Волчье лыко

      — Понимаешь, если использовать яд, то тебя вырвет, — Иван медленно наступал. — И смыть потом с твоего тела рвоту будет непросто, и лицо твое сохранит печать отвращения к самому себе. Поэтому я выбираю нож: я долго изучал анатомию человека, множество книг перечитал, и бесчисленное количество раз видел я вскрытые тела, чтобы знать, куда ударить, чтоб смерть наступила как можно быстрее и безболезненнее. Всего один удар, Яо — и ты будешь как никогда прекрасен!       Яо пятился.       — Я против! Я не хочу умирать! Оставь меня в покое!       Иван казался огорченным.       — Но ты же видел! Видел, как они прекрасны! Как они нежны и ладны… Разве не хочешь ты стать таким же?! Вспомни, как красиво и грациозно лежат их руки, как сияют их глаза, а ты… Ты будешь в десятки, в сотни раз прекраснее! Ярче солнца ты будешь! Твои прелестные губы будут разомкнуты, твои карие глаза раскрыты, твои бедра чисты — ты будешь прекраснее ангела с иконы, ты будешь величественнее императора; твое бледное тело будет утопать в бархате, твои волосы рассыпятся по мягким плечам твоим, на чистом лице твоем будет покой, безмятежность, чистота, и нескончаемое очарование! Ах, Яо, портрет твой сведет с ума любого, строжайшего из скептиков! Ты никогда не был так хорош при жизни, каким станешь, когда я тебя убью!       У Яо голова закружилась не то от ужаса, не то от злосчастного венка из волчьего лыка, что все еще был на него надет, и из всего монолога Ивана расслышал он одно лишь «я тебя убью».       Под ноги подвернулась скамейка — она стояла у стены, и с нее было удобно рассматривать картины; дивясь своей силе, неизвестно откуда взявшейся в его руках, Яо схватил ее, поднял, и швырнул под ноги Ивана, отчего тот запнулся и упал.       Яо удалось выиграть немного времени.       — Яо! Яо, постой!       Несчастный бросился бежать — к счастью, дверь была открыта; выбежал в коридор и хотел кинуться к выходу из квартиры, но услышал, как Иван встает на ноги и неумолимо приближается к нему; понял, что не добежит даже до гостиной — и тогда в голове возникло воспоминание о широком окне мастерской, которая была в соседнем же помещении — он бросился туда, не разбирая дороги, захлопнул дверь за собой, и с отчаянием не увидел в замочной скважине ключа — и трясущимися руками принялся пододвигать к двери все, что мог передвинуть.       В руках блеснул маленький ключ с зеленым узором, и Яо обматерил себя последними словами: он ведь мог запереть этого маньяка в комнате с картинами, но забыл, что ключ все еще у него, остолоп, безмозглый, придурок!..       Иван приблизился к двери.       — Яо? Яо, прошу тебя, открой! Яо, драгоценный, Яо, жемчужный мой, сокровище мое, пусти меня!       Дверь содрогнулась от мощного удара, и Яо понял: даже несмотря на баррикаду, долго ограждать его от Ивана она не сможет.       Окно!       Он бросился к нему, лихорадочно соображая, чем можно его разбить, чтобы не осыпать самого себя острыми осколками стекла, и тут вдруг краем глаза рассмотрел стол.       И его вырвало.       Над столом, распечатанное на крупном листе, висело его фото: вернее, не совсем его. Запечатлено было его лицо: синее, опухшее, выпачканное в песке, и на фоне тоже был песок; и это лицо было настолько отвратительно, настолько противны были его распахнутая пасть и переполненные водой щеки, настолько ужасно смотрелся его слегка выпавший изо рта язык и опухшие, сжатые веки, что от одного только повторного взгляда Яо снова затошнило.       И он не мог поверить, что в самом деле глядит на свое лицо.       А ведь это все же был он, он, едва не утонувший; он, вытащенный на пляж спасителем Иваном, он, изуродованный водой; и этот вид Иван запечатлел!       В голове появилась мысль: уж не затеял ли он всю эту историю с утоплением только ради этого фото?..       Почти обезумев от ужаса, Яо ринулся к столу.       Фотографий было множество: здесь он спал, открыв рот, и слюна бежала по его подбородку; здесь сосредоточенно ел, набив щеки, а вот тут — рассматривал статуи русалок в саду; но на большинстве изображений он был запечатлен спящим, в самых разных позах и самых разных ракурсах, от многих из которых щеки сами собою пунцовели — для не заинтересованного в сексе человека, Иван слишком большое внимание уделял его половому органу.       Где-то он был одет, а где-то — обнажен, и, вспоминая, что после того безумного танца никогда не расхаживал по этому дому нагим, Яо сделал вывод, что Иван сам раздевал его, и иногда сам ставил в нужные ему позы.       Зачем?.. Яо мог лишь догадываться, да и не был уверен, что стоит пытаться понять безумца.       Мысль была лишь одна: бежать! Скорее же!       Он подбежал к окну, попытался найти ручку и открыть — но не нашел, отбежал, чтобы выбить стекло собой, наплевав на безопасность и то, что квартира была на четвертом этаже, — и в этот момент дверь позади него с треском распахнулась.       — Яо!       Тот хотел все же броситься вперед, умереть от падения - но не даться в руки сумасшедшему, успел сделать несколько шагов — но поскользнулся на собственной рвоте и растянулся на полу.       Иван подбежал к нему и попытался поднять.       — Господи, твои зубы! Зубы целы? Дай погляжу, — он бесцеремонно отогнул губу и изучил состояние его челюсти. — Слава богу!.. Но вы весь испачкались. Прошу вас, умойтесь, и…       — Пошел на хрен! Отпусти мня! — завопил Яо, отбиваясь от него, пытаясь вырваться из рук, с остервенением собаки кусаясь и пинаясь.       Иван побелел.       — Что вы делаете? Отвечайте, Яо, что вы делаете? Мне казалось, мы поняли друг друга, мне казалось, мы как никто близки…       — Иди ты в задницу! Отстань от меня! Я не дам тебе себя убить!       — Яо, послушайте…       — Нихрена не желаю слушать, видеть тебя не хочу! Отвали, сукин ты сын!       — Услышьте же меня, господи, услышьте же безумца! Я не принесу вам боли! Я не наврежу! Я восхищаюсь вами, вы мне как собственное сердце дороги; Яо, вы — журавль в небесах, к которому тяну я руки, Яо, вы серебро, заключенное в черный камень, ах, Яо, вы ангел, скинутый завистниками с небес! Вы самое прекрасное, доброе и разумное существо из всех, кого я знаю, вы нежны и желанны, словно золотая лилия, вы ядовиты, как плющ; в райском саду вы бы были прекраснейшим из небесных цветков, в короне короля — ярчайшим рубином...       — Замолчи! Не желаю ничего слышать! Ты не заговоришь мне зубы снова, только не снова! Ты просто маньяк, маньяк, убийца, лжец! Сумасшедший, двинутый, да по тебе психушка плачет! Я тебя не прощу! Я не дамся тебе! Отвали от меня, отвали…       Иван поднялся на ноги и неопределенно махнул руками.       — Ах, я несчастный! Моя муза, мое счастье, величайшее из моих сокровищ отвергает меня! Что теперь делать мне? Куда идти? Куда податься, чтобы залечить раны своей души, появится ли однажды на моем пути еще одно существо, настолько же прекрасное, великолепное и нежное, как вы? Взглянет ли кто-нибудь на меня, седого, изнуренного, исхудавшего отшельника, услышит ли кто-нибудь историю моей гибели? Взглянет ли человек на жалкого бродяжку, каким буду я, подаст ли мне горстку мелочи? Вы убиваете меня, Яо. Сидя здесь, на полу, вы хладнокровно отбираете мою жизнь. Раскаленными щипцами вы выдираете мне сердце, сажаете меня во чрево железного быка, и своими тонкими пальцами разжигаете огонь; я искусный мастер, которого ослепляете вы, я кастрат, которого осыпаете вы женщинами, я сын Авраама, которого вы, сияющий, приказываете убить родному отцу! Что я?! Камень под носком вашим, перо в подушке под головой, жалкая песчинка в воздухе вокруг вас, и вы, как ангел господний, презираете меня; а все, чем заслужил я ненависть вашу, это восхищение мое! Это восторженность моя, это вера в доброту и нежность вашу, это надежда на то, что вы покажете мне свою красоту и одарите возможностью на века…       Он закрыл лицо руками и по-настоящему зарыдал.       Яо, конечно, понимал, что верить Ивану нельзя, и что нужно использовать возможность и бежать, понимал, что слова художника насквозь пропитаны ложью; но Иван рыдал так горестно и жалобно, как не мог рыдать мужчина, но сердце, глубоко любящее, так сильно сжималось в груди, а все, что было вокруг, казалось настолько глупым, что Яо смягчился. И что же это за маньяк, который рыдает, стоя перед жертвой, что за убийца, осыпающий такими теплыми, искренними признаниями?       — Иван…       — Иван! Да, Иван! Вот оно, вот оно — имя несчастного, отверженного, покинутого; имя человека, чью судьбу разрушаете вы, имя птицы, что приказываете вы заколоть ради каприза; Иван! Брагинский! Бездарнейший из творцов, несчастнейший из бедняг! Жалкий, мерзкий, насекомое, аксолотль с торчащими жабрами! Я рыдаю перед вами, и не могу удержать слез, я рыдаю — ах, небеса, как я жалок! Вы не подойдете, вы не облобызаете, нет, я отвратительный — ведь я зарыдал! А ведь мужчине… Но Яо! Но Яо, мог ли я не рыдать?! Вы, душа моя, сердце мое, идол мой, кумир — вы оттолкнули меня! Вы взглянули на меня со злом! Вы отдали меня на эшафот! Вы, Яо, вы — а я вами так восхищался! А я был готов на все ради вас! А я дышал вами, да, вы и воздухом моим были! Всем, в чем нуждался я, были вы!.. А что теперь? Вы оттолкнули камень со своего пути, вы скинули сухой лист со своего плеча — а ведь он упал лишь для того, чтобы хоть раз коснуться вас! Вы, Яо, вы... Ах, я рыдаю, я не могу перестать рыдать!       Он едва мог говорить, весь дрожал, и даже трясся, заламывая руки, и выглядел настолько слабым и жалким, что перестал казаться Яо угрозой для жизни, что юноша напрочь позабыл, что мгновение назад этот человек нападал на него с ножом — и о всех жутких картинах тоже, и, встав на ноги, Яо подошел к Ивану и нежно его обнял.       — Иван…       — Ах… Ах, вы! Вы обняли меня! Что это, насмешка? Издевка? Попытка облить кипящим маслом раны мои? Жестокий! Бессердечный! Как можете вы? Как смеете играть с моими чувствами и пользоваться моей к вам привязанностью?! Отпустите! Отпустите, ваше тепло жжет, обжигает! Я горю!       Яо закрыл глаза.       — Я вас не отвергаю… я тебя не отвергаю.       Иван вдруг, словно блаженный, расплылся в счастливой улыбке.       — Скажи это снова!       — Я тебя не отвергаю!       — Ах, Яо!       Иван ловко обнял его дрожащими руками, прижал к себе, заглянул в глаза; Яо утер ему горькие слезы с щек, улыбнулся, обнимая за шею и прижимаясь еще крепче, и Брагинский нежно, трепетно поцеловал его губы, так, как не целовал, кажется, никого и никогда, и воткнул в живот нож.       Яо взвыл, отринул, с ужасом уставился на нож в руках Ивана и на то, как по его лезвию побежала кровь.       — Иван!       — Ах, что такое, ты жив? Господи, да я промазал! Дева Мария, промазал! Не бойся Яо, я сейчас… Еще один удар!       Он сделал шаг по направлению к нему — Яо сделал два назад.       — Яо. Не беги! Прекрасный, не беги! Поверь же мне наконец!       Яо зажимал рану рукой.       — Я не оставлю тебя! Я буду восхищаться тобой и после того, как создам картину! Я… Я навсегда брошу писать! Клянусь, ни одного полотна после тебя не напишу, разнорабочим на стройку пойду! Переломаю себе руки, пальцы... Отрежу пальцы! Обещаю, ни за какие деньги не напишу ни одной картины!       Яо отвернулся, а Иван крепче сжал нож.       — Яо! Яо, послушай! Услышь меня, пойми меня! Губы твои целовать буду! Каждый день целовать, пока в прах не рассыплешься… В постель свою класть тебя буду, рядом с собой, Яо! Ласкать тебя... обнимать… Согревать твое навечно холодное тело… Только на тебя смотреть! Ты... Ты мертвым принцем будешь, а я твоим верным псом, ты идолом будешь, а я жрецом твоим!..       Он зажмурился — но страшная картинка не пропала, но боль в животе не прошла.       — Яо… Яо... Послушай. Я... Любовью с тобой займусь, Яо! Приласкаю тебя, сделаю все, о чем мечтал ты, меж ног твоих… Только позволь еще один удар, Яо, и будет все, чего желаешь! Все, чего только хочешь!       Это было слишком даже после всего, что уже случилось. Займется любовью с его трупом! Отличная перспектива!       Тошнит.       Яо попятился, потерял равновесие, упал на спину, затрясся; Иван стоял над ним, словно надгробный крест.       — Замри, замри, чтобы не промахнулся я снова… Я не хочу приносить тебе больше боли, Яо! Я… я... руки твои целовать буду, и еще теплые, и остывшие, и распухшие, я расчесывать тебя буду, и вдыхать запах волос твоих, прекрасных, я… Я уйду вслед за тобой, родной, в тот же миг, когда закончу картину — этим же ножом, с твоей на нем кровью, вскрою я грудь и живот себе! Молю, Яо, молю, позволь! Позволь мне сделать тебя прекрасным!       Яо ничего не хотел слышать, его трясло; он отползал, беспорядочно суча ногами, растрачивая драгоценные силы на ерунду, и пытался кричать, но удавалось лишь тихо шептать что-то невнятное, но он упорно продолжал биться, а Иван все наступал, увещевая, умоляя успокоиться и замереть, рассыпаясь в самых красноречивых словах и обещаниях, и Яо махнул рукой и дернул ногой, пытаясь пнуть Ивана, и вдруг совершенно случайно почувствовал, как наткнулась стопа на что-то твердое, и с тихим шорохом это что-то откатилось в сторону, и, разлепив глаза, увидел Яо книгу, заменявшую ножку книжному шкафу, что лежала теперь под жутким столом, слишком далеко от того места, где должна была быть.       — Мы можем быть прекрас…       Но договорить Иван не успел: вообще все, что он успел сделать в этой жизни, это поднять глаза, прежде, чем груз многих поколений безмолвно упал на него.