Мой немец

Я и забыл, каким изнуряюще жарким может быть лето. Середина июня, а градусник уже перевалил за отметку плюс тридцать. На небе ни облачка. Жара и духота была, как в пустыне. Мне даже казалось, что из земли выходит пар. Несмотря на эти погодные условия, мы с Владом трудились в поте лица на заднем дворе. С утра после завтрака мы отправились в лес и как настоящие лесорубы спилили дерево и потащили его домой. Там поделив его на небольшие бруски, я начал разрубать его топором, для удобства и вместимости. Влад в это время складывал дрова под навес около бани. На мне была морская тельняшка, которая от пота прилипла к телу. На голову я надел позаимствованную панамку и так как другого головного убора, кроме зимней шапки у нас не было, на голову Владу мы повязали платок. Смотрелось это забавно, если смотреть только на лицо с платком на голове, то можно было бы принять Влада за девчонку. Перетаскав все дрова, что я нарубил, парень немного отпил из кувшина, который мы предусмотрительно захватили с собой. Присев на крыльцо бани, парень смотрел, как я умело управляясь с топором, легко разрубаю бруски дерева. Остановившись, я устало вздохнул и тыльной стороной ладони вытер со лба стекающий по лицу пот. Опустив руку, я посмотрел на Влада, который не отрывал от меня своего взгляда. С каких пор такое меня не удивляет и даже не беспокоит? Его взгляд обжигал не хуже палящего солнца, я чувствовал, как он обводит взглядом руки, грудь, живот. Наконец он посмотрел мне в глаза и, натолкнувшись на мой внимательный взгляд, поспешно отвёл свой, но спустя секунду вновь посмотрел на меня. Десять секунд мы неотрывно следили друг за другом, и я первым отвёл взгляд, вновь беря в руки топор и принимаясь за работу. Со мной творилось что-то не ясное, я перестал изображать из себя героя и самого твёрдого в характере человека. Я стал сам себе напоминать юнца, у которого в крови не хватает стали, который не видел того, что видел я на войне. Я действительно забыл всё то, что случилось до ранения в ногу. Эти воспоминания будто затянуло пленкой, и видел теперь я их не ясно и без деталей. Будто это всё происходило во сне и не со мной. Хотя… Как можно забыть пушечный залп, звук пролетающих над головой пуль и крики погибающих и раненых? Я потряс головой и воткнул топор в один из не рубленых брусков, после чего скрывшись от солнца под навесом, взял кувшин с водой и отпил немного. Влад сновал туда-сюда, разнося дрова, и выглядел уставшим. Пусть мы и проработали всего час и сделали только половину этой работы, но устали так, будто уже двенадцать часов находимся под палящим солнцем и напрягаем мышцы. Плюс ко всему сегодня мы ещё и баню собирались затопить. Вечером, когда солнце практически село. Мы, взяв банные принадлежности, отправились мыться. В баню, Влад зашёл первым, потому что я долго возился с одеждой. Когда я вошёл спустя минуту, я не ожидал увидеть стоящего на коленях задом ко мне и прогнувшегося в спине парня, который что-то искал на полу. Темные, слабо волосатые ноги парня, были напряжены, как и ягодицы, разъехавшиеся от такой позы в разные стороны. Пусть у него ниже дырочки и висели вполне мужские яйца с членом, мне показался этот вид соблазнительным. Парень разогнулся и поднялся с деревянного пола с мылом в руках, которое, по-видимому, он и искал. Обернувшись, он посмотрел на меня и мгновенно вспыхнул. Похоже, в моём взгляде было что-то такое, что заставило парня смутиться пуще прежнего, но дело было не только во взгляде, влечение, которое я почувствовал глядя на белые ягодицы парня, отразилось на моём члене. Он проснулся и немного приподнялся, что сильно отличалось от его обычного состояния. В отличие от парня я сделал вид, будто ничего не заметил, поэтому взяв ковшик, плеснул на камни воды. После того случая, когда он лежал и болел, я придумал систему по которой нам нужно находиться в бане. Пока я лежу и отмокаю, парень моется, выходит в предбанник немного отдыхает, после чего заходит обратно и парит меня в течение десяти минут, а дальше я остаюсь один и занимаюсь, чем пожелаю. Так в принципе всё и произошло. Я лежал и чувствовал, как Влад теперь уже умело и правильно парит меня веником. Повернув голову в его сторону, я заметил, что парень тоже устал от воздержания. Никогда не думал, что буду вот так вот смотреть на чей-то пенис (кроме своего собственного, разумеется). Не то, чтобы он вызывал во мне такие же чувства, как и женская грудь, но и отвращения тоже не было. То ли это от того, что то же самое висит и у меня между ног, то ли от того, что это принадлежит Владу. Спустя десять минут, которые парень выделял для меня, он ополоснулся, стоя ко мне спиной, и быстренько прошмыгнул наружу. Сравнивать его с женщиной бесполезно. Да, и глупо. И зачем, собственно говоря? Мылся я как обычно долго и тщательно. Мне хотелось побыть в этом душном, пропахшем деревом помещение чуть дольше, чем обычно. Может быть это жажда побыть в одиночестве, хотя рядом с парнем я не чувствую себя напряжённо и неестественно, наоборот его безмолвное присутствие успокаивает меня. Несмотря на все обстоятельства, при которых мы оказались здесь, я рад, что он вместе со мной. Пусть я этого никогда не скажу ему вслух, но себе, сидя в бане в одиночестве, признаться можно. Мне хорошо рядом с ним. На следующий день, с утра, стоя перед зеркалом и кисточкой нанося пену на проросшую за ночь щетину, я размышлял над тем, как продвинуть и ускорить наши уроки по изучению русского языка. За окном хлестал дождь, поэтому работать на улице мы точно не будем, а значит, сегодняшний день можно посвятить обучению. Я положил кисть на столик и, взяв бритву, нечаянно столкнул кисть, которая, упав, закатилась под стоявший рядом с дверью комод. Положив бритву обратно я, с трудом опустившись на колени, потянулся за кистью, замечая, что задняя ножка этого деревянного сооружения подперта книгой. Взяв кисть, я поднялся с пола и продолжил делать дело, которое было прервано из-за моей неосторожности. Сбрив всю отросшую растительность с лица, я бросил взгляд на комод и, не поленившись, сходил на веранду за несколькими небольшими щепками, чтобы заменить ими книгу. Найдя наиболее подходящую, я приподнял комод и, вытащив из-под него книгу и подсунув щепку, опустил его обратно. Разогнувшись, я держал в руках потрёпанную книгу, с продавленной от ножки серединой и протёртой обложкой. Она имела поношенный и обшарпанный вид и была почти выцветшего зелёного цвета, а на обложке аккуратными черными буквами красовалось имя автора (Алексей Константинович Толстой). Открыв, я её пролистал и наткнулся на одно из стихотворений, название, которого, меня привлекло (Благоразумие). Дочитав произведение, я хмыкнул. Это была сатира, которую я терпеть не мог. В этот самый момент вошёл Влад, который до этого на кухне пытался разжечь намокшие бруски. Мы вчера забыли их занести в дом, поэтому и поплатились за такое безрассудство. - Разжёг? – спросил я, захлопывая книгу. - Да, - кивнул он и перевёл взгляд с моего лица на сборник стихотворений. Заметив его взгляд, я протянул парню источник знаний и прошёл к шкафу, чтобы одеться. Книг в деревне было катастрофически мало. Несмотря на то, что большинство народа имело образование, люди в деревнях оставались не такими уж и образованными, и все то, что имелось у них и пахло приятным запахом типографии, сжигалось, как дрова. Как только я закончил одеваться и обернулся, то увидел как парень, нахмурившись, смотрит в книгу. Я ведь ему не показывал буквы и не говорил, как правильно нужно читать, вот и стоит ему теперь это продемонстрировать. Хоть я и не люблю сатиру, но тут книжонка оказалась кстати. Позавтракав, мы разместились на веранде. Во-первых, там было не душно, и приятный запах дождя меня успокаивал. А, во-вторых, это было единственное место, где стоял диван, на котором можно было удобно разместиться нам обоим. Рядом с собой мы поставили зажженную керосиновую лампу, и подсев друг к другу поближе я начал объяснять. Прежде всего, я заставил его запомнить алфавит, показав каждую букву. После чего сказал, что пишутся в русском языке слова точно так же, как и слышатся. Он пересел на пол возле меня и, поднеся книгу поближе к искусственному источнику света, который стоял на низеньком столе, принялся читать. Изредка я исправлял его, но в основном он читал правильно, пусть и с акцентом. Оглядев лицо, в котором отражались тусклые языки пламени, я подумал, что Влад довольно красив. Его темные волосы отрасли достаточно, чтобы можно было, покачав головой, заставить их колыхаться. Голубые глаза бегали по строчкам, с удовольствием, читая русские стихотворения. - Ты молодец, - слегка улыбнувшись, произнёс я. - Спасибо, - засияв, пролепетал парень. - Без ума могу любить я, но любить, конечно, с толком… - продолжил читать Влад. Бывает такое чувство, когда хочешь чего-то очень сильно, но при этом безумно этого боишься. Даже не боишься, а просто не можешь принять и понять, что это именно то, чего ты так хотел. Если бы Влад был девушкой, я бы понял моё пристальное внимание, моё вожделение и моё поведение. Я бы понял, что влюбился в неё. Но он не девушка, соответствия с любовью провести я не могу. У меня просто не получается. Не укладывается в голове. Но пол Влада не самое главное, а может наоборот одна из важнейших причин. Я просто не могу себя понять. И вообще, что я хочу сделать, признав его? Завести отношения? Отношения между мужчиной и мужчиной. Я потёр лоб и тяжело вздохнул. Похоже, парень принял этот вздох на свой счёт, поэтому спросил: - Плохо? - Чего? - Я плохо читаю? - Нет, нормально. Я просто задумался. - О чём? - Почему ты спрашиваешь? - Это ведь не первый раз. - Ты прав. - О чём? – вновь спросил парень. - О нас, - не видя смысла во лжи, произнёс я просто. - О нас? – вспыхнув, переспросил он. Даже при таком тусклом свете, я мог видеть, как на его загоревшей коже проступает румянец. - Что ты думаешь о наших отношениях? - Отношениях? – не зная, значения слова спросил он, понимая, что портит весь настрой. - Что ты думаешь о нас? – задал тот же вопрос, только другими словами я. - Эмм, - протянул он и отвёл взгляд. Дело было даже не в смущении, а просто в том, что между нами огромная пропасть, пусть мы и сократили расстояние, но эта площадь вокруг каждого из нас из воспоминаний, ценностей и понятий, была слишком широка, чтобы мы смогли приблизиться друг к другу. - Кто мне друг, тот друг мне вечно, все родные сердцу близки… - вычитав строчки из того самого сатирического стихотворения, парень поднял взгляд на меня. - Я тебе друг? – спросил я, решив, что значение этих слов не полностью доходит до Влада. - Родной. Я считаю тебя родным. Голубые глаза смотрели на меня пристально и будто хотели в них увидеть ответ на незаданный вопрос. У каждого из нас были незаданные вопросы, на которые так хотелось знать ответ, а решиться произнести что-либо вслух, не было сил и воли. Я протянул руку, а парень схватился за неё в ответ, потянув не сопротивляющегося Влада на себя, я заставил его разместиться рядом с собой. Не знаю, зачем я это сделал. Может быть, грохотавший гром и шум ливня, заглушали голос разума? Или может интимная обстановка с тусклым светом и игравшими тенями на стенах, послужила причиной такого поведения. А может быть, всё дело в том, что я хотел этого и, наконец, смог сам себе признаться, пусть не разглашая этого в мыслях, но на уровне подсознания смог ответить на собственный незаданный вопрос. Продолжая держать парня за руку и переводить взгляд с одного глаза на другой, которые точно так же, как и мои метались, в надежде не упустить момента, я наклонился к пареньку и прикоснулся губами к потрескавшимся от жары губам парня. Поцелуй был неспешным. Соприкоснувшись губами, я решил не останавливаться на этом, поэтому заставив его раскрыть рот, смог умело углубить поцелуй. Когда я закончил его целовать, я сглотнул. Это был скорее психологический рефлекс, чем что-либо ещё. Смотря на его лицо, я с трудом мог поверить в то, что сейчас произошло. - Приятно, - произнёс парень. - Да, - согласился с ним я, кивнув. Он замялся и отпустил взгляд на наши всё ещё сцепленные руки. Я тоже отпустил голову, я крепко держал его ладонь, которая вспотела и слабо подрагивала. - Это плохо? – спросил он. Я не понимал, что он имел в виду, но даже не имея об этом понятия я ответил отрицательно. - Нет. - Я тебе нравлюсь? - Да. - Ты мне очень нравишься, - произнёс парень. Я хотел знать о нём всё. Больше всего меня интересовало, почему его соотечественники бросили его умирать, зная, что здесь никого не осталось в живых. Но если я спрошу, то мне придётся рассказать ему и о себе. Всё то, что было на войне, я бы хотел забыть, но это неотъемлемая часть меня. Я смотрел, как он доверчиво и неотрывно глядит мне в глаза, будто пытаясь убедиться, что произошедшее имеет для меня такое же огромное значение, как и для него. - Что? – спросил я. - Извини, - опуская свой пристальный взгляд, ответил мне парень и выпустил из хватки мою руку. - Что теперь делать? – тихо спросил я, поднимая руку и зарываясь пальцами в черные волосы. - Это плохо? – подняв взгляд и вновь повторив свой вопрос заданный совсем недавно, произнёс парень. Теперь я понял его значение. - Нет, - так же как и тогда, ответил я. Я и правда не считал, что наши отношения, которые перешли на новый уровень плохо. Меня не мучил вопрос, хорошо это или плохо. Меня беспокоило другое… Что теперь с этим делать? Спрятавшись в окопе, я, тяжело дыша, перезарядил оружие. Руки уже болели от не прекращающейся стрельбы и не слабой отдачи. Скольких уже я положил в бою? Шесть или десять человек? Отчего-то это меня слабо волновало. Я повернул голову влево и в окоп в метре от меня бухнулся один из соотечественников. - Ты в порядке? – прокричал я, подползая к нему. Из-за стрельбы, криков и звуков тяжелой артиллерии, я ничего не слышал, и всё время был напряжен. Мне казалось, что стреляют прямо у меня над головой, а в спину целится один из снайперов. - Ты в порядке? – переспросил я, оказавшись рядом с ним. Лицо было грязным, а форма испачкана в крови, но парень открыл глаза и, вглядываясь в моё перевернутое лицо, ответил: - Всё нормально, меня просто оглушило. Для человека, которого оглушило, он говорил на удивление тихо. Я кивнул и, поднявшись, выглянул из-за окопа, после чего перекрестившись, ринулся в бой. Кирзовыми сапогами оставляя следы на песке, я с криком пробежал несколько метров и, спрятавшись за небольшой скалой, которая была чуть меньше моего роста, но достаточно широкой, чтобы скрыть присутствие, выглянул из временного укрытия. Убедившись, что дальше путь открыт, я выпрыгнул и побежал навстречу врагам и в то же время столкнулся с бегущим на встречу немцем. Ударившись друг об друга, я устоял на ногах, в отличие от своего соперника, который, покачнувшись, выронил оружие и вцепился в меня. Рядом был склон, поэтому, когда мы оба упали, то покатились вниз. Естественно, когда мы докатились до ровного берега около реки, я оказался сверху, вжимая его в песок и приставляя к голове свой автомат. Теперь у меня была возможность рассмотреть своего врага. Он был, как и многие немцы бледным, со светлыми, слегка рыжеватыми, волосами. Его серые глаза с ненавистью смотрели на меня, а ноздри были раздуты от злости. Я прошептал: - Хэндэ хох. Он хищно сощурил глаза и только с ненавистью посмотрел на меня, не произнося слова. Я, отведя глаза, нажал на курок. Оружие было пристально прямо ко лбу немца, так что я не сомневался в том, что задняя часть его черепа теперь стала раздроблена. Вновь переведя взгляд на немца, я с ужасом понял, что выстрелил во Влада. Теперь подо мной лежал не сероглазый незнакомец, а человек, который стал для меня чем-то большим. - Этого не может быть, - прошептал я. Дыхание сразу же сбилось и я, смотря, как голубые глаза трупа безразлично глядят в сторону, а из дырки во лбу течёт бардовая струйка крови, мгновенно вспотел. - Вильгельм, - я позвал его вновь по немецкому имени, которое я уже успел затолкать поглубже в память. Отведя взгляд от трупа, я только заметил, что мы находимся не на поле боя, а в деревне, где мы живём вместе с немцем. Сердце сдавило от страха, а живот скрутило от отвращения. Я отполз от Вильгельма и, отвернувшись, встал на четвереньки. Смотря на иссушенную землю, я чувствовал, как с меня щекоча кожу, стекает пот. Осознание того, что я убил Вильгельма и остался один, заставляло мой мозг биться в панике. - Почему ты меня убил? – донеслось до меня сзади. - Я ведь любил тебя. Доверял тебе. Считал родным. Почему? - Я не убивал тебя, - прошептал я в ответ, слыша, как сзади шуршит одежда немца. - Ты убил меня. Открыв глаза, я увидел деревянный потолок своей комнаты. Проморгавшись, я встал с кровати, чувствуя, как липнет к телу рубаха, в которой я обычно сплю. После дождя на улице было прохладно. Жаркая ночь стала прохладной, а вместо теплого дуновения появился холодный ветер. Даже сейчас он, не переставая, выл за окном. Босыми ногами ступая на деревянный пол, я совсем не чувствовал холода. Мне срочно нужно было видеть Вильгельма. Атмосфера, охватившая меня во сне, до сих пор не спала. Войдя в чужую комнату, я приблизился к кровати и, склонившись к парню, приблизил к нему свою ладонь, чтобы почувствовать дыхание. Как только я убедился, что парень жив, то, не удержавшись на ногах, осел на его кровать. - Что? – проснувшись, произнёс он. Но я не обратил на это внимание, продолжая сидеть и приходить в себя. Почувствовав ладонь парня, которая нежно прикоснулась к моей щеке, я устало прикрыл глаза. - Горячо, - произнес немец и поднялся с кровати, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо и проводя своими холодными руками по моему лицу. - Я убил тебя, - в бреду шептал я парню, который удивлённо и испуганно смотрел на меня. - Не убил, - отрицательно покачал головой он в ответ. - Прости. Уложив меня в свою кровать, парень выскочил из комнаты, а я провалился в сон. Снилось детство. Мне тогда было лет десять-одиннадцать. Мы, все мальчишки, жившие на окраине города в коммуналке, вместе со стариками, кашель которых будил по утрам, и, младенцами, плач которых не давал заснуть ночью, всегда были вместе. Тогда только закончилась Первая Мировая Война и назревала цепь вооружённых конфликтов между различными политическими, этническими и социальными группами. Хотя я это понимал плохо, и с трудом мирился с тем, что мои друзья обижали детей, которые плохо говорили на русском. Однажды не вытерпев того, что они начали закидывать ребёнка камнями, я заступился за Чужого (так они всегда их называли). И мы оба получили сполна. Но я радостно улыбался, чувствуя, что сделал хорошую вещь, к тому же Чужой заработал меньше ударов и синяков. Но в ответ он мне так ничего и не сказал, просто молча, ушёл (я, по правде говоря, и не заметил его ухода). Дома у матери (в то время как она мне заклеивала ссадины и раны) я спросил, почему так издевались над этим мальчишкой. Она попыталась объяснить мне, что это из-за того что они имеют другую национальность, но не обладая в то время большим интеллектом, я ничего не понял. И она просто сказала, что они отличаются от нас. А когда я спросил чем, она лишь пожала плечами. После этого меня ненавидели все мои некогда друзья, потому что я продолжал защищать всех на кого они бросались. Возможно, именно тогда я понял, что хочу стать человеком, защищающим народ Российской Империи. - Мама, я хочу стать военнослужащим. Она посмотрела на меня с отчаяньем, а потом присев на стульчик заплакала. Мой отец умер во время недавней войны, поэтому мама не хотела, чтобы я служил. Но ответила она так: - С богом, мой дорогой, - и поцеловала в макушку. После этого мы переезжали из города в город, не останавливаясь ни в одном из них надолго. Когда мне было пятнадцать, мама умерла. Что точно у неё было, я не запомнил, потому что не понимал значение слов врача. В тот год я поступил в армию. Там я встретил друга, такого же сироту, как и я по имени Валентин. По правде говоря, за всю мою жизнь это был единственный настоящий друг, который готов был пожертвовать за меня своей жизнью. Когда мне исполнилось восемнадцать, я влюбился. Тихая, скромная девушка по имени Варя. На любую мою смешную шутку мило улыбалась, на комплименты, которыми я её осыпал, краснела, а на долгое отсутствие лишь понимающе кивала головой. Через месяц после того, как наши отношения стали крепкими, меня и Валентина направили на фронт. Я уверял её, что по возвращении женюсь на ней, а пока в отъезде буду писать письма. Меня не было целый год. Из одного пункта, после месяца службы, нас направляли в другой, а из следующего в третий. Без сильных ранений обошлось, но шрамы от драк всё равно оставались. Когда я вернулся в город, то купив букет цветов, счастливый и с приподнятым настроением поплёлся в квартиру Вари. Названивая в дверь, я не дождался ответа, и прождал девушку под ней более двух часов. Пока ко мне не вышла бабка из соседней квартиры и не сказала, что Варенька умерла месяц назад от пневмонии. Сказать, что я был расстроен, значит, ничего не сказать. Валентин успокаивал меня, как мог, и весь отпуск не давал мне спиться от горя. Три года пролетели незаметно, мы с моим другом побывали практически везде, но в жизни ничего не длится вечно. Когда я в очередной раз без раздумий ринулся в бой, то меня от пуль, летящих из слепой зоны, закрыл Валентин. Не знаю, что случилось дальше, но проснулся я в лазарете. Перепуганный происходящим, я начал спрашивать о своем друге, о котором никто не слышал, а после мне сообщили, что он пропал без вести. Я возненавидел эту безрассудную часть себя, поэтому впредь всегда продумывал свои действия. В двадцать шесть лет я вновь повстречал девушку, которую смог бы полюбить всем сердцем, но жизнь не дала мне и шанса. Убили её на следующий день после нашего знакомства, когда она помогала одному раненому солдату. В тот момент, когда мы её положили в гроб, я понял, что не такой судьбы я хотел и не так представлял себе значение быть солдатом. Я никогда не хотел забирать жизни, я хотел их только защищать. Глядя на то, как гибнут дорогие мне люди, я возненавидел войну. Моё сердце очерствело спустя год. Не было никого, кто мог бы согреть его своим теплом. Я перестал чувствовать вину убивая и сожаление, когда убивали наших. После того, как я прожил в деревне некоторое время, я смог расслабиться и снять оковы со своего сердца. А потом Вильгельм своим теплом согрел мое сердце и, держа его в своих ладонях, заставил биться. Он имел верность друга, заботу мамы, умения медсестры и скромность Вари. Я хочу, чтобы он всегда был со мной. С трудом открыв глаза, я попытался сфокусировать взгляд. Рядом со мной сидел обеспокоенный парень, который забирая повязку с моего лба, опускал её в тазик с холодной водой. - Что? – спросил он, замечая, что я открыл глаза и слежу за ним. - Что? – выгнув свою густую бровь, ответил я вопросом на вопрос. Похоже, он пытался спросить меня о моём самочувствии, но так, чтобы я смог его понять. – У меня температура? - Да, - кивнул он и, взяв с тумбочки таблетку и стакан воды, протянул мне. Я отобрал из его рук лекарство и большими глотками запил его, наслаждаясь прохладой воды. - Сколько я спал? - Сейчас утро. Прошло несколько часов. - Хорошо, - ответил я и вздохнул, приподнимая одеяло и накрывая им своё тело. Когда я проснулся в следующий раз, то за окном уже садилось солнце и красками оранжевого и розового цвета залило всё небо. Из-за жары я скинул с себя одеяло, ударяясь обо что-то лежащее позади. Обернувшись, я увидел парня, который, прислонившись ко мне спиной, спал на соседней подушке, устав от постоянного присмотра за мной. Поднявшись с кровати, я прошёл на кухню, где уже была приготовлена каша. Сделав себе чай, я поел и проверил температуру, как оказалось, у меня она всё ещё есть, пусть и не такая большая. Я сидел на кухне, попивая ещё один сделанный чай, и, разминая плечи, которые похоже от неудобной позы на кровати затекли. - Лучше? – спросил парень, заходя в комнату и беря чашку, чтобы и себе сделать чай. - Да. Спасибо, Вильгельм, - произнёс я и, сделав глоток, обратил внимание на удивлённое лицо немца. И только потом вспомнил, что называю его немецким именем. Он улыбнулся. - Снова это имя? - Я просто забылся. - Мне нравится, когда ты меня так называешь, - сев напротив меня и продолжая улыбаться счастливой улыбкой, ответил парень. - Почему? - Это ведь настоящее имя. Я просто хмыкнул и отвернулся к окну. Солнце уже практически село и стало темнеть, но лампу мы так и не зажгли. Попивая чай, я решил начать разговор. - Расскажи мне о себе? - О себе? - Да, всё о том, как ты жил до этого. И в особенности, твою службу, - он удивленно смотрел на меня, потом взвешивая «за» и «против», вздохнул и решился мне рассказать. Я уже не замечал его ошибок в речи, точнее старался не замечать, так что для меня звучало всё предельно ясно. - Я родился в Бизентале. Семья состояла из меня, мамы, папы и сестрёнки. В общем-то, не было ничего, что выделяло бы нашу семью среди других. Хотя я не понимал, почему мои родители так почитают нашего Фюрера. Я не видел ничего, что он бы мог нам дать или выделять хоть как-то. Может, это я отличаюсь ото всех других немцев? – Он вздохнул и, сделав глоток чая, продолжил. – Потом меня забрали в армию. Я должен тебе сказать, что именно тогда понял, что меня привлекают отнюдь не девушки. – При этих словах он отвел взгляд и весь сжался. – Мы убивали всех, и холокост был так распространен, что все кто имел другую точку зрения, были убиты нами. Я не показывал то, что отличаюсь от них, но похоже они это заметили просто на интуитивном уровне. Последние месяцы перед тем, как меня бросили, они часто издевались надо мной. Били и обзывали, но ничего серьёзного не предпринимали. А потом оставили меня. Но я оказался не единственным человеком, который выжил после их обстрела. Я был так рад, когда увидел тебя, но жутко испугался твоего оружия и гневного взгляда. Вот и всё. - Вот как, - произнёс я и вздохнул. - Всё так плохо? - Нет, - ухмыльнулся я, - с чего ты взял? По-твоему, я сейчас должен был встать и выставить тебя за дверь? Сомневаюсь, что я смогу прожить один. - Я тебе нравлюсь? - Да. Он улыбнулся и допил уже остывший чай. - Ты мне очень нравишься. Похоже, я влюбился в тебя, парень. Но это ничего хорошего ни тебе, ни мне не несёт. Что несёт нам день грядущий?