Левиафан // Leviathan

      Для него не существовало времени, когда он появился. Он просто всегда был. Тысячелетия назад, когда морская пена была цвета яснейшего неба, а глубины — насыщеннейшей синевы, он плавал со своими братьями и сёстрами. Тогда их было так много; это было время властителей глубоких морей и слёз, падавших из облаков. И они тоже просто всегда были. Но прошли года, и зелень оттенила поверхность океана; он смотрел, как медленно гибнут его братья и сёстры, один за другим. С каждым веком он становился всё больше — и всё старше, — и вместе с тем его семья мало-помалу становилась всё меньше.       Когда он остался совсем один, он начал всё сызнова. Из песков и кораллов, из погибших жизней многих поколений, что стелились по океанскому дну, он создал новую семью. Своих детей. Они плавали с ним долгие, долгие годы, распевая триумфальные песни, и песни эти эхом отдавались на глубине многих миль. Плыли ли они над его спиной или же под его плавниками, он всегда заботился, чтобы никогда не повстречали они опасность на своём пути. Многие из них покидали его, чтобы исследовать далёкие воды или остаться там, где им больше по душе, но и многие оставались с ним, сопровождая его в бесконечном кругосветном путешествии.       Его пребывание близко к поверхности однажды раскрыло его существование жителям суши. По прихоти он вместе со своими детьми однажды всплыл на поверхность, напугав созданий, что плыли по его морю. Их было несколько — двуногих существ, чью кожу расцветил поцелуй солнца, и они не были похожи ни на что из того, что ему доводилось видеть ранее. Он уже видел жителей суши, но совсем не таких, и, заинтересованный, он подплыл ближе.       Голоса их были громкими, но они не отдавались эхом, как его. Они кричали, и в криках их он мог слышать лишь страдание. Пожалев их, он взял небольшое деревянное судёнышко, изношенное временем, и потащил к ближайшему берегу; дети его следовали за ними, распевая хвалебную песнь. Когда он ушёл под воду, чтобы начать плыть, первый удар поразил его.       Длинными орудиями, сделанными из древесины, жители суши напали на него. Острые камни оставляли глубокие царапины на его спине, и только его мученический вскрик предупредил его детей об опасности. Он стал уплывать, и его косяк следовал за ним, но раздался душераздирающий крик, наполненный болью, — одного из его детей пронзили насмерть, и красный окрасил голубые воды. К тому моменту, когда он повернул и поплыл обратно, тушу его создания уже тащили к суше, туда, где на мелководье дрейфовало их мелкое судёнышко. Туда, куда он не мог следовать.       И тогда его песни были наполнены лишь печалью. Со всех сторон он слышал песни своих умирающих детей, и он пел им в ответ, отдавая всего себя, в попытке подарить мир их беспокойным душам, когда они делали свой последний вздох. Но после того всё стало меняться.       Океаны свирепствовали и становились всё более опасными, погода — неумолимее, она сеяла хаос вдоль берегов, но жители суши только продолжали развиваться.       Люди — вскоре он узнал, как они зовут себя.       Киты — будут звать они их.       — Левиафан! — будут кричать моряки, завидев его на поверхности. Их копья и крюки с каждым разом всё глубже и глубже пронзали его спину, и песни его становились всё печальнее и печальнее.       С тех пор он перестал появляться на поверхности.       Не имело значения, всплывал он или нет. Он вырос — так сильно, что даже сам океан стенал под его весом. И поэтому он уплывал всё глубже и глубже, пока от солнца над ним не остался лишь скуднейший отсвет, что проникал сквозь толщу воды, и дети его не следовали за ним — они не могли.       Так он снова остался один.       Оставшись один, он пел. Беспокойный бог, которому только и оставалось, что петь. Лишь его голос теперь достигал поверхности, а песни китов больше не могли звучать так далеко, чтобы он услышал их.       В порыве тоски и гнева он всплыл вновь. Поборов тяжесть своего тела, он прорвался сквозь толщи воды и распахнул море; крик его был полон гнева и жажды мести. Вода бушевала и водоворотом закручивалась вокруг его тела, и корабль из металла и угля опрокинулся, а крики жителей суши пронзали холодный ночной воздух. Он ушёл под воду, утаскивая за собой корабль, который казался просто железной игрушкой по сравнению с ним.       Он бы уничтожил каждого «человека» на этой планете.       Моряки научились бояться его — Левиафана, который больше не был существом мира, как его воспринимали их предки. Океаны бушевали по его воле, и бури переворачивали почти каждый корабль, но в отместку люди убивали китов. Ради их мяса, их кожи, их костей. За них давали невероятную цену, не сравнимую, однако, с наградой за хвост великого Левиафана. Но они не могли найти его — для этого нужно было выходить в море, но никто не был настолько глуп.       Или был.       Лодка была маленькой, но это не волновало его. Он почувствовал пульсацию на коже океана и начал своё восхождение из глубин. Он приблизился к поверхности, воды грохотали с каждым взмахом его хвоста, он был уже так близко, что видел звёзды на чёрном небе над ним, когда случилось странное.       Безрассудный человек прыгнул в воду и, увидев его, поплыл ему навстречу с помощью своих неуклюжих конечностей и бестолковых движений в воде. Сбитый с толку и слегка напуганный, он повернул влево, едва не ударив человека по морде. Он двигался слишком быстро, чтобы остановиться, поэтому просто продолжил плыть, но от его глаз не укрылось, что человек ухватился за его плавник и держался за него, пока его тащили на поверхность.       Он рассёк воду, выгнувшись в воздухе, и крики и вопли его маленького наездника были не чем иным, как благоговением и изумлением. И чистой радостью.       Этот человек был безумен.       Они ушли вниз, и человек отпустил его и поплыл обратно наверх, борясь с течением накатывающих волн изо всех сил, на которые только были способны его тощие ноги. И, возможно, он тоже был безумен, раз последовал за любопытным созданием, которое отличалось от остальных. Отличалось от людей. Оно было другим, как и он.       В этот раз он был аккуратнее — осознавая свои размеры и ущерб, который он может нанести. Он высунул свою морду из воды, чтобы посмотреть, как маленький человек силится забраться обратно в лодку. Она дважды перевернулась, но создание наконец справилось, только чтобы обнаружить, что всё это время за ним наблюдали. Оно сделало странный жест рукой, помахав ей из стороны в сторону, и он с любопытством наблюдал за этим движением, недоумевая, что же оно могло значить.       — Левиафан… — выдохнул человек, и, встревоженный и осторожный, он всхрапнул при звуке своего имени. Всякий, кто называл его так, получал сполна. Возможно, и сейчас случится то же самое. — Ты же Левиафан, да? Ты, должно быть… Да ты больше всего, что я когда-либо видел. Больше, чем дворец!       Что такое дворец?       — Ты бы мог даже императора и его армию разбить своим весом.       Что такое император?       — Говорят, ты поднимаешься раз в сто лет или около того, чтобы ловить ничего не подозревающих моряков, но это неправда. На самом деле последний раз тебя видели шестьдесят семь лет назад.       Неужели и правда так давно?       — Интересно, а ты мог бы уничтожить Россию?       У человека было слишком много вопросов, и хотя он и понимал их язык, он не мог говорить на нём. Он только моргал, долго и медленно, пока слушал бессвязную речь этого создания. Воды вокруг них оставались спокойны, лишь мягко покачивали лодку жителя суши, пока они плыли по течению. Улыбаясь, человек протянул руку — небольшая конечность была невообразимо мала по сравнению с его телом. Так мала, что он едва мог чувствовать прикосновение человека. Но это совсем не имело значения. Оно было нежным, бережным и не имело ничего общего с наконечниками холодных гарпунов, которые у него ассоциировались с жителями суши. Почти что желанным для одинокого бога.       — Ого… Такая неровная. На тебе повсюду раки, — человек посмотрел в его стеклянные глаза, в которых отражались звёзды, — и шрамы.       Что такое шрамы?       Он не знал, сколько времени провёл, плывя рядом с лодкой маленького жителя суши, но он не мог заставить себя уплыть. Бог был один так долго, а мягкий голос человека успокаивал его. Он чувствовал, как тяжело его тело, и с усилием держался у поверхности, подавляя желание нырнуть обратно в глубины, которые он научился называть домом. Но для чего именно? Он не был уверен сам.       Он узнал, что человек был маленьким мальчиком четырнадцати лет от роду — не более чем вспышка по сравнению с существованием бога. Отец мальчика был моряком, и тот научился снаряжать свою собственную лодку уже к десяти годам. У него было две старшие сестры, мать, и, что самое важное, у него было имя.       — Лу Хань. Но моим друзьям нравится звать меня Сяо Лу.       На кратчайший миг бог почти пожалел, что у него нет своего собственного имени. Не Левиафан — то было название для монстра, которого боялись. Нет, он хотел имя, которым бы этот маленький мальчик звал его. Но как сказать ему об этом?       — Солнце встаёт… Мне пора домой.       Человек был прав. Горизонт начал окрашиваться розовым, и вскоре покажутся рыбацкие лодки: моряки всегда надеялись на улов ранним утром, полагая, что Левиафан спит глубоко под водой. А под полуденным солнцем будут снаряжены китобойные суда — на поиски блуждающих стай, рискнувших подобраться слишком близко к поверхности, и они будут хладнокровно убиты.       — Ты появишься, если я снова приду? — спросил мальчик, и бог лишь моргнул в ответ. Когда их время вышло, великий бог медленно погрузился в воду, его спина ещё долго оставляла рябь на поверхности, пока окончательно не исчезла. Будучи глубоко под водой, он испустил свою песнь, и голос его эхом отражался через воды. Лу Хань поднимал паруса, но замер, чтобы послушать её. Этот звук был прекрасен, но он уловил в нём печаль и грусть.       Бог устал. Устал сильнее, чем когда-либо прежде. Он устал от собственного гнева, устал от своего одиночества, устал слышать, как его дети погибают изо дня в день. Он затих, прислушиваясь к течению океана, и стал погружаться. Он мог бы поклясться, что где-то вдалеке были слышны песни других китов о возвращении, звучащие всё так же печально, и, закрыв глаза и уходя всё глубже в океан, он спрашивал себя, изменилось бы что-нибудь, если бы он говорил с людьми на одном языке. Если сказать им о том, что киты страдают, медленно вымирая. Он спрашивал себя, рассказал бы ему тогда Лу Хань, что такое дворец и шрамы.       Он спрашивал себя, смог бы он тогда попросить Лу Ханя об имени.