Волчье лыко

      В подобном духе пролетели примерно пять дней «совместной» жизни. Иван и Яо были практически неразлучны, очень много разговаривали на самые высокие философские темы, о литературе, о музыке, даже о жизни и смерти, и Яо сам не заметил, как настолько пропитался взглядами на жизнь и мнениями Ивана, что начал считать его уже не просто человеком, которого знал от силы неделю, но кем-то по-настоящему родным, кем-то, с кем он всегда мог поговорить по душам, доверить даже самые секретные свои страхи, и на чье тепло и поддержку мог рассчитывать.       По утрам Иван вставал первым, распахивал шторы, целовал еще спящего Яо — подобными маленькими традициями и ритуалами в его доме были пронизаны все часы, все периоды дня, и ни в коем случае нельзя было эти ритуалы нарушать, к примеру, распахнуть шторы мог только Иван и только до того, как Яо проснется - и, если китаец открывал глаза раньше времени, это вызывало в Иване сильное недовольство и даже раздражение. Идти в ванную первым непременно должен был хозяин, и Яо даже заметил, что он всегда кладет тюбик зубной пасты и свою зубную щетку на одно и то же место — и Яо тоже стал придерживаться этого негласного закона.       Ложечки в ящиках на кухне лежали только ручками влево, полотенце должно было непременно лежать сгибом к стене, все вешалки в шкафу — крючками к дверцам; короче, таких маленьких правил было бесчисленное множество, у каждого предмета в квартире было свое место и свое положение, и даже поза деревянного раскрашенного человечка в мастерской, оказывается, должна была быть неизменной — Иван коротко выразил свое неудовольствие ее переменой, получил искренние извинения и, на первый раз, отпустил Яо эту вольность.       Возможно, любого другого человека подобная скрупулезность и неуступчивость в мелких деталях могла бы насторожить, разозлить или хотя бы озадачить, но Яо относился к этому как к причудам эксцентричного человека, хозяина этого дома, и не смел даже подумать о том, чтобы воспринимать их как что-то ненормальное — ведь для Ивана все это было само собой разумеющимся. Разве кто-то кладет ложки ручками вправо?!       Немного более пугающим было стремление Ивана подолгу не выкидывать засохшие цветы в вазах — он очень любил желтые герберы, говорил, что они похожи на маленький подсолнух — а после того, как несчастные совсем увянут, обдирал их лепестки и прятал в шкатулку — в ней этого добра накопилось столько, что впору было организовать себе подушку, набитую цветочными останками.       В общем, хоть Яо и понимал, что большинство из этих причуд весьма странные, но ничего катастрофического или хоть сколь-нибудь подозрительного в них не видел. Любовь, как говорится, слепа, и несчастного юношу она ослепила до такой степени, что он перестал видеть дальше своего носа.       К тому же, их с Иваном досуг был организован настолько увлекательно и насыщенно, что времени на размышления, способные привести к какому-либо выводу, просто не было, и легче было притворяться спящим лишние полчаса и терпеть опущенные головки цветов, почти склоняющиеся к лицу, если ты спишь на краю постели. И вообще, да разве есть ему на что жаловаться?!       В вопросах более интимных, нежели способы складывания кухонных полотенец, Иван проявлял себя как бог нежности, учтивости, внимательности и, конечно же, красноречия. За какие-то жалкие пять дней Яо понял, что влюбился без памяти, что уже не хочет уходить, возвращаться домой, расставаться с этим удивительным человеком. Никто и никогда в его жизни не относился к нему с таким теплом и не обнимал с таким желанием, не целовал его так изысканно, пряно и нежно; и все вокруг, весь мир, заключенный в четыре открытые ему комнаты, еще никогда не казался таким солнечным и чудесным. Он чувствовал себя если не королем, то уж точно — принцем, и с каждым часом, который Иван посвящал одному ему, укреплялась его вечно слабая самооценка; и не важно было, что делать — говорить, позировать, ужинать в ресторане или гулять по берегу моря (в воду Яо пока не мог заставить себя войти)  — все это доставляло невероятное удовольствие, если они делали это вдвоем.       Однажды Иван принес подарок: огромный, с предплечье длиной, расписанный вручную веер, обитый вручную же сотканным кружевом, просто невероятно богатый и восхитительный, и каждый золотой цветок, на нем нарисованный, был удивителен — и в тот день Иван впервые после долгого перерыва рисовал не короткие наброски, а большой, законченный рисунок, на котором Яо прикрывал свою обнаженную грудь раскрытым веером и улыбался — этот рисунок впоследствии Иван аккуратно извлек из альбома и приколол кнопками к стене в мастерской. Яо эта «картинка» была по душе, и, любуясь ею, он поинтересовался:       — А что там с картиной?       Но Иван снова спокойно ответил:       — Не время, мой жемчуг, еще не время.       Итак, когда казалось, что они прожили вместе уже по меньшей мере всю жизнь, заглянули в самые глубокие уголки души друг друга, а так же после прочтения некоторой литературы по теме Яо вдруг осенило, что пора бы им заняться сексом.       Ведь это самая нормальная ступень в развитии отношений двух людей, не так ли?       Даже после приобретения некоторой теоретической базы по этому вопросу, само решение отдать свое тело далось ему нелегко. Он, конечно же, боялся, понимая, что ему придется быть снизу, и не зная, что, собственно, он от подобного сближения ощутит, и получит ли удовольствие вообще; однако его молодое, горячее тело уже давно требовало внимания к своим потребностям и желаниям, кровь кипела — частая близость Ивана только добавляла масла в огонь, а его тяжелые руки на плечах и теплые губы вблизи лица только ухудшали ситуацию; и потому однажды Яо проснулся в настолько разгоряченном состоянии, что решил, что больше ждать нельзя.       Никак нельзя.       И решил, что сегодня же вечером это случится.       День прошел буднично: к Ивану заявились клиенты (это происходило, наверное, третий раз за все время, что Яо жил здесь), и Ван отвлекал крепкого господина средних лет неважными разговорами за чашкой кофе, в то время как мастер писал портрет его не то сестры, не то дочери.       Мужчина, говоря откровенно, прожужжал Яо все уши, облапал на прощание бедро и увел свою спутницу под ручку, оставив после себя стойкий запах очень приятного и совсем немного терпкого одеколона. Все то, что он рассказывал о своей семье и доме, навеяло Яо некоторые мысли, и он спросил у занявшего место за кофейным столом Ивана, по-хозяйски загружая посудомоечную машину:       — Слушай, а где твоя младшая сестра живет? Ну, та, что волосы обрезала. Ты о ней совсем не говоришь, у вас разлад?       — Да не то чтобы, — он поставил чашку на стол и задумчиво улыбаясь, взглянул на Яо, подперев голову руками. — Но мы уже несколько лет не поддерживаем связь. Во время нашего последнего контакта я узнал, что она где-то в Прибалтике, ждет ребенка и собирается выйти замуж за его отца.       — Ой, и тебе совсем не не интересно, как там у нее дела?       — Нет, — Иван пожал плечами. — Знаешь, у нас были тяжелые отношения.       Яо пожал плечами и сел напротив, отпивая кофе из чужой чашки.       — А у тебя большая семья? - Иван приподнял брови.       — Семья? После развода родителей, у отца есть еще двое… трое… Много детей, но ко мне они почти никакого отношения не имеют.       — Понимаю.       — Алименты восемнадцать лет моей жизни платил — ну и славно!       — А та твоя дама… что она?       — Что? Ничего, обычная такая девушка. Из хорошей семьи. Очень красивая. У нее много поклонников, но она считает их всех несерьезными и ненадежными, поэтому детей хочет от меня.       Иван хмыкнул, отбирая свою чашку.       — Самка выбирает партнера, чьи гены будут наиболее выгодны ее потомству.       — Фу, какая гадость, Иван.       — Сомневаешься? Ты здоровый, почки, печень — все в порядке. И сердце доброе. Не думаю, что другие поклонники могут дать ей это.       Яо пожал плечами.       Вечерние приготовления ко сну подчинялись следующим правилам: во-первых, постельное белье сменялось каждый четвертый день, ни в коем случае не реже и не чаще. Во-вторых, он настаивал, чтобы первым в постель ложился Яо — как бы согревал ее, чтобы Ивану не приходилось залезать под холодное одеяло. Ну, и в-третьих, он чувствовал себя комфортнее, если Яо старался засыпать на спине — это не было проблемой, ибо Яо всю жизнь именно так и засыпал, но все же вызвало вопросы — и Иван объяснил, что не может заснуть, если на него устремлены чьи-то глаза — даже закрытые, а если бы Яо ложился на другой бок, то это было бы обидно — ведь к нему, получается, повернулись спиной!       Яо находил подобное поведение забавным, однако вскоре обратил внимание, что даже статуэтки на полочках в спальне стоят боком к кровати, и осознал, что для Ивана подобная мелочь действительно имеет значение.       А для Яо не было решительно никакой проблемы ее соблюдать.       Но этим вечером все все-таки должно было пойти немного иначе. Он лег первым, пока Иван умывался, и терпеливо дождался его возвращения, лежа на боку; когда Брагинский оказался рядом с ним, Яо помялся, посомневался, и прильнул, а его боку.       — Иван…       Ваня удивленно на него взглянул.       — Да, медовый мой?       Яо улыбнулся, подтянулся ближе к нему и лег сверху, живот к животу, сложив руки на его груди.       — Можно поцеловать тебя?       Иван разрешил, они поцеловались, и Яо по мере сил своих пытался вести себя агрессивнее, напористее и страстнее, чем обычно. Иван, может быть, и догадался обо всем, но виду не подал.       Яо решил действовать прямо.       — Послушай, Иван. Мы ведь с тобой очень… близки. Не так ли? Так, может, нам пора стать еще ближе?       — Что ты имеешь под «еще ближе»?       — Ну… — Яо покраснел, забормотал, замялся. - Ну, Иван… Я имею ввиду…       Он набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:       — Секс!       И тут же замолчал и отвернул красное, как спелый томат, лицо.       Иван обнял его за плечи, резко сел, сбрасывая с себя и сажая напротив, властно придерживая руками.       — Черт! Ну нормально же общались, ну!       Яо опешил еще больше, чем ранее, и совсем озадаченно поглядел на художника. Понять услышанное в полной мере он не мог, окончательно осознать, что Иван хотел этой фразой донести — тем более, все снова походило скорее на дурацкую шутку, чем на действительно испытываемые Иваном чувства, и Яо безудержно захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться, но его держали слишком крепко. Иван внимательно глядел в его глаза, изучал его, читал его, властвовал над ним, и видел, что не был понят, и вздыхал.       — Послушай, Яо. Я понимаю. Ты молодой, даже почти юный, как цветок лотоса; твоему телу нужна разрядка. Может, давай просто попробуем найти другой выход из ситуации?       Яо понемногу приходил в себя и начинал злиться от собственного стыда и непонимания.       — О чем ты говоришь? Какой другой выход? Ты не хочешь секса со мной?       — Верно, не хочу.       У Яо от обиды горло сжалось, и легкие будто окаменели.       — Тогда зачем ты мне морочил голову все это время?!       На этот раз Иван не сумел до конца его понять.       — Морочил голову? Погоди, о чем ты?       Яо глядел на него с видом «не надо из меня дурака делать!», и злился все больше и больше, и сжимал руки в кулаки.       — Я, выходит, тебе не нравлюсь!       Брагинский улыбнулся, уверенно кивнул, обнял его кулаки ладонями и приблизил к своему лицу, нежно целуя и согревая дыханием, пусть Вану и не было холодно.       — Нравишься? Конечно нет! Какое пошлое слово — «нравишься»! Мне нравятся пельмени, мне нравится чай, но ты!.. Как мог ты такое вообще предположить?!       У Яо голова закружилась от обиды, он попытался упасть на постель и зарыться лицом в подушки, чтобы Иван не видел его состояния, но тот резко схватил его за виски и удержал, заставляя дослушать.       — Нравишься?! Конечно нет! Я восхищаюсь тобой, ты сводишь меня с ума! Ты самое прекрасное и самое светлое из всех существ, что я держал в руках, ты — ветер, раздувающий едва заметный огонек на свечи моей жизни, ты глоток свежего воздуха после долгих месяцев в брюхе подводной лодки, ты синее небо родины после многих лет командировки на чужбине, ты первый смех сына, поборовшего смертельный недуг… Ты — чистейшая эссенция счастья, сок любви, божество наслаждения; ты запах свежего хлеба и полярная звезда!.. Как, скажи мне, как может что-то подобное просто нравиться?       У Яо по-прежнему кружилась голова, но теперь уже от обилия комплиментов и восхищения, выпавшего на его долю.       — Иван… как красиво…       — Ты нежнейший махаон, севший на мою кожу, ты дрожащее тело попугая в моих руках, ты бьющийся в ветвях куста соловей и алая роза…       — Но почему при всем этом ты не желаешь меня?       — Ах, Яо! Ну что за удовольствие ты находишь в этом деле? Я восхищаюсь тобой, боготворю тебя, молюсь на тебя — но разве означает это, что я должен непременно желать потыкать какими-нибудь выступающими частями своего тела в какие-нибудь отверстия твоего? Послушай сам, как звучит!       От такого определения Яо и в самом деле поморщился, думая о том, что из всех неприятных эвфемизмов секса этот — самый неприятный, и в то же время — самый неправдоподобный.       — Но я говорю совсем не о… тыканьи? Нет, Иван, я о другом…       Он оторвал его ладони от своей головы, приблизился, обнимая мужчину за шею, садясь ему на бедра, так, чтобы соприкасаться своим пахом с его, и со всей соблазнительностью, на какую только был способен, соблазнительно улыбнулся.       — Я говорю о другом. О близости двух любящих сердец. Разве есть способ выразить свою любовь лучше? Занятие любовью, — он решил избегать впредь слова «секс», как слишком резкого и, возможно, не слишком романтично окрашенного. — Занятие любовью — это возможность доставить партнеру удовольствие, обласкать его, и стать настолько ему близким, как никто другой ранее…       Тело Ивана не отзывалось на заигрывания, как, впрочем, и разум, и в его глазах была только строгость и некоторое осуждение.       — Ах, Яо, не смеши, — он обнял его за пояс, чтобы Яо не упал с его бедер, и этот жест решительно ничего не значил. — Выражение любви? Удовольствие партнера? Неужто ты станешь утверждать, что только влюбленные занимаются этим?       — Ну…       Яо не знал, что ответить.       — Глупости! Проститутки, бордели, содержанки — секс, Яо, это товар. Самка отдается тому, кто обеспечит ее, самец оплодотворяет всех, кто в его зоне действия. Разве не так? Ведь со своей леди ты делаешь это и без любви.       — Она мне по душе.       — Она дает тебе, а ты и рад взять.       Яо вдруг стало почти до слез обидно, и он попытался отстраниться, но Иван держал его слишком крепко, и слишком взволнованно глядел в его лицо.       — Прости, феникс, если я с тобой слишком груб и резок. Я не хочу сказать, что ты плохой. Нет, ты замечательный! Просто жизнь такова, и ты — ее звено. Когда бы не был ты красив, молод и трудолюбив, она бы не взглянула на тебя. Когда бы ты не мог удовлетворить ее желания — как социальные, так и сексуальные — она выбрала бы другого. Нет между вами любви, и ты не станешь это оспаривать. И сам ты: когда бы не была она красивой девушкой из хорошей семьи, лег бы ты с ней? Слушал бы ее? Заметил бы ее вообще, будь она уродиной? Ведь тебе все равно, что у нее здесь, — он постучал Яо по груди, где-то промеж сосков, примерно в том месте, где в анатомических справочниках рисуют человеческое сердце. — Тебя занимает лишь ее внешность, ее груди, ее ягодицы…       — Прекрати! — Яо не сдержался. — Хорошо, может быть, ты прав. Но ты ведь — совсем другой случай! И то, чем мы можем с тобой заняться, это не секс — а любовь!       — Но где же различие, мой ангел?       — Ну… Ну… — Яо растерялся. — Я хочу этого… чтобы сделать приятно тебе!       — …и потому продолжаешь настаивать, даже получив мой отказ.       Яо совсем загрустил, повесил голову, вновь попытался отстраниться, но снова был удержан сильными руками, а Иван тяжело, устало вздохнул.       — Правда в том, солнышко, что ты хочешь этого только ради своего тела. Как самец утки тянешься ты изнасиловать любую особь, попавшуюся на глаза, потому что твои гормоны заставляют твою кровь кипеть. И когда ты хочешь, тебе уже не важно, кто будет под тобой, каким он будет, какие чувства будут между вами — лишь тот, у кого есть регулярный секс, способен выбирать себе партнера по душе, а не по плоти. Понимаешь, прекраснейшая из орхидей?       Яо понимал, вполне понимал. Подтянув колени к подбородку, он устало вздохнул и снова попытался отвернуться, но Иван не думал позволять ему это, не желая поддерживать в нем обиду.       Тогда Яо спросил:       — Значит, у тебя никогда этого не было?       — Ну почему же. Было. Было и с женщиной, и с мужчиной, и сверху, и снизу… когда я был молод, я хотел знать, что находит в этом процессе человечество. И понял, что не понимаю. Целая индустрия в бизнесе, человеческие жизни, судьбы, даже книги, фильмы, даже музыка — и все не ради любви, а ради получаса дерганья во взаимных объятиях — и это хорошо, если получаса! Ведь пролежав весь день в спальне, прозанимавшись половыми органами друг друга, разве сможет человек показать своему избраннику свою душу и, главное, тот прекрасный мир, что лишь для них двоих раскрылся кругом?       Яо вздохнул.       — Не все люди такие, как ты.       — Я покажу им истину!       — Нет, Иван. Ты не понял. Ты не такой, как другие люди. Ты словно вовсе… не человек, а что-то другое, ангел там, например. Секс тебе не интересен, говоришь ты словно герой пафосного любовного рассказа, совершаешь невероятные по красоте безумства… Я чувствую себя совершенно тебя недостойным.       — Ты бредишь, мой лун, — Иван погладил его ладонью по щеке, встал и потянул за собой. — Ты бредишь. Я обыкновенный человек, такой же, как и миллиарды людей вокруг меня. Возможно, я вижу мир немного иначе, возможно, небеса сияют для меня немного иным светом, но, Яо, это не означает, что ты или кто-либо еще не может увидеть мир моими глазами, даже если это будет всего лишь глядением на солнце через дырочку в зеленом листе.       Он тянул Яо за руки, и тому пришлось встать на ноги, тесно прижимаясь к Ивану, доверчиво отдаваясь на волю его буйного рассудка.       — Вот, ты думаешь, — он продолжал. — Ты думаешь, ты знаешь, сейчас ночь. Что есть ночь для человека заурядного? Время дремы, время спокойствия, или же время разгула беззакония и преступности на улицах? И все же, какой бы вариант не выбрал лично ты, Яо, я нашел для себя третий, и покажу его тебе прямо сейчас. Ночь — время звезд!       Он подтащил Яо к окну, и одним сильным движением руки отодвинул в сторону штору, раскрыл нараспашку рамы, крепче прижал Вана к себе, и широким жестом указал на мир за пределами дома.       — Взгляни!       Небо было черным, непроглядным, густым. Миллионы, миллиарды звезд сияли на нем, блистали на нем, цвели; бесчисленное число маленьких золотистых точек, и одна, сильная, гордая, великая — Полярная — сияли, освещая мир, пробивая свой свет через сотни световых лет и гладили, и ласкали им маленькую синюю планету, и каждый, кто поднимал в ночи глаза к небесам, мог купаться в их нежном сиянии, мог наслаждаться им — одним из многих мировых богатств, доступных поголовно всем в мире, и оттого, наверное, почти никем не ценимых; но, самоотверженно горящие в бесконечной пустоте, они продолжали жить — или прямо сейчас же умирали — чтобы показать человечеству, что чьи-то пустые, бессмысленны глаза следят за ним, приглядывают, оберегают, и когда великое Солнце простирает свои алые рукава на другую половину планеты, окутанная ночью часть купается в тепле легиона более отдаленных, но оттого не менее самоотверженных звезд. Бесконечный купол опоясывает землю, небо обнимает ее, как одеяло, защищает от монстров, прячущихся в темноте, и в первую минуту у Яо горло перехватило от восхищения, руки и губы задрожали от восторга, а Иван все обнимал его, а Яо все ловил себя на понимании, что в его родине нет такого звездного неба — но это вовсе не означает, что звезды не ласкают Китай.       Иван уткнулся носом в его шею.       — Видишь, Яо? Звезды! .. Мы могли бы провести ночь, делая то, чего желало твое тело, но посмотри! Вместо этого перед нами звезды! Да, Яо, наши тела не едины, мы не стали одним физическим целым, но вместо этого наши души слились в одну, наши сердца забились в унисон, наши дыхания танцуют друг с другом! Мы останемся вместе, мы проведем вместе ночь, мы не будем спать до рассвета — но мы не будем и отдаваться разврату - нет, мой ангел, нет, мы будем любить друг друга, и звезды будут сиять над нами, и небеса…       Яо осторожно поднял руку и двумя пальцами надавил на приоткрытые в очередном восклицании губы Ивана.       — Помолчи…       И опустил голову на его плечо.       А Иван все понял.       И хотя для всего человечества одни и те же звезды сияли в ночи, эти двое верили, что сегодня ночью боги зажгли небо для них одних; и хотя тысячи глаз в этот момент так же были устремлены к бесконечному сияющему черному покрову, эти двое верили, что лишь им одним доступен этот секрет, им одним открыта эта тайна, и лишь они знают о том, что ночь — время звезд. Впрочем, не только звезды — весь мир, вся вселенная принадлежала только им, все галактики, астероиды и планеты были созданы лишь для того, чтобы однажды ночью два малюсеньких человеческих существа обнялись, сидя на широком подоконнике, упершись ногами в кресло, и подняли свои несовершенные глаза к небу, и склонили свои несовершенные головы к друг другу, и улыбнулись — и лишь ради этой короткой, светло-темной ночи и существовал их мир, и существовало небо, и даже далекие, невидные простым людям планеты зависали в своих туманностях и спиралях лишь ради того, чтобы в одной-единственной ячейке одного-единственного дома, в одном одиноком окне, на ничего не значащем для галактики морском берегу воцарилась сладкая, тягучая, как карамель, тишина — и две любящие (или влюбленные) души притянулись друг к другу.       Иван все понял, послушался и промолчал почти до рассвета, лишь глядя на небо и поглаживая обнаженные плечи Яо. Слова он позволил себе лишь тогда, когда теплое тело китайца расслабилось, обмякло, облокотилось на него, когда его нежное дыхание выровнялось и углубилось, и едва слышное кряхтение донеслось из приоткрытых губ — Иван слушал его каждую ночь.       — Ты моя Киносура, — улыбнулся Иван, вставая с подоконника, подхватывая спящего на руки, в обход всех правил укладывая его в постель. — Я Сириус твой.       И в эту ночь Яо в самом деле приснилось, как они перестали быть людьми, и стали двумя маленькими звездочками на бесконечном ночном небе, и как тянули друг к другу свои лучи, пытаясь через многие световые года дотронуться друг до друга, зная, что, возможно, когда нежное касание достигнет губ одного — другой будет уже мертв, и сияя лишь во время своей любви — и Яо показалось, что, быть может, все звезды на небосводе влюблены в кого-то, и лишь из-за этого тянут друг к другу свои лучи, а когда долго не приходит ответ, а когда долго родное тепло не ласкает их, черное отчаяние, боль сжимает их раскаленные ядра — и оттого обращаются они в жестокие и холодные черные дыры.       Но на утро он не помнил ни детальки из этого сна