Левиафан // Leviathan

      Когда бог проснулся, он тонул.       Он замахал конечностями, приказывая океану повиноваться, но течение его не слушалось, и он устремился к поверхности. Что-то было не так, но, ослеплённый паникой, он не мог понять что. Послышались песни китов, звук становился всё яснее и яснее, и он увидел силуэты своих детей, спешащих ему на помощь. Как ни странно, они казались больше, чем были прежде. Даже больше, чем он сам. Один из китов проплыл под ним, ухватив за морду, и направился к поверхности; океанские волны тяжестью ложились на его неожиданно хрупкую спину.       Теперь всё стало ясно: не они были больше — он был меньше.       Они выбрались на поверхность, и бог задохнулся, издав звук, и раздавшийся голос был не знаком ему. Вода была непривычно холодной, и, наконец собравшись с мыслями, он опустил взгляд на своё тело. То, что когда-то было плавниками, теперь было руками человека, маленькими и такими хрупкими, какими они казались богу, когда он был больше. Они были красными и негибкими, ему с трудом удавалось цепляться за кита, который держал его над водой, пока он отплёвывался и откашливался морской водой и мокротой.       Он был человеком. Как так получилось, даже сам бог не мог сказать, но так оно и было. И он не мог более оставаться в воде. Ему нужно было добраться до берега. Ему нужно было приспособиться и стать жителем суши, к великому его огорчению.       Он попытался было озвучить свои намерения, но горло его, новое и непривычное, раздражённое морской водой, запершило, отчего стало трудно дышать, и он зашёлся в очередном приступе кашля. Но киты, казалось, поняли, чего он хочет, и поплыли в направлении, богу не известному. Ещё никогда в жизни он не чувствовал себя таким уязвимым. Неудивительно, что, будучи такими слабыми, люди боялись его, Левиафана.       Киты несли его добрую половину ночи, распевая нежные песни и колыбельные, пока плыли, скользя в воде с заметным изяществом. Вскоре в их поле зрения появилась земля, и киты начали замедлять свой ход, прежде чем, подобравшись слишком близко, остановиться. Как бы странно это ни звучало, несмотря на своё звание Левиафана бог не решался отпустить их. Он не знал, как плавать в своём новом обличье с его худыми конечностями и тощим костлявым телом. Казалось, один из китов, самка, почувствовал его отчаяние и проплыл под ним, утаскивая от стаи. Он крепко держался за неё, её туловище было чуть меньше, чем у остальных, и так тихо, как только была способна, она поплыла к деревянному берегу, созданному людьми.       Когда бог в сохранности слез и крепко ухватился за лестницу, ведущую на причал, самка кита повернула и поплыла обратно к своей семье. Они чуть задержались, встревоженные и обеспокоенные благополучием своего бога, но рассвет был уже близко, и они не могли позволить себе более оставаться рядом. Издав последний протяжный зов, они нырнули в тёмный туманный океан, и внезапное осознание того, что он снова остался один, заставило бога сличить море, которое он видел сейчас, с тем, каким оно было когда-то.       Канули в Лету те чистые синие воды, какими они были тысячелетия назад. Теперь они были мутными и будто гнилыми, болезненного, грязно-зелёного цвета, и бог даже не видел своих ног, которые ещё оставались в воде.       Он плакал за свой океан, забираясь на причал, весь мокрый и обнажённый. Там, на глубине, он мог иногда слышать, как течения нашёптывали ему секреты земли, которых никто больше не знал. Волны укачивали его во сне, рассказывая истории о прекрасном чёрном море, полном светящихся рыб, и о том, как великие боги имели обыкновение спать там. Но здесь море было мертво. Здесь не было ни шёпота, ни историй, ни голосов. Только шелест волн, разбивающихся о пирс.       Он просидел там долгое время, смотря на океан, высохла вода на его бледной коже. Он не знал, куда идти. Когда он был Левиафаном, он мог хотя бы коротать время, бесцельно плавая в толщах воды. Но здесь он чувствовал себя неуклюжим, уязвимым и открытым для нападения. Люди, похоже, всегда были в движении, куда-то стремились, развивались, убивали. И ему придётся приспособиться.       — М… — он испробовал свой голос, и звук его был гораздо выше того глубокого тона, что у него был раньше. — Моё… Моё и… И-имя? — он пытался воспроизвести слова своими неуверенными губами, подражая звукам и формам, которые запомнил, наблюдая за тем мальчиком. Казалось, будто он видел его только вчера, но бог понятия не имел, сколько времени прошло на самом деле — как долго он спал. Он посчитал, что прошло всего несколько лет, потому как корабли выглядели практически так же — он изо всех сил старался не смотреть на китобойные суда, от одного вида которых скручивало всё нутро.       — Имя, — произнёс он. — Моё имя…       Какое у него было имя?       — Левиа…       Он поспешно прикусил язык, чтобы не дать слову сорваться с его уст, но ощутил привкус железа и удивлённо подпрыгнул от внезапной боли. Люди были такими хрупкими.       — Эй! Эй ты!       Бог повернулся к обладателю громкого, резкого голоса, который неуверенно приближался к нему.       — Ты чего здесь ошиваешься? Причал закрыт!       Он не узнавал эту речь. Он понимал слова, но звучала она резко и отрывисто, совсем не так, как язык, на котором говорил мальчик.       — Ты… — на выдохе распробовал он слово.       — Чего?       Мужчина бесцеремонно приближался к нему, осматривая его тело с блеском в глазах, который ему совсем не нравился. Он чувствовал, как бьётся сердце в груди, и ему это казалось удивительным. Сердце было раз в десять меньше того, что билось в нём прежде, но оно всё так же глухо стучало внутри его тела, и это всё же обнадёживало его.       Однако не решало его нынешних проблем. Пусть он и понимал человеческий язык — какое возмутительное количество наречий у них существовало! — но не знал слов, которые именно здесь означали бы «время» и «год». Поэтому он довольствовался тем, что ухватился за странную одежду на мужчине, за которую стал стыдливо дёргать, не поднимая глаз. Это было слишком для великого Левиафана — мужчина возвышался над ним.       — Что ты тут забыл? — огрызнулся мужчина. — Язык проглотил?       Бог потряс головой.       — Так тебя здесь кинули? — он на секунду замолчал, но бог кивнул в ответ. Мужчина вздохнул: — Проклятые нищие с ихними брошенными дитями. Их уже тьма-тьмущая по этому растреклятому городу шляется.       Моряк почесал бороду, окинув его взглядом с ног до головы и с головы до ног, прежде чем вздохнуть.       — Так, слушай-ка, паренёк, — сказал человек, наклонившись так, чтобы их с богом глаза были на одном уровне. — Сейчас пойдёшь со мной, подыщем тебе одёжку какую, а там уже решим, что будем делать, лады?       Бог кивнул, но съёжился под жёлтозубой улыбкой мужчины, чувствуя отвращение, когда мозолистые руки легли на его плечи и стали направлять по дороге. Он немного нетвёрдо стоял на ногах, но моряк держал его в вертикальном положении.       События, что произошли после, по меньшей мере потрясли его. Вскоре бог узнал, что намерения моряка были далеко не добрыми: тот в открытую заявил, что предпочёл бы его без одежды, но после долгой борьбы и удара чем-то железным по лицу, мужчина без сознания лежал на полу. Бог дышал тяжело от страха и непривычных усилий. Он точно не знал, что должно было случиться, но взгляд крепкого мужчины сказал всё, что ему нужно было знать, и это не то, чего ему бы хотелось. Он знал, что люди жестоки к китам, но то, что они так зверски относились к своим же сородичам, стало для него потрясением.       Бросив то, что держал в руках, на мужчину, бог переступил через тело и стал осматривать крошечный дом. Везде в доме были орудия, вещи, которых он никогда ранее не видел — он даже помыслить не мог, что такие существуют. Он рылся в доме, любопытный буквально до всего, но замер, заметив ещё одну фигуру. Он повернулся — и то же сделал другой человек, смотря на бога широко распахнутыми, осторожными глазами. Незнакомец не двигался долгие мгновения, и выражение лица бога сменилось на удивление — у другого человека тоже. Он поднял руку, наблюдая, как фигура сделала то же самое, и со страхом и изумлением понял, что человек, на которого он смотрит, и есть он сам. Его отражение.       Он подошёл ближе, желая получше рассмотреть создание, которым он стал. Не только руки, но и лицо его было бледным, глаза были тёмно-серого цвета с вкраплениями бледно-голубого, кольцом расцветшим вокруг его зрачка, напоминая цвет китов. Мех на его голове был схожего цвета — он запомнил его название, «волосы», — только темнее, почти что чёрный. Хотя из-за солнца казалось, что в волосах его под тёмным пряталась синева океана. Он заметил, что его лицо совершенно отличалось от лица моряка: у него был более гладкий подбородок, пухлые щёки, а в глазах было что-то такое, что напоминало ему мальчика, которого он повстречал давным-давно. Моряк как-то вскользь упомянул, что удивился, обнаружив брошенного «экзота». Чем же таким он был?       С того места, где лежал моряк, послышался стон, отвлёкший бога от осмотра, и он поспешил в другую часть дома, выискивая странные занавеси которые были бы похожи на те, что он видел практически на каждом человеке. Даже первая группа дикарей, с которой он столкнулся много-много лет назад, носила что-то между ног. Он видел некоторых и без, но те немногие всегда были одеты в железо, а лица их оставались торжественно-мрачными, до тех пока они не видели, как из моря поднимается он, великий Левиафан. Одни в ужасе кричали, другие же с улыбкой на лице встречали божью кару.       Вещь, которую он наконец-то нашёл, была огромна для его маленького тела. Странный белый верх, с которым он боролся целых десять минут, свисал у него на руках и закрывал бёдра. Посчитав, что прикрыл самое важное, бог уже почти вышел наружу, как вспомнил, что большинство людей, которых он видел, носили что-то ещё и снизу, и он снова стал искать. С этой вещью разобраться было проще: три дырки — две поменьше, предназначавшиеся, очевидно, для конечностей, и одна побольше, которая опоясывала тело, в точности как у моряка — только у него они путались на лодыжках, из-за того что были просто огромными.       Внезапно богу пришла идея, и он подошёл к моряку и с трудом расстегнул полоски, которые были прицеплены к нижней вещи мужчины. Он не знал, что это, но, похоже, они держали вещи на своих местах, проходя через плечи, но только если не болтались свободно. По-всякому растягивая их, он обнаружил, что они могут укорачиваться, и регулировал их до тех пор, пока свободные штаны не сели на нужном месте. Странно довольный и гордый этим достижением, бог вышел наружу, к множеству людей, что просыпались с рассветом и устанавливали деревянные стенды и лавки, повсюду слышалась их речь.       Он шёл по улице, выхватывая всякие слова вроде «одежда», «еда», «королева», «доброе утро». Он узнал, что полоски на его «штанах» называются подтяжки, что он находится в месте, называемом Англией, и что прошло уже около ста двадцати лет с того момента, когда он последний раз показывался на поверхности. Он ничего не мог поделать со странной печалью, обрушившейся на него вместе с осознанием того, что добрый мальчик по имени Лу Хань уже давно был мёртв. Он знал, что люди не живут столько, сколько живут киты, а киты не живут столько, сколько жил он. Всему в этом мире, похоже, было отмерено время — кроме него.       Он задавался вопросом, сколько раз мальчик приплывал на то место и звал Левиафана, чтобы тот поднялся из глубин, а ответом ему была тишина. Он приходил всего несколько дней? Месяцев? Или же он пытался годами? Сейчас это уже не имело значения, но, должно быть, то, что он единственный выживший человек с тех пор, когда гнев пробудился в Левиафане, стало для мальчика памятным событием. По крайней мере, он будет жить, помня и зная, что мальчик по имени Лу Хань когда-то существовал на самом деле. Каким безумным и безрассудным мальчишкой он был, резвясь с морским зверем. Бога переполняло желание запеть, но он подавил его, не зная, как бы люди отреагировали на его поведение.       А ещё бога много раз окликали, пока он шёл по переполненным улицам. Они кричали ему: «Эй, там! Это же экзот!» — и каждый раз он убегал, не обращая внимания на их крики. Из-за большей части жителей суши он остался один, но он не доверял ни единому человеку, называвшему его экзотом. Моряк назвал его так же, и бог ни за что бы не хотел, чтобы повторилось то, что последовало за этим.       Много дней и ночей бог слонялся по улицам города, в котором оказался. Город был довольно процветающим, шумным и живым, в нём продавалось несчётное количество диковин и еды, которую он никогда прежде не видел. Он никогда не испытывал чувство голода и сейчас не стремился попробовать пищу жителей суши, поэтому покинул ту часть рынка. Вскоре, спустя несколько дней на ногах, он понял, почему люди носят «башмаки», и решился сам украсть себе пару.       Да, он научился ещё одной вещи — красть. Ему не было никакой пользы от всех этих странных изделий — не считая той пары башмаков, но никто не видел его, так что преступления будто бы и не было, — поэтому он просто глазел на них с любопытством. Он быстро понял, что прикоснуться или взять что-то — значит проявить интерес — или же попытаться украсть. И он едва на собственной шкуре не испытал, что даже добрейшая тётушка из фруктовой лавки может и глазом не моргнув оттяпать руку мясницким ножом.       Он видел много ребятишек, которые крали. Дети — это было похоже на то, как он нарекал своих собственных, — которых относили к «нищим», часто воровали. Некоторых ловили, но большинство всё же нет, и он никогда не оставался поблизости, чтобы увидеть, что случается с теми, кто не умел быстро убегать. Крики говорили ему достаточно.       Помимо нищих и рабочих были ещё такие люди, которые часто бродили по переполненным улицам этого портового города в Англии. Они были теми, кем называли бога — экзотами. Он видел много таких — в сопровождении рабочих или же группками у строений, которые назывались борделями. Он до сих пор не выяснил, что делали экзоты, но точно понял одно: экзоты выглядели не так, как рабочие и нищие. Тон их кожи мог быть светлее или темнее, а черты лица совершенно отличались. Для бога все люди выглядели одинаково, но, по-видимому, у жителей суши даже малейшие различия в лице или тоне кожи определяли социальное положение.       Сказать, что бог был в замешательстве, — значит ничего не сказать. К ним относились как к ничтожествам, одевая в железо — в цепи, как он узнал, — и их обнажённая кожа краснела под неумолимым солнцем. Однажды он попробовал заговорить с ними, но один из них лишь отвёл взгляд, казалось, испуганный. И он понял почему, когда выбежал моряк, вопя и выплёвывая проклятья, и попытался поставить бога на колени, держа за волосы. От удара моряк завопил, но когда оправился — бога уже и след простыл.       Люди были странными, не поддающимися пониманию. Их социальная структура и привычки были нелогичны, а темперамент и внезапные вспышки эмоций делали их невежественными. Насколько бог мог судить, они были способны достичь невероятных высот, обрабатывать дерево и камень, чтобы создавать возвышающиеся сооружения, плавить и закалять металлы и железо, чтобы создавать орудия, которые бог и представить себе не мог. Они невероятно умело приспосабливались, беря от окружающей среды всё, и поместили себя на вершину пищевой цепи.       Вероятно, их смышлёность и стала их падением. Они напоминали богу свистунов*. Те сбивались в резвые стаи, чем-то напоминающие китовые, но в то же время совсем иные. Они часто резвились вместе, приземляясь на спины китов, скользя по их мордам, когда те высовывали морды из воды, и свистуны щебетали, ликуя. Но несмотря на свой миролюбивый вид свистуны были ужасны внутри своей стаи. Бессчётное множество раз он видел, как тех свистунов, что были слабее, толкали, били, на них нападали. Не важно, был ли это самец или самка, семья или друг — слабые всегда были игрушками, и с ними обращались так, как хотели.       Да, люди были подобны свистунам. Такие злые создания. Для людей экзоты были слабы, а все остальные, кто окружал их, — выше, и это печалило бога. Жители суши, может, и были смышлёными, но им недоставало мудрости.       Хотя богу нравился один человек. Прошло всего несколько лет с тех пор, как он оказался здесь, и для него они пролетели в мгновение ока, но она заметно состарилась за это время. Это была добрая тётушка, которая держала фруктовую лавку. Она многому научила бога и терпеливо отвечала на все вопросы. Её серые волосы ныне совсем побелели, а бронзовую кожу загубил возраст. Выглядела она старой и была сгорбившейся, но голос её оставался сильным, и она любила с удовольствием и волнением рассказывать истории. Бог любил её.       — Ты слышал? Говорят, к нам в порт едет дворянин из Азии, — в один из дней сказала она, протягивая богу жёлтую грушу. Он взял её, но ни разу не укусил.       — Что такое дворянин?       Женщина посмотрела на него так, что бог стыдливо зарделся от собственной невежественности. Должно быть, это было очень важным знанием, раз она посмотрела так.       — Мальчик мой… Ты рос, толком даже не зная о стране, в которой родился? — прищёлкнула она языком. — Смотри, дворянин — это человек, который обладает невероятным могуществом. Я же говорила тебе в прошлый раз про то, как могущественна и важна королева? Дворяне подчиняются королеве, но они выше всех остальных. У них есть деньги, богатства, еда, чистая вода, — бог оживился при этих словах, — и слуги, число которых не сосчитать даже на пальцах твоих тощих рук и ног.       Она ущипнула бога за щёку, и он скорчился от недовольства, отстраняясь от неё.       — Зачем дворянину приезжать сюда?       — Королева пригласила его посмотреть на китобойные суда. Ходят слухи, что нашли Левиафана, и они собираются пойти по его душу на следующей неделе.       Он распахнул глаза, услышав это. Этого не могло быть, ведь… Он стоял прямо здесь. Таких, как он, больше нет — уже нет. Мироздание не было к ним благосклонно, и смерть забрала их — бог знал, что это, но сам не сталкивался. Она избегала его, словно чумы. Может, у его существования и не было начала, но даже у богов был конец.       — К-как? — спросил он трясущимся голосом. Женщина только пожала плечами.       — Откуда ж мне знать, это у китобоев надо спрашивать, разве нет? — она усмехнулась, и плечи её затряслись, когда она засмеялась, тряся костями. — Интересно, знает ли он, что они идут.       Вдруг послышался сигнал, мужчины закричали, призывая людей уйти с дороги, и железная клетка на колёсах проехала по улице. Он повернулся к женщине, широко распахнув глаза.       — Что это было?       — Машина. Должно быть, это тот самый дворянин, о котором мы говорили. Только они могут позволить себе такие дьявольские штуковины.       Бог побежал и был одним из толпы, что так желала увидеть дворянина, хотя на самом деле он хотел поближе рассмотреть странный движущийся кусок металла. Когда двигатель остановился у причала, бог замер на ходу, увидев человека, что вышел оттуда.       Одетый в опрятный костюм кремового цвета, с уложенными тёмно-коричневыми волосами, это был не кто иной, как мальчик, которого он повстречал много, много лет назад. Но это был уже не мальчик, а молодой мужчина, и поразительно знакомое лицо заставило бога задуматься, возможно ли, чтобы мальчик тоже был вечен.       Или же это был просто цикл перерождений?       — Сэр! — сказал китобой, с которым было ещё двое мужчин, приветствуя дворянина, а тот поправлял манжеты на запястьях. — Суда готовы к осмотру, сэр!       — Очень хорошо. Я бы хотел переговорить с вашим руководством, прежде чем… — дворянин затих, почувствовав, как мягкие пальцы обернулись вокруг его правой руки. Он посмотрел в сторону и увидел волосы чёрного, нет, серого, очень тёмного серого цвета и глаза, что были чуть светлее, с бледно-синими пятнышками. Судя по его одежде и лицу, мальчик был экзотом родом из Азии, возможно, даже той же национальности, что и Лу Хань.       Невольно он ступил вперёд, ухватившись за руку мальчика, что стал уже мужчиной, чувствуя, как тоска по прошлому накрывает его, словно тепло тропических волн. Он улыбался, не обращая внимания на удивление и перешёптывания вокруг, и глаза его были прикованы лишь к человеку напротив него.       — Лу Хань, — уверенно сказал он, убедившись, что это именно он, после того как посмотрел на него вблизи. Мальчик был жив, и бог был в восторге, вновь увидев его — безрассудного маленького человека, что поплыл ему навстречу той ночью много, много лет назад. Китобой выхватил свой меч, лицо его покраснело от ярости и неловкости.       — Как ты посмел коснуться его своими грязными руками, чёртов экзот! Знай своё место!       Он замахнулся, и бог прижался к молодому дворянину, прячась за его спиной, когда китобой потянулся, чтобы схватить его. Немного удивлённый, оказавшись будто между кошкой и мышкой, Лу Хань поднял руку, чтобы остановить нападающего.       — Прекратите. Всё хорошо, — сказал он китобою, прежде чем повернуться к маленькому человеку позади себя. — Я тебя откуда-то знаю? — спросил он спокойно. Бог кивнул, слишком очарованный существованием Лу Ханя, чтобы говорить. Будучи человеком, он видел его гораздо чётче и лучше, чувствовал жизнь под своими руками, и тот уже не казался таким незначительным. Он был настоящим. Он был живым.       — Как тебя зовут? — спросил юноша. Бог почувствовал, как сердце сжало от этого вопроса. У него до сих пор не было собственного имени. Его дети звали его песнями, люди звали его Левиафаном, но он не хотел представляться так Лу Ханю. Вместо этого он просто помотал головой, стыдливо глядя на свои потрёпанные башмаки.       — У тебя нет имени?       Бог снова помотал головой.       — Ты уверен, что мы уже встречались?       Бог кивнул.       — Ты меня ни с кем не путаешь?       Бог замялся, но снова помотал головой.       — Понятно… — вздохнул Лу Хань, не зная, что делать с экзотом, вцепившимся в его руку. Люди вокруг наблюдали, и пусть Лу Ханя не особо беспокоило, что мальчик касается его, он не хотел, чтобы народ думал, будто кто угодно может подойти и беспечно складывать на него свои руки. Он отошёл от мальчика, и руки бога соскользнули, а он, коротко кивнув, приложил руку к груди. — Почему бы тебе не составить мне компанию по пути к китобойным баракам? А заодно и расскажешь мне свою историю.       — Но, сэр!..       — Это просто смиренный экзот. Уверен, множество ему подобных проходят через вашу постель, так что не делайте из этого скандал, — возразил Лу Хань, и китобой с позором сжал губы. И хотя бог не мог определить, что почувствовал, когда его назвали смиренным, он благодарно принял руку, что Лу Хань протянул ему, ведя дальше по причалу. Человек был всё так же безрассуден, не следуя социальным нормам, но теперь уже бог не удивлялся. Просто таковы были жители суши. Все непохожие, интересные и, прежде всего, добрые. Лу Ханю не было дело до моряков и китобоев, призывающих его отпустить грязные, заляпанные руки бога. Лу Ханю не было дела до рабочих и торговцев, перешёптывающихся о нём, обвиняя молодого дворянина в том, что тому интересен только — что бы это ни значило — чёртов экзот.       Они шли по пути, по которому их вёл Лу Хань, и бог рассказывал ему историю, что была старше, чем три поколения семьи Лу, но, само собой, он этого не знал. Бог рассказывал всё именно так, как было: как Лу Хань поплыл к нему; как беспечно смеялся даже в лицо возможной смерти, а потом, усевшись в свою крошечную лодку, спрашивал обо всём на свете и рассказывал истории, пока не начало светать. Лу Хань остановился у двери к какому-то строению и в замешательстве повернулся к богу.       — Если честно, я ничего этого не помню.       — Тебе тогда было четырнадцать, ты сам сказал.       — Это было всего десять лет назад.       — А для меня прошло больше века.       Слова были сказаны совсем тихо, почти что шёпотом, и бог взглянул на Лу Ханя, ожидая реакции. Молодой дворянин только склонил голову, не в силах понять, о чём говорит экзот.       — Ты русалка?       — Что?       И прежде чем кто-то из них смог заговорить, дверь, у которой они стояли, открылась. Из неё вышел китобой в синей униформе и поприветствовал Лу Ханя.       — Сэр, я ожидал вашего скоро прибытия.       Он перевёл взгляд на бога.       — А это ваше сопровождение? — спросил он с понимающей улыбкой. Лу Хань только мотнул головой.       — Нет, просто компаньон. Он рассказывал мне… интересную историю.       — Могу только догадываться, — посмотрел искоса на бога китобой, и даже к такому взгляду он уже привык. Он сообразил, что это связано с тем, что все считают его экзотом, но ему всё ещё было некомфортно всякий раз, как это случалось.       — Мне нужно заниматься делами. Прости, но, честное слово, я не знаю, что делать с твоей историей. Будет лучше, если ты вернёшься к своему владельцу, — сказал Лу Хань, в последний раз посмотрев на бога. — Приятно было познакомиться. Сказав это, дворянин скрылся с китобоем за дверью, и бог вновь остался один. Он слушал, как мёртвые волны бились о медленно гниющую древесину под ним, чувствуя запах крови и разложения, исходивший от китобойных судов совсем рядом. Он смотрел на железных монстров, чувствуя себя крошечным по сравнению с ними. Если бы только он не был человеком. Он бы тогда смог разрушить эти игрушки без особых усилий. Но, увы, он не мог, и где-то там люди продолжали убивать китов.       Поражённый внезапной мыслью, бог осмотрелся вокруг, убедившись, что никто не смотрит, прежде чем пройти дальше по причалу и взобраться на трап, который вёл на один из огромных китобойных судов. С момента своего появления здесь он ни разу не был ни на одном из них из-за страха и травмы прошлого, но сейчас он кое-что придумал. Если у него есть шанс помешать промыслу, навредив кораблю, даже в облике человека, он может сделать так, чтобы его не снарядили для убийства ещё большего количества китов. Возможно, это и была его цель, причина, по которой он стал человеком. И с новообретённой уверенностью он забрался на судно.       Он исследовал нутро корабля долгое время. Он нашёл гарпуны на палубе, которые спешно столкнул в море, приложив немало усилий — они оказались тяжелее, чем он думал. На нижней палубе было похожее оружие, цепи, сети — что-то из этого он смог сдвинуть с места, что-то нет. Там была ещё странная комната с большим механизмом и множеством труб, но он понятия не имел, что это, тепло, исходившее оттуда, отпугнуло его. После долгого осмотра не составило особо труда понять, как разрушить корабль, он вздохнул и поднялся на палубу, решив вернуться в другой раз. Он боялся, что его поймают, и беспокойство начало расти внутри него, поэтому он поспешил уйти.       Как только он добрался до двери, его жестоко схватили одной рукой за шею, а другой — потащили его за одежду. Он захлебнулся от визга, поперхнувшись собственной слюной, когда хватка стала сильнее, и он стал задыхаться.       — Попался! — радостно сказал нападавший, когда он попытался вырваться. Он пытался кричать, пинаясь и ударяя того по рукам, и даже нанёс парочку успешных ударов — если только остановить проклятия и ругань его обидчика и было его целью. Дверь была открыта, и его протолкнули внутрь, он ударился бедром о косяк с громким звуком и упал на китобойные сети. В маленьком помещении пахло ржавым железом и солью, и нос обожгло от запаха.       — Я думал, тут крысы шарятся, а это, оказывается, ты.       Он обернулся, кашляя и вдыхая кислород, и сердце его замерло, когда он увидел мужчину перед собой. Моряк, которого он встретил первым, когда оказался на суше. Мужчина, от которого начинало крутить живот и который пытался утащить его туда, куда он не хотел. Сейчас он был гораздо старше, чем бог помнил, время взяло своё. Он по-прежнему был крепким, только в бороде было бело-серое, а глаза ввалились с возрастом и были тёмными от бессонных ночей.       Бог поднялся, пытаясь найти способ сбежать от мужчины, но дверь закрылась, и тьма сошлась над ним, и никогда в жизни он не чувствовал себя более беспомощным и загнанным в ловушку.       — Я до сих пор помню, как отлично ты обслужил меня в прошлый раз, — сказал мужчина, схватив бога за рубаху и разорвав её одним быстрым движением. — И похерил мне правый глаз. Несколько дней ничего не видел. Денег кучу потерял. А ты вот даже на день не постарел с тех пор, маленькая грёбаная шлюха.       Он кричал моряку отстать, пинаясь и ударяя по рукам. Мужчина схватил его за запястья и прижал их к полу, бог чувствовал себя таким маленьким в его руках. Он не мог даже пошевелиться, как бы ни пытался. Он был так слаб. И сильнее, чем когда-либо, он хотел вернуться в свою прежнюю форму. Он мог бы уничтожить этого человека одним взмахом хвоста, и тот бы умер, не успев понять, кто на него напал. Но сейчас он мог просто лежать, и моряк своими руками мог бы сломать его запястья, просто сжав.       Такой маленький. Такой слабый.       Моряк обмотал его запястья сетями, из-за чего бог только сильнее запутывался, размахивая руками, не в силах ими шевелить.       — Какой-то смиренный экзот отказал мне, ещё и врезал! — моряк закричал, и страх охватил бога, когда он почувствовал, что в носу стало жечь, а глаза наполнились слезами. — И ты поплатишься за это сполна! Я трахну тебя так жёстко, так хорошо, что ты будешь задыхаться и истекать кровью!       Его ноги насильно раздвинули, и мужчина лёг между них, толкнувшись вперёд. От этого ощущения у бога скрутило живот. Ему было противно — он чувствовал себя осквернённым. Он лежал на спине, живот его был обнажён — такой уязвимый, и он почувствовал, как желчь поднимается к горлу, а глаза наполняются слезами, и он закричал. Он не знал, что должно случиться, но не хотел этого. Ни капли.       — Да, вот так, кричи, маленькая сучка, — моряк засмеялся и руками потянулся к штанам. — Кричи и возьми мой член! Только для этого вы и годитесь, грёбаные экзоты!       Казалось, будто его горло разрывалось, так сильно он кричал. Моряк бил его, приказывая заткнуться, не шевелиться, быть хорошей маленькой шлюшкой, которой он и родился. Бог не понимал этого. Он не знал, чего хочет моряк, и не знал почему. Он просто хотел, чтобы это прекратилось.       Дверь распахнулась, и внезапно вес моряка перестал ощущаться. Он свернулся калачиком, сведя лодыжки вместе и прижав ноги к груди. Его руки были всё ещё запутаны в сети, но он свернулся в клубок, тихо всхлипывая, пытаясь избавиться от ощущения веса мужчины между ног. Он смутно слышал какие-то крики, звуки ударов, грохот тела, а затем…       — Ну же, тшш… Всё хорошо… Ты в безопасности…       Бог повернулся, глядя замутнёнными от слёз глазами, и почувствовал, как облегчение, словно наводнение, наполняет его, когда увидел Лу Ханя, стоящего рядом на коленях. Он икнул и потянулся к нему, но руки крепко сдерживала сеть. Молодой дворянин быстро разобрался с узлом, используя нож, который достал из-за пояса, и освободил бога, который сразу же обвил талию Лу Ханя руками.       — Как… Почему?..       — Я осматривал корабль, когда услышал крики, — Лу Хань нежно поглаживал плачущего мальчика по затылку. — Я не ожидал… Ну, такого, хотя… — он обернулся и посмотрел на моряка без сознания, капитан судна стоял над ними, и на лице его были написана тревога и разочарование. — Можешь встать?       Бог кивнул и с помощью Лу Ханя медленно встал на ноги. Его штаны с шорохом резко упали на лодыжки, и он дёрнулся вниз, чтобы подтянуть их обратно, чуть споткнувшись. Лу Хань придерживал его, чтобы тот стоял ровно, когда мальчик смущённо сжимал в кулаке ткань, удерживая штаны. Перебросившись парой фраз с капитаном, Лу Хань снова повернулся к богу.       — Хочешь пойти со мной?       Бог кивнул, прежде чем юный дворянин смог хотя бы рассказать, куда они поедут. Он просто хотел уехать подальше отсюда. Подальше от причала. Подальше от китобойных судов. Подальше от тех, кто звал его экзотом.       Определившись, Лу Хань отвёл его в машину, приказав водителю отвезти их во временное место его проживания. Он ни на секунду так и не убрал рук с плеч бога.