Волчье лыко

      Говорят, что единственная мера всему — это время. Расстояние, вес, объем — все это человек выдумал сам, и лишь время на самом деле было создано до него, и лишь времени подчиняется решительно все в этом мире. И только временем можем мы измерить что-то, что не обладает длиной и объемом.       Любовь? Ее, быть может, тоже. Но в любви время слишком часто подводит нас.       Когда, проснувшись утром и взглянув на экран смартфона, Яо понял, что ему настало время возвращаться домой, его будто ледяной водой окатило, и он никак не мог понять, куда же делись те недели, что он должен был провести в этом городе? Разве могли они просто взять, и… завершиться?       Сжимая виски пальцами, Яо силился вспомнить, что он делал все это время, но каждый день был настолько полон Иваном и какими-то возвышенными удовольствиями, что все они сливались в одну неразделяемую пасту, и вычленить из нее хотя бы кусочек ингредиента было невозможно. Танцы, звезды, поцелуи…       Он поделился своими переживаниями с Иваном, и, наверное, впервые встретил стену глухого непонимания.       «Это все равно должно было случиться, не так ли, мой друг? Зритель должен оставаться голодным».       И осознавать, что Иван расстается с тобой без сожаления, было бесконечно больно, и даже те сладкие мгновения самого последнего дня, что они провели в полном уединении, не могли скрасить бурю сомнений, кипевшую в груди. И все казалось необычайно серым — и ставшая такой привычной чужая квартира (даже если часть комнат все еще была наглухо закрыта, а Яо не спрашивал о них), и пронзительно-голубое утром, синее днем и румяное на закате приморское небо, и даже сам красноречивый искуситель, расслабленно вытянувшийся на диване и глядящий в мелькавший яркими картинками экран телевизора, и дремлющий после обеда; и даже если на деле ничего не переменилось, для Яо весь мир вокруг неожиданно стал совершенно иным, другой масти, второго сорта, и железная, холодная тоска упрямо сжимала сердце.       И было как-то странно видеть, как спокойно увозит его вдаль грязно-стальной автомобиль, и какие нежные взгляды бросает на него учтивый водитель.       Они стояли у коридора таможенного контроля, и Яо обернулся, и Иван как-то особенно пылко сжал его руки, и поцеловал пальцы, и у Яо голова закружилась от осознания того, насколько неправильно это — их разлучать — и как сильно хочется остаться в этом прекрасном мире культуры и искусства еще хотя бы на часок; но его руки были освобождены, глаза удостоены короткой, зловещей улыбки, и Иван развернулся и исчез за поворотом, а Яо молча снял со спины рюкзак и опустил его в на движущуюся ленту. Что ни говори, это был лучший отпуск за всю его короткую жизнь.       И, шутя про себя, Яо решил, что единственный минус Ивана — он не пишет стихи.       А как бы хорошо у него получилось!       А затем, прежде, чем Ван успел очистить мысли и немного прийти в себя, он был уже далеко.       Очень, очень далеко и высоко.       По какой-то неведомой причине Иван подговорил его не разрывать до поры до времени отношения со своей девушкой. Это было Яо непонятно, а Брагинский лишь пустился в какие-то настолько абстрактные рассказы о признании в обществе и месте человека в социуме, что Яо решил даже не пытаться понимать их, и просто покорно принял его требования. В конце концов, после двух недель платонических отношений безумно хотелось отдать должное плоти, и первая ночь дома выдалась на славу, а на утро он в красках расписал своей даме выдуманный отпуск, безо сяких картин и Иванов, зато с устрицами, морем и небесами, и клятвенно заверил, что в следующий раз они поедут туда вместе.       Чуткая девушка, может, и уловила в словах Вана ложь, и догадалась, что он ей изменил, но придерживалась мудрой женской позиции «все изменяют!», да и сама была не чиста, и потому сделала вид, что полностью верит, и даже принесла суженому завтрак в постель.       Начало осени выдалось безумным, и Яо с головой окунулся в учебу, не в силах высунуть на воздух хотя бы нос, и даже его свидания стали редки, времени не было не то, что на скуку, даже просто на воспоминания о чем-либо приятном, и голова по макушку была забита лишь важными делами, и если в конце августа он еще иногда вспоминал Ивана и его тепло под боком, то к середине сентября начал ложиться в постель в таком изнеможении, что вообще ни о чем не вспоминал и не думал.       И неотвратимо настал день, когда он спросил себя: а был ли вообще на самом деле Иван?       И все те невероятные моменты, оставшиеся в памяти, вся та романтика и небывалая атмосфера возвышенности показались ему настолько сказочными и нелепыми, что он начал склоняться к тому, что не был.       Что он выдумал все это, перегревшись на солнышке.       И то, что от Ивана не было ни весточки, ясно намекало, что и в самом деле — приснилось.       И тем неожиданнее для него стал звонок мобильного, раздавшийся в районе часа ночи, когда Яо уже сладко спал, отдыхая после сдачи тяжелого зачета.       Номер бы некитайским, незнакомым, телефон его не определил; Яо терялся в догадках, кто мог звонить в такое время, и, помявшись, поддался любопытству и прижал трубку к уху.       — 您好.       На том конце провода повисла довольно долгая пауза, заставившая Яо уже помыслить о том, чтобы бросить трубку и продолжить сон, но собеседник все же подал голос, робкий и неуверенный:       — Что за удивительный язык!       Яо как-то резко зарыдал.       Слезы градом хлынули из глаз, губы мгновенно задрожали, и он зажал их ладонью, чтобы не разреветься в голос, и некоторое время просто всхлипывал и хлюпал в трубку.       Ивана это несколько сбило с толку.       — Яо? ..       — Д-да…       — Яо, у тебя что-то стряслось?       — Ты позво… — судорожный вдох. — …нил!       — Что же есть в моем поступке такого, что может стать поводом для слез?       Яо глухо засмеялся.       — Как ты мой номер вообще узнал?       — Ты сам записал мне его в адресную книгу, уже не помнишь?       — Тогда почему же ты так долго молчал?!       — Я написал тебе письмо!       — Правда?.. — у Яо сердце сжалось от чувства нескончаемой благодарности и теплого умиления. — А я не получал.       — В самом деле? Да, почта сейчас не та, что раньше!       Яо утер слезы, сел в кровати, скрестив ноги, и сладким голосом поинтересовался:       — И почему ты все же решил позвонить?       На том конце снова выдержали недолгую паузу.       — Время настало.       — Время?       — Да. Я все подготовил.       — Что подготовил?       — Меня плохо слышно? Все!       Яо поежился.       — Я слышу, но не понимаю.       — Ясно. Моя лучшая картина, помнишь? Все готово. Ты нужен мне. Прилетай.       Яо стало не по себе.       — Но, Иван, я так не могу! У меня учеба, и не так много денег…       — Учеба? Пропустишь неделю — ничего не случится. Деньги? Глупец, я приглашаю, значит, я плачу. Я все устрою, и с визой, и с перелетом, но мне нужно, чтобы ты был здесь как можно скорее!       Яо все еще сомневался. Иван подождал его ответа, помолчал сам, и вдруг тихо, мягко добавил:       — И потом, разве у тебя не день рождения?       Яо поднял глаза на висевший над кроватью календарь и удивленно вздернул брови. В самом деле! Так скоро! А он и позабыл!       — …и у меня есть подарок, — продолжил Иван. — Отличный подарок. Прилетай, Яо. Прилетишь?       И Яо не смог сказать ему нет.       Весь перелет его съедало нетерпение и била дрожь, и перед глазами все плыло от одной только мысли о том, что он снова увидит Ивана, и каждый час томительного ожидания ощущался как четыре, а то и как целая, бесконечная вечность.       И не нужны ему были никакие подарки: лишь бы Иван был рядом!       И когда Яо наконец вышел в зал ожидания аэропорта, у него голова закружилась от охватившего душу волнения, и ноги стали ватными, и весь мир вокруг превратился в белое пятно; и, лишь разглядев в толпе высокого и широкоплечего мужчину, сумел он немного прийти в себя и сделать несколько шагов, и упасть на его руки.       Иван сжал его, стискивая, приподнимая над полом, и пылко зацеловал все его лицо, а люди вокруг оборачивались и глядели с каким-то неприятным негодованием, а им было наплевать.       И ни одна сила в мире не была достаточно сильна, чтобы разорвать их объятия.       Когда прошло около десяти минут бездвижного стояния на одном месте и в полной тишине, прерываемой лишь звуками звонких поцелуев, Иван, наконец, ожил, но не смог выдавить из себя больше одной фразы:       — Здравствуй.       И Яо показалось, что так широко он никогда в жизни не улыбался.       — Ты знаешь, до сих пор не верю, что это ты!       Иван опустил голову на его плечо и затих ненадолго. А потом выпрямился и положил ладони на щеки Яо.       — Так давай докажу.       И поцеловал его губы.       Дорогу до дома Яо не запомнил. Он занимался лишь тем, что пожирал Ивана взглядом, и тот лишь иногда сконфуженно ему улыбался, но не останавливал. Яо казалось, что он сходит с ума. Сама мысль о том, что он снова рядом с Иваном, продолжала казаться невероятной, и сердце сладко колотилось и замирало, когда сталкивались их взгляды. Яо дрожал, страдал от желания прижаться всем телом к теплому боку Ивана, поцеловать его снова, станцевать с ним — но старался сдерживаться, старался вести себя воспитанно и не мешать водителю автомобиля.       За окном показалось море — и ветреное внимание Яо уже было напрочь пришито к нему.       Море! Страх ушел, оставив вместо себя бесконечную тоску и желание как можно скорее окунуться в соленые воды, даже несмотря на то, что короткие воспоминания о попытке утопления оставались живы в голове.       К сожалению, был октябрь, и Яо был вынужден с сожалением признать, что море не было достаточно теплым, чтобы в нем можно было искупаться, а не просто пройтись по бережку, наслаждаясь ласкающим ноги прибоем. Тем не менее, день прошел весело, тепло, пылко, и к вечеру Яо был словно пьян от морского воздуха и горячих чувств, и устало упал на вдруг оказавшуюся до мельчайших деталей знакомую кровать, но заснуть не мог. Тело ломило от усталости, голова гудела от желания сна, но отключиться не выходило, и бедняга вертелся, крутился, извивался, не в состоянии найти подходящую позу. Глаза уже было не открыть, но разум никак не мог успокоиться, и даже тепло другого человека рядом не могло помочь — скорее, наоборот, препятствовало сну.       И тогда Яо вдруг услышал, как откуда-то из глубины ночной тьмы доносится песня.

In my dreams I'm dying all the time As I wake It's kaleidoscopic mind… I never meant to hurt you I never meant to lie.

      …И улыбнулся.       — Ты всегда поешь эту песню. Она тебе нравится?       — Ее текст.       — Тогда продолжай, пожалуйста. Ты очень красиво поешь!       И Иван, сжав его плечи руками, продолжил.

In my dreams I'm jealous all the time As I wake I'm going out of my mind Going out of my mind Going out of my mind

      И Яо вдруг смог спокойно заснуть.       Несколько дней незаметной лентой пролетели мимо, полные смеха, счастья, и блаженной неги, и Иван ни на минуту не оставлял его одного. Яо уже и думать забыл о том, что он здесь совсем не надолго, и что это райское времяпрепровождение должно закономерно завершиться новой разлукой, и что дома его, наверное, мягко говоря потеряли. Все было не важно, все было ерундой, и только его чувства, его любовь и его горячая страсть имели значение.       Иван, впрочем, никогда не говорил, что любит его, но такая формальность просто не могла казаться Яо значительной. Его поступки и поведение порой бывали красноречивее, чем язык, и, пусть Яо и не всегда все понимал, его влюбленное сердце заставляло де-факто воспринимать каждый жест объекта нежной привязанности за очередное выражение его собственной симпатии.       Даже то, что могло стоить Яо жизни, даже то, что казалось Яо нелепым.       …Иван максимально мило улыбнулся и погладил дремлющего Яо по волосам.       — Сегодня важный день.       Тот распахнул глаза.       Конечно! Наступил. Наступил его день рождения!       Он с загадочной улыбкой взглянул на Ивана и почувствовал, как сердце в груди забилось учащенно.       Интересно, что за подарок ему подготовили?       — Так, что мы будем делать сегодня?       — Давай после завтрака поговорим, не против?       Яо не был против.       После короткого перекуса Иван утащил его полежать на диване, обсуждая что-то отвлеченное, а после, сладко потянувшись и расправив плечи, взял Яо за руку и провел в ванную комнату.       — Яо, — постарался он начать издалека. - Яо, сегодня очень важный день для нас обоих. Мы с тобой очень сблизились за то время, что провели вместе, мы стали с тобой долями одного семени, и сейчас я могу с уверенностью сказать, что души более мне близкой, чем твоя, нет у меня в целом свете.       Яо смущенно улыбнулся и скрестил ноги, заискивающе глядя на Ивана снизу вверх и не понимая только, почему для этого милого объяснения была выбрана ванная комната.       — Так вот, Яо. Я считаю этот день достаточно важным, чтобы наконец сделать то, чего мы с тобой, поверь, оба очень давно хотели, но из-за моей… неподготовленности вынуждены были раз за разом откладывать в долгий ящик.       Яо догадывался, о чем речь, но делать предположения боялся. Иван продолжал.       — Однако, как бы невежливо это ни было, я вынужден попросить тебя кое-что сделать, чтобы все прошло хорошо. Понимаешь? Мне бы в самом деле не хотелось напрягать тебя, но у меня нет выбора. Совсем небольшие трудности, ладно?       — Ничего страшного…       — Спасибо за понимание, мой ненаглядный.       Иван обвил плечи Яо рукой, развернул его, и подвел к небольшому столику в углу, на котором гордо стояли кусок дорогого мыла, еще завернутый в пластиковую упаковку, флакон геля для душа, и небольшая спринцовка.       Яо показалось, что он никогда в жизни так сильно не краснел.       — Иван…       — Ты понимаешь? — Иван говорил тихо, стараясь своим спокойствием и доброжелательностью успокоить и Яо, передать ему свою твердую уверенность и веру в горячую любовь, пылавшую меж ними. — Понимаешь? Я, без сомнений, нахожу тебя прекрасным, но…       — Все в порядке, я понимаю.       — Правда? Что же. Волосы на твоем теле меня не пугают, и я не стану просить тебя избавиться от них. Нет, ты прекрасен. Но это то, что…       — Не заставляй себя, — чувствуя, как уши пылают, Яо отвернулся, пытаясь спрятать красное лицо и счастливую улыбку в ладонях. — Я все понимаю. Не заставляй себя говорить вслух. Спасибо.       Иван обнял его и коротко поцеловал в макушку.       — Средь райских роз ты был бы центифолией!       Яо вздрогнул.       — Слушай, но ты же говорил, что…       Иван надавил на его губы двумя пальцами, намекая, что лучше промолчать о том, о чем он думал, и Яо покорно опустил глаза, удержав свое любопытство.       — Спасибо, — Иван выглядел от чистого сердца благодарным. — Я оставляю тебя. Не нужно торопиться.       Яо выпроводил его, запер дверь, и сел на край ванны, приходя в себя. Что он мог предположить?       А разве могли ли вообще быть хоть какие-то варианты, кроме очевидного: они займутся сексом?       Когда эта мысль впервые осознанно прозвучала в его голове, он содрогнулся всем телом, не удержал улыбки и тихо сполз на пол ванны, не веря своему счастью. Наконец-то, наконец они перестанут строить из себя святых и непорочных, и просто как следует…       Яо стало стыдно от собственных мыслей, стыдно настолько, что он ощутимо покраснел, и постарался перестать думать, поднялся на еще не слишком послушные ноги, и разделся; а сердце его продолжало трепетать при одном только взгляде на свое отражение в высоком зеркале, и в мозгу была лишь одна мысль: «сегодня».       Сегодня переменится все.       Он не старался придать своим действиям ни нарочитой неспешности, ни, наоборот, торопливости, стремясь всему уделить равное внимание и ко всему отнестись тщательно, и еще долго всматривался в свое лицо, стоя у зеркала, уже совершенно на все и ко всему готовый, но не способный перестать придирчиво пялиться на самого себя, выискивая мельчайшие недостатки.       Достоин ли он, заслужил ли он, нормально ли это?       Не назовут ли его преступником, укравшим гения у человечества?       Он повел плечами, будто в горячей и влажной ванной вдруг стало как на Аляске холодно, и вышел в коридор.       Иван ждал в гостиной, сидя у телевизора, закинув ногу на ногу, подперев голову рукой. Яо он заметил не сразу — тот подошел слишком тихо, а после степенно поднялся и одарил его мягкой улыбкой.       — Здравствуй.       Яо приветствие показалось неуместным, но он только улыбнулся.       Тогда Иван запустил руку в карман брюк и вытащил небольшой серебристый ключ с серо-зеленым узором, не то вырезанным каким-то умельцем, не то искусно нарисованным; и протянул его Яо.       Тот глядел насторожено.       — Чего это?       — Ключ.       — Да я вижу, что не зонтик, даешь ты мне его зачем?       Иван, оценив шутку про зонт, рассмеялся и осторожно вложил ключик в ладонь Вана.       — Я хочу ввести тебя в одну комнату. Хочу показать тебе что-то очень важное. Что-то, что никто до тебя не видел.       Яо это льстило, и все равно было жутко.       — Это…       — Моя душа, что отдаю я на твой суд.       Яо взял ключ — понял, что узоры были все же нарисованы - и, ведомый сильной рукой Ивана, куда-то пошел.       Та дверь, у которой они остановились, никогда особенно не привлекала внимание. Такая же, как и все остальные в коридоре, ну, разве что чуть менее часто используемая, о чем свидетельствовало ее практически идеальное состояние, она была, в общем-то, последней дверью в доме, за которой Яо ожидал увидеть что-то знаменательное.       Но по Ивану было хорошо видно, что он не шутил.       — Открывай.       Яо неуверенным движением вставил ключ в замочную скважину и повернул. Замок щелкнул, дверь открылась, но в комнате была непроглядная тьма.       Яо сделал шаг.       Видно не было решительно ничего. Пахло сыростью и пылью, из глубины тянуло неприятным холодком, и Яо поежился, и обернулся, но почти весь дверной проем занимала фигура Ивана, и коридора не было видно, и свет из него не поступал, и лица хозяина было так же не разглядеть.       Они помолчали.       — …страшно?       Яо активно закивал, надеясь, что все окажется просто шуткой, что Иван сейчас включит свет, а комната окажется пустой или, наоборот, полной праздничных сюрпризов, или еще что-то в этом роде; но, как ни пытался он себя убедить — верилось с трудом.       Мужчина сделал легкий жест рукой, и, болезненно сверкнув, зажглись лампы под потолком.       Яо резко обернулся, и у него гора упала с плеч. Картины! В комнате висят картины! Ну конечно, картины! Душа Ивана, его секрет, что-то, что он откроет только Яо! Картины…       Он осмелел, улыбнулся художнику и тихонько ступил в комнату. Всего было шесть или семь полотен, но зато они были грандиозными, большими, яркими; приблизившись к одной, он скользнул взглядом по изображению сверху вниз: летнее ярко-голубое небо с парой белых облачков, желтоватая беседка, хорошенькая девушка, опустившая голову на скамью, наряженная в белое платье, и ее живот…       Яо затошнило.       На картине был… труп! Без сомнения, труп! Ее живот был вспорот, вывалившись, на ниточке свисал какой-то орган, ее кожа была бела; и мухи сидели на ране, копаясь в ней, и день был просто райски погожий и солнечный, и чистая беседка была увита розами, но посреди всего этого великолепия лежала совершенно мертвая…       Яо попытался отбежать и наткнулся спиной на Ивана.       — Красивая? Прискорбный случай. Неудачный подпольный аборт. Это моя первая работа, дорогой, не смотри на нее долго, она не слишком удачная. Я одолжил труп у своего знакомого, работающего в морге, и мне было запрещено переодевать ее. И я не смог найти способ отогнать мух… В общем, забудь. Идем дальше.       Яо больше всего на свете хотел развернуться и убежать, но Иван с силой схватил его за плечи и практически дотащил до до следующего полотна.       Мужчина. Мужчина сидел в кресле, задумчиво склонив голову к плечу, положив руки на раскрытую книгу, наряженный в дорогую одежду, и на фоне было красивое окно с видом на какой-то замок, и свеча горела на столе, да только лицо мужчины ничего не выражало — можно было всерьез сказать, что на нем не было лица.       Только мясная каша.       — Господи…       — Когда труп таким безумным образом уродуют — это отвратительно. Он разбился, упав с высоты вниз головой. Каша из мяса и костей, разлитый мозг… Но я в то время хватался за любую модель, и когда мне удалось найти бюро похоронных услуг, согласившееся предоставить мне несчастного на пару ночей и давшее свое разрешение на облачение его в костюм — разве мог я отказаться? Взгляни: разве его поза не как у живого? А между тем он прекраснее любого из нас, и каждого утонченнее: он мертв!       — Иван…       Следующая картина, по словам автора, была более совершенна. Женщина средних лет лежала на диване, подперев голову рукой, прикрыв глаза, дремля; и лишь хорошенько приглядевшись Яо заметил, что ее тело опирается на тонкие палочки, и лишь благодаря ему держит она позу.       — Тереза. Прекрасная Тереза! Я писал бы ее еще долго, но тело начало распухать. Ужасно! Но, взгляни…       Не выпуская руки Яо, чтобы тот не вздумал убежать, Иван подошел к картине и широким жестом очертил фигуру женщины.       — Взгляни, Яо, ты видишь? Видишь, как она прекрасна?! В ее жестах нет жеманности, нет излишней нервозности, стервозности; взгляни, как спокойна она, как нежны и гладки ее очертания, как совершенны ее фигура и стан; посмотри, Яо, ее волосы не торчат, а лежат, как надо, ее руки так нежно пухлы, а цвет ее лица! Да разве ли бывает кожа белоснежнее и мягче? Еще когда я клал ее, прекрасную Терезу, на диван, я чувствовал, как кровь во мне кипит от одного лишь прикосновения…       — Иван!!!       Иван обескураженно взглянул на Яо, нахмурился, улыбнулся, и ужасающая экскурсия продолжилась.       Трупы были повсюду.       Большинство было изуродовано: совсем сухая мумия, улыбавшаяся, держа в руках белоснежную скрипку; юноша четырнадцати лет, красиво сложивший превращенные в фарш руки на узких коленях, статный мужчина с сединой в черных волосах, будто на минуту опустившийся в кресло, чтобы выпить кофе… С определенного момента Иван начал подвешивать их за тонкие мягкие нити — они почти не были видны на картинах, и позы трупов стали куда более «живыми»; и о каждой из своих мертвых моделей художник отзывался с искренним восторгом, показывая Яо, что именно его восхищает: как красиво блестят мертвые, мутные глаза, как изысканно замерли бескровные губы, как расслабленно лежат холодные плечи, и всегда как гладка их кожа, еще не тронутая трупными пятнами, как послушны их волосы, как изысканны жесты; а вот эта женщина так красиво изогнула руку, а вот этот господин так мудро смотрит слепыми очами, а этот мальчик, гляди, как трепетно и нежно держит скрипку — будь он живым, он не смог бы придать своим рукам так много трепета и красоты…       — Понимаешь, — всплеснул руками Иван. — Когда бы живые могли быть так же прекрасными — я восхищался бы живыми! Когда могла бы живая кожа быть такой белоснежной, когда могли бы живые глаза глядеть так ясно, когда бы живые тела…       Яо поднял на него полные ужаса и слез глаза.       — Иван…       — Ох, да, самое главное!       Он повел его к одной из стен: от пола до потолка была она пуста, и лишь по самому краю шла богатая рама, в которую не был вдет холст; Яо взглянул на Ивана с ужасом, и страшное осознание поселилось в душе.       Иван широко улыбался.       — Догадался? Ну конечно же ты догадался, прекраснейший! На это место я повешу самую великую из своих картин… Самую удивительную, самую невероятную, непревзойденную; королеву среди всего, что когда-либо создавал человек! Сюда я повешу…       Яо замотал головой, не желая этого слышать, мечтая лишь развернуться и убежать.       — Тебя!       Он хотел броситься к двери, но Иван поймал его за пояс, наивно смеясь.       — Не убегай, не убегай, постой. Я ведь еще не показал тебе подарок! Прекрасный подарок… Он смягчит твое сердце, я уверен! Постой здесь…       Иван бегло, жадно поцеловал губы Яо, оглушив его своей внезапной страстью, и отошел в сторонку, а Ван, в полной растерянности, остался стоять, и хотя разум говорил ему, что нужно воспользоваться этим моментом и броситься бежать, но поцелуй настолько сбил его с толку, но улыбка и восторженность Ивана настолько были ему приятны, а голова так стойко пропиталась воспоминаниями о доброте и ласке этого человека, что Яо продолжал стоять.       Иван вскоре появился, неся в руках что-то круглое, завернутое в цветастую подарочную бумагу, и опустился перед Яо на колени, протягивая предмет ему.       — Прими!       Яо трясущимися руками взял подарок, но не смог на ощупь понять, что это.       — Что?..       — Не спрашивай, — Иван, не вставая с колен, с интересом на него глядел. — Открой!       Яо, покорно повинуясь, осторожно развернул бумагу, и вздрогнул, увидев переплетавшиеся темные ветки и зеленые листья, среди которых красиво расцветали светло-розовые цветы.       Это был венок.       — Это…       — Примерь, милый.       Яо попытался взять его, но руку обожгло.       — Больно!       — Больно? Волчье лыко. Ты ведь помнишь? Я уже говорил. Прекрасное розовое волчье лыко, и ты видишь его, и восхищаешься им, и знаешь, что оно обожжет пальцы, но желание обладать им оказывается настолько сильно, что ты хватаешь его, срываешь его, уносишь с собой, и чувствуешь боль, но какая же она ерунда — эта боль! Держать тебя в руках, слышать твой аромат, вкушать ягоды — это удовольствие, ради которого я готов пренебречь даже самыми безумными муками ада, и разве будет в мире хотя бы один человек счастливее меня, если только ты позволишь мне увидеть красоту свою? Надень его.       Страх обратился в ярость.       — Надеть? Оно жжется, Иван! Оно делает мне больно! Надеть? Ни за что!       Горя от ярости, Яо со всей силы швырнул венок на пол, прямо у ног Ивана, и несколько веточек печально хрустнули.       Иван взглянул сначала на подарок, а затем на именинника.       — За что ты так со мной?..       На его глазах появились слезы, он встал, и стянул с руки перчатку — и лишь в этот момент Яо вдруг осознал, что с самого начала этого приезда Иван все время скрывает руки.       Кожа пальцев была покрыта ожогами и язвами, будто Иван не одну ночь это самое лыко руками толок.       — Видишь?.. Я сделал его сам, сделал для тебя! Своими руками! Этими руками... Сидел ночами и плел, и плел, и думал о тебе, о том, какой ты восхитительно-сладкий… Все для тебя, Яо...       Сердце Яо дрогнуло, и он, наклонившись, поднял венок, осторожно держа за бумагу.       — Иван… Хорошо, я надену! Не плачь... Вот, гляди.       Убрав остатки обертки, Яо, стиснув зубы, водрузил венок на свою голову, и постарался улыбнуться.       Иван выглядел безумно счастливым.       — Прекрасно! Это прекрасно, Яо! Прекрасно, моя Киносура! Восхитительно, мой херувим! Ничего прекраснее в своей жизни не видывал!       Он схватил Яо за руки и закружил по комнате, прижал к себе, с ангельской нежностью поцеловал и снова отпустил, рассматривая и любуясь. Яо поправил венок рукой.       — Иван… Можно я сниму?.. Жжется.       Иван словно вспомнил о чем-то.       — Жжется… Конечно, Яо! Прости, вылетело из головы! Сейчас, сейчас перестанет!       И в этот момент в его руке появился нож.