комнате, то уже не выберешься, даже если обломаешь о красное дерево двери все свои ногти, даже если будешь в исступлении биться о стены, и умрешь там, упав на холодные, вспухшие животы предшественниц…       Яо передернуло, и именно в этот момент ключ подошел.       В небольшой комнате царило то, что молодые художники любили называть творческим беспорядком, а их матери — «черт ногу сломит». Повсюду лежали какие-то порванные холсты, подсохшие краски, клочки бумаги, у единственного окна, выложенного стеклянной мозаикой — кажется, там была изображена какая-то птица — стоял большой мольберт, а на нем — недописанный портрет странного существа, не то юноши, не то девушки, одетого в широкое песочно-желтое платье с объемными рукавами, и наигранно-томно откинувшего кудрявую головку назад — от одного взгляда на этот образчик наихудшего жеманства и наиполнейшего отсутствия актерского мастерства Яо поморщился и посмотрел в сторону.       Широкий белый стол был весь в каких-то пятнах, на нем в совершенно недопустимом виде лежали кисти, перемазанные в краске, засохшие; ровной стопочкой в стороне возвышалась гора эскизов, половина из которых была яростно зачирикана и едва не порвана, в еще большем беспорядке валялись открытые конверты и исписанные разными руками письма, купюры, снова старые тюбики красок — и посреди всего этого безумия с гордым видом стоял деревянный человечек, замерший будто в какой-то агонии, воздавший руки к небу — его голова была закрашена ярко-красным маркером с вкраплениями синего, и черными черточками были обозначены глаза; на теле же художник потрудился и изобразил дорогой облегающий камзол, короткие синие штаны, чулки и желтые туфли — короче, он был похож на паршиво подобранного актера для какой-нибудь пьесы Шекспира. Яо не выдержал, подошел и переменил его позу на более приятную, склонив деревянную голову к плечу и подперев ее ладошкой, как будто человечек задумался, и только потом догадался, что Иван может разозлиться на него за вмешивание в его дела.       Снова всплыли те мысли о Синей Бороде, но Яо отогнал их и повернулся спиной к столу, нарочно минуя взглядом уродливую картину у окна. Хозяин не врал — столь бездарную модель, какой было то бесполое существо, невозможно было изобразить красиво!       У противоположной стены стоял шкаф. Вернее, даже не шкаф, а король или шах шкафов, ну или хотя бы какой-нибудь шкафовий герцог. Он был огромен, широк, толст, Яо по сравнению с ним был мышкой. По виду ему было никак не меньше ста лет, а то и все триста, и не удивительно, что ножек у красавца было всего три, а четвертую заменяла толстая книга. Книги же были и внутри — приблизившись, Яо пробежался взглядом по нескольким корешкам и обнаружил, что они все написаны на разных языках, все явно разных возрастов и состояний, и знакомых слов Яо рассмотрел от силы пару: точно сумел узнать «The Nightingale and the Rose», потому что читал ее когда-то давно в оригинале и даже понял примерно две трети сюжета; вроде бы признал «Джейн Эйр», но не был уверен, потому что сомневался, что Иван читает такие книги, а больше английских названий не усмотрел, скорее всего потому, что искал недостаточно внимательно.       Но осмотреть каждый корешок было непросто, ведь, кажется, их было по меньшей мере четыре сотни — и весь тот груз вековых знаний глядел на него, дыша мудростью и пылью, и отчего-то нагоняя страх.       В отсутствие доброго и красноречивого Ивана все в его доме пугало.       Не зная, куда себя деть, Яо вынул из шкафа Уайльда, осторожно придерживая шатающуюся махину другой рукой, чтобы она не рухнула на него, и вышел в гостиную, оставив важный серебряный ключик на столе художника, и сел на диван, открывая книгу на первой странице и пытаясь вчитаться в текст, но упорно не понимая слов.       Где-то через три четверти часа, когда Яо уже почти дошел до конца рассказа, появился Иван.       Поставив пакеты в углу, он вынул бутылку красного вина и протянул Яо:       — Хочешь? Давай вместе выпьем.       — Не люблю вино, оно горькое.       — Правда?.. Что же, буду как алкоголик — один.       Он исчез в кухне, а появился уже с бокалом и штопором, и занялся пробкой.       — Что читаешь?       — Да вот, у тебя взял. Ничего?       — Уайльд? Хороший выбор, мой друг. Хотя концовка кажется мне наигранной, а сюжет — слишком очевидным.       — Я, честно сказать, не очень понимаю.       — Правда? Верно, это может быть тяжело.       Иван наполнил бокал и приблизился к Яо, садясь совсем рядом с ним, касаясь его бедром.       — Соловей проткнул свое сердце шипом розового куста, чтобы у Студента была алая роза для его возлюбленной.       — Вот как.       — Ну, или же автор хотел, чтобы мы думали так.       Он пригубил вино, готовясь говорить.       — Ведь с чего бы соловью умирать ради чужой любви, ради чувств, ему не знакомых? Глупости! Чтобы понять, что чувствует студент, хотя бы частично — Соловью самому надо было любить. Мы знаем, что он свил себе гнездо в ветвях дуба — но разве сказано нам, что он свил его для своей соловушки?       Яо закрыл книгу и приготовился внимать, а Иван вырвал ее из его рук и зачитал:       — «Смерть — дорогая цена за красную розу. Жизнь мила каждому! Как хорошо, сидя в лесу, любоваться солнцем в золотой колеснице и луною в колеснице из жемчуга. Сладко благоухание боярышника, милы синие колокольчики в долине и вереск, цветущий на холмах. Но Любовь дороже Жизни, и сердце какой-то пташки — ничто в сравнении с человеческим сердцем!», так, по словам автора, говорит соловей. Он соглашается обменять то единственное, что имеет, на эфемерное счастье студента - и, если ты, юный, наивный, чистый ты понимаешь его, то мне, старому брюзге, этого никогда не понять. Ведь как он мог знать, что человеческая женщина сдержит свое слово? Как он мог знать, что куст не солжет?       — Это всего лишь сказка, Иван.       — Сказка!.. Верно, сказка. Но вот что я тебе скажу, послушай: быть может, соловей сам любил кого-то?       — Розу?       — Розу. А, может, и студента. Он пел ему о любви, раз за разом пел об этом чистейшем из чувств — и разве не признак это того, что он сам что-то чувствовал, был охвачен каким-то нежнейшим порывом? Скажи, Яо, разве стал бы ты петь о любви тому, кого бы не любил?       — Соловей пел и дубу тоже.       — Дуб был его домом, дуб был ему мил — и потом, ведь он пел ему не о любви, а вот студенту и кусту — именно о ней.       — Ну, тогда соловей должен был ревновать студента.       — Ревность? Глупое дитя, — он погладил Яо по голове, сильно надавливая и оттягивая волосы назад. — Ревность! Что ревность? Жалкий гомункул, созданный человеческим эгоизмом, жалкое подобие истинного чувства… Ревность! Ревность отнюдь не значит «любовь». Ревность означает «собственничество» и «желание». Ты не понимаешь?       Яо покачал головой и прижался виском к плечу Ивана, а тот снова зачитал вслух:       — «Вот самая красная роза на свете. Приколите ее вечером поближе к сердцу, и, когда мы будем танцевать, она расскажет вам, как я люблю вас». Слышишь? Роза, созданная из крови соловья, расскажет девушке, как студент любил ее. Разве не означает это, что роза расскажет о любви, и лишь люди додумают, о чьей и к кому?       — Итак, ты думаешь, соловей любил студента?       — Иначе бы он не стал жертвовать собой.       Иван отложил книгу, взял Яо руками за плечи и откинул на спину.       — Я буду соловьем… Ты будешь розой. Твои шипы пронзят мне грудь и вспорят сердце, и моя кипящая красная кровь увлажнит твои вишневые губы, и мы будем навеки вместе. Роза могла попросить любой другой крови — но желала лишь крови соловья. И, мертвый, холодный, он навечно останется лежать в ее ветвях, и до конца веков они будут вместе, рядом, едины, неразделимы, неразлучны…       — Что, и здесь ты что-то подобное увидел?..       — Углядел, да. Ты будешь розой, Яо, а я для тебя спою.       — Пообещай, что эта песня будет о любви.       На узком диване было неудобно, под Иваном было тяжело и жарко, но он улыбался, обвивая руками его шею, глядя прямо в его глаза, ожидая поцелуя.       Но вместо этого Иван запел:       

In my dreams I'm dying all the time As I wake It's kaleidoscopic mind… I never meant to hurt you.

      Его тихий, шепчущий голос раздавался у уха, его дыхание палило кожу; Яо почти понял, что Иван имел ввиду, когда говорил, что Яо его жалит, и от этого чувства невольно все тело пробивала дрожь.       — Ты очень красиво поешь.       — А твои плечи пахнут раем.       Он ткнулся носом в плечо и жадно вобрал в себя воздух, стало щекотно, и с тихим смехом Яо отстранился.       — Ой, нет, я не вынесу!       — Не убегай. Не убегай. Бежать больше некуда.       На мгновение Яо почувствовал себя неловко, усомнился в правильности того, что делает, но быстро отринул все свои сомнения и улыбнулся.       — Не убегаю.       Иван подхватил рукой стоявший на полу бокал и поднес сначала к своим губам, а потом — к его, заставляя сделать глоток и зажмуриться от неприятной горечи в горле, и снова отпил сам, а затем снова обнял Яо обеими руками и прижал к себе, тесно, сильно сжимая и едва ощутимо поглаживая пальцами.       — Я чувствую, как твои шипы врезаются в мое тело, как оставляют раны, как кровоточит моя грудь, я в самом деле обнимаю розовый куст и пою ему - но, без сомнений, я счастлив!       Яо сам подался вперед, неловко целуя, будто снова в первый раз, и, не встретив особой ответной реакции, отстранился. На лице Ивана горела улыбка:       

In my dreams I'm jealous all the time As I wake I'm going out of my mind.

      Он погладил Яо по голове, отпустил и сел, снова наполняя свой бокал.       Яо находился в каких-то расстроенных чувствах, будто ему запретили съедать самую желанную часть пирожного, и некоторое время он с немым укором сверлил спину Ивана, пока тот не почувствовал это и не улыбнулся умиленно, поворачивая в его сторону голову.       — Что такое?       — Совсем ничего!       И даже если Яо хотел сказать совсем другое, и даже если понять, что имелось ввиду, было не так легко — Иван все же понял.       — А вот и нет. Совсем все, Яо.       И, подсев поближе, поцеловал его горькими от вина губами.