Help me

В комнате застыла напряженная тишина. В этом безмолвии даже звук нашего дыхания слышится еще более отчетливо. — Мне некуда идти, — ее тихие слова с оттенком отчаяния и едва слышным намеком на мольбу о помощи, как и тогда, при нашей первой встрече, повисают где-то в воздухе, бесшумно ударяясь о холодные стены моей квартиры. — Можешь остаться здесь, если хочешь. Я живу одна, да и дома редко бываю, — как всегда чувствую растерянность в таких ситуациях, но пытаюсь не подать виду. — Мне как-то неловко… Все-таки мы едва знакомы, да и не хочется мешать вам, то есть тебе, — смущенно говорит Надя. — Но, если ты не против, я могла бы снимать у тебя жилье, то есть жить тут, но не бесплатно. — Если тебе так будет удобнее, то меня это вполне устроит. Можешь заплатить когда захочешь, — предлагаю я. С ранних лет я очень любила деньги. Можно сказать, что они — моя первая и главная любовь в этой жизни, однако большинство людей презирают таких, как я, чересчур честолюбивых личностей, поэтому, если я хочу произвести на Надю хорошее впечатление, мне стоит скрыть эту свою не лучшую черту. Все же герои должны быть бескорыстны, чисты душой, благородны… Короче, у них должны быть все те качества, которых у меня нет и никогда не было. Зато я умею фальшиво улыбаться, строить из себя сильную, самодостаточную личность и притворяться добрым альтруистом. Я обычный лицемер, неумело, некачественно пытающийся играть роль ангелочка. Только вот ангелы не курят травку, не принимают другие наркотики и не топят безысходность с помощью антидепрессантов и алкоголя. — Сегодня или завтра я обязательно достану деньги, — тихо говорит она, нервно прикусывая палец. В серых глазах решимость смешанная со страхом. Знакомый взгляд. Так смотрят, когда уже нечего терять, и готов пойти на что угодно ради даже себе самому неизвестной цели, или просто ради того, чтобы выжить… или чтобы умереть окончательно. Раздражает. Я словно в зеркало смотрюсь. — Юль, ты правда не против того, чтобы я осталась здесь? — С чего бы мне быть против? — Ну… Это странно, — уголки ее губ чуть приподнимаются, выдавая едва заметную грустную улыбку. — Сначала спасаешь, а теперь и вовсе разрешаешь мне остаться у тебя… Почему? Что ж, вполне логичный вопрос. Окажись я на ее месте, еще и не те вопросы задавала бы. Наверняка она уже подумала, что я какая-то маньячка, если не хуже. Значит, стоит на время отключить режим «добродетели» и дать понять Наде, что меня не стоит бояться. — Ты же собираешься снимать у меня жилье, а не оставаться просто так. Зарплата только через неделю, я и так по уши в долгах, а еще надо на что-то питаться, так что лишние деньги мне не помешают. Деньги в принципе не бывают лишними, верно? К тому же не могу я вот так вот взять и бросить тебя после того, что видела. Без причин покончить с собой не пытаются. Так что считай, что основная причина, почему я помогаю тебе — сочувствие, — хоть я и сказала так, но теперь Надя должна осознать, что я всего лишь хочу заработать, давая ей жить у себя, а такая мелочная причина должна ее успокоить. Когда человек выглядит слишком хорошим, то и не верится как-то в то, что это его настоящее лицо. Все мы люди и потому в каждом из нас присутствует свой мрак. Иногда лучше показать хотя бы некоторую его часть, пусть даже самую малость, лишь для того, что бы позволить людям убедиться, что ты такой же, как они, чтобы люди поверили тебе. Лучше выставить себя честолюбивым эгоистом, чем открыть подлинную тьму. Ту тьму, в которой нет ни красоты, ни эстетики, а лишь смрад и грязь. То, что не вызовет страха, но даст повод для презрения, которое во много раз хуже ненависти. — Тогда я вернусь сегодня вечером. Мне нужно забрать некоторые вещи. Когда моя новая знакомая покидает квартиру, я с довольной усмешкой отправляюсь в комнату, дабы продолжить спать. Все-таки сегодня воскресенье, так что проведу свой выходной наилучшим образом, да и надо окончательно прийти в себя после вчерашней пьянки. Но некоторые мысли настойчиво лезли в голову, не давая покоя. Хоть я и договорилась с Надей о том, что мы встретимся вечером, что она будет снимать у меня жилье, но ведь не факт, что она поступит так, как сказала. Вполне может случиться так, что она снова попытается наложить на себя руки, и тогда прости-прощай моя последняя надежда. Да и тот взгляд, полный сумасшедшей решимости, также наталкивает на мысли, что она могла пойти на что угодно. Потеряв все, человек становится свободен от моральных оков, которыми сам сковывает себя на протяжении всей своей жизни, а когда оковы рушатся, все, что ранее казалось важным, теряет свою значимость, превращаясь в кучку праха. И такого человека уже никак не остановить. Только он сам может спасти себя, заставив остановиться, вновь заковав себя в невидимые оковы ради этого спасения. Даже если она умрет, мне не стоит из-за этого волноваться, ведь меня это не касается. Просто смирюсь, забуду. И все же мне очень хотелось верить, что она сдержит свое слово и вернется. Настойчивый звонок в дверь вытолкнул меня из сна, заставив на ватных ногах встать с кровати и открыть дверь не званному гостю, которым оказался Артем. Единственное, за что мне часто хочется прибить эту личность, так это за то, что, похоже, еще с момента нашего знакомства у него появилась неприятная привычка будить меня, когда не надо. — Доброе утро! Хотя уже день вообще-то… — как всегда бодро начинает он, наинаглейшим образом отодвигая меня в сторону и заходя в квартиру. — Ага, привет. Ты же говорил вроде, что у тебя дела будут и не сможешь какое-то время приходить? — закрываю дверь на замок и по привычке иду на кухню, собираясь ставить чайник. Хотя, признаться, я бы сейчас не отказалась от чего покрепче чая. — На сегодня все дела сделаны, а с остальным потом разберусь, — отвечает Артем. — Я волновался, вот и решил узнать, что у тебя и как? — Все в норме, только жрать охота. Максимальная экономия или привычный финансовый кризис, результат которого — вынужденная диета. Наверное, надо еще одну работу найти… — Лучше меньше на сигареты траться и на другое. Хотя с «другим» лучше вообще завязывай уже. — Ты пришел сюда морали мне читать? — Та девушка, как она? — спокойно спрашивает он, проигнорировав грубость в моем тоне. Меня всегда раздражает, когда люди начинают строить из себя больно умных и пытаться учить жизни, потому в такие моменты я ничего не могу поделать с раздражением. Но только вот Артем не тот человек, на котором мне хотелось бы срываться, и все же уже не раз получалось так, что ему приходилось слушать мои грубости. Даже извинения в этом случае уже лишились смысла. Зачем извиняться, чтобы потом снова совершить ту же ошибку и точно так же ранить человека? — Утром была жива. Сейчас — не знаю. — Она ушла? — Да. Она хотела пожить у меня немного, я согласилась. Она сказала, что вечером вернется, но… — «Но»? — Понимаешь, я боюсь, что то, что она говорила утром брехня. Думаешь, если человек всерьез хочет сдохнуть, его так просто остановишь? — Не суди по себе, — его слова и удивительно мягкий, спокойный тон снова воскрешают во мне те воспоминания, заставляя руки, держащие закипевший чайник, дрогнуть. Налив Артему и себе горячего чаю, я сажусь напротив него и пытаюсь подавить в себе так некстати нахлынувшие эмоции. Только бы он не заметил. Хотя о чем это я? Он всегда замечает, словно видит меня насквозь, жестоко разоблачая и не позволяя скрыться от этого пронзительного взгляда. Иногда я благодарна ему за это, а иногда мне становится страшно, но я не знаю даже, что же так сильно пугает меня. — Ты волнуешься за нее? — спрашиваю я, стараясь вернуться к прежней теме. Только бы не касаться той самой темы, тех самых событий, от которых мне уже не сбежать. — Просто она напомнила мне тебя, — интересно, он нарочно это говорит? — Юль, что ты будешь делать, если она вернется? Ты спасла ей жизнь, но стоило ли это делать? — Хочешь сказать, я неправильно поступила? — Разумеется, нет. Хотя смотря с какой стороны посмотреть. Спасти чью-то жизнь — значит взять на себя большую ответственность. Ты уверена, что справишься с этим? Вот я о чем. Ты сможешь нести на себе бремя жизни того, кто жаждет смерти? — Я не знаю… Тем, прости меня. — Ты чего? — удивленно спрашивает он. — Сам знаешь. Я виновата. Тебе пришлось взять на себя этот груз и из-за чувства долга ты все никак не избавишься от балласта. — Глупая. Я никогда так не думал и не сожалел о том, что спас тебя, — он мягко обнимает меня, притягивая к своей груди. Как всегда, чувствую тепло и покой в его объятиях. Лишь с ним я всегда ощущала себя защищенной. Лишь с ним я могла быть собой, но… именно поэтому… Ты ошибаешься, думая, что смог меня спасти. — Я наговорила много глупостей тогда. — Что было, то было. Давай забудем. Прости, что я начал этот разговор и сам напомнил тебе о прошлом. — Ничего страшного, — прижимаюсь крепче, позволяя себе хотя бы на короткий миг насладиться иллюзорной безмятежностью. — Я схожу куплю чего-нибудь перекусить, — говорит он отстраняясь и легонько целуя меня в макушку. — Скоро вернусь. — Заодно сигарет купи, а то мои почти закончились, — он усмехается в ответ на мою несколько наглую просьбу, больше напоминающую требование. Вернувшись на кухню, наливаю себе еще одну чашку чая и достаю почти пустую пачку сигарет. Усладив легкие привычной дозой никотина, погружаюсь в воспоминания, которые воскресил во мне разговор с Артемом. Я все еще помню тот день. Помню чуть теплую воду в ванной, полную пустоту в голове, словно сам мой разум по нелепой случайности превратился в вакуум, помню, как от алкоголя и большой потери крови кружилась голова и сам мир казался мутным, словно во сне. До того случая я часто резала запястья, но делала это лишь ради успокоения — так я могла выпустить наружу свои эмоции, всю боль, что скапливалась во мне день ото дня. Отчаяние уходило вместе с кровью, словно так я очищала свое тело и разум от лишней грязи. Только вот этого дерьма так много во мне, что полностью избавиться от него попросту невозможно, как ни пытайся, ведь я насквозь пропитана гнилью. Когда слезы уже не текли, а голос был сорван от криков, ничего другого не оставалось, кроме как пускать себе кровь. Алая жидкость подобна слезам, что не в силах пролиться. Тогда, полтора года назад, я впервые всерьез пыталась покончить с собой. Я подготовила себя к этому, прочитала много материала касательно различных видов суицида и морально настроилась на то, чтобы исчезнуть. Осушив несколько рюмок коньяка для храбрости, набрав в ванну воды, захватила упаковку лезвий и опустилась в теплую воду. Благодаря алкоголю я почти не ощущала боли, когда резко, грубо, не жалея себя вспарывала вены. Глубокий шрам вдоль руки — от запястья до локтя - до сих пор остался, и убрать его можно разве что с помощью пластической хирургии, однако я не хочу его убирать. Этот шрам — моя память о том дне. Я не хочу стирать это воспоминание, иначе с ним сотрутся и воспоминания о сильных руках Артема, в которых он крепко держал меня, вытащив из ванны, вода в которой окрасилась в розоватый цвет от моей крови. Мое сознание в тот момент было на грани между этой реальностью и другой — той, в которой мне хотелось очутиться. Мокрая одежда липла к телу, дыхание срывалось, тошнота и головокружение сводили с ума. Рука онемела и мне казалось, что придется ампутировать ее, потому что двигать ей я больше не смогу: она свисала безжизненной плетью, а кровь все продолжала течь, капая на пол. Пальцами другой руки я с трудом сжала рубашку Артема, словно ища у него защиты, зная, что он обязательно поможет мне, что не бросит меня. Он что-то говорил, но я не понимала его слов, не слышала их, а сама продолжала шептать что-то невнятное. Очнулась я уже в больнице. Рукой все еще не могла пошевелить. Пытаясь прийти в себя, долго разглядывала потолок. Голова не кружилась и сознание было вполне ясным, но во всем теле чувствовалась неимоверная слабость и тяжесть. Примерно через пару часов с момента моего пробуждения ко мне в палату пришел Артем, держа в руках пакет с продуктами. На его лице отразилось облегчение, смешанное со злостью. Он подошел ко мне, оставив пакет возле кровати. — Зачем ты это сделала? — раздраженно спросил он. В тот момент мне показалось, что он меня ударит, так зло и резко звучали его слова, сам тон его голоса. Я сжалась, словно от удара, но Артем лишь мягко обнял меня за плечи. Его руки дрожали. — Тебе не стоило меня спасать, — мой голос звучал хрипло и приглушенно, словно в горле застрял комок. В тот момент я была зла на Артема, я не могла простить его за то, что он вмешался куда не следовало. Не могла простить за то, что не дал мне спокойно уйти. Наверное, какая-то часть меня даже ненавидела его тогда. — Дура! Сама хоть понимаешь, что говоришь? — Я попытаюсь снова, и снова… Сколько угодно раз. Пока не получится, — почти на истерических нотках, почти срываясь на крик. — Тогда я буду спасать тебя сколько угодно раз. Столько, сколько потребуется, чтобы до тебя дошло, что в смерти нет ничего хорошего! Если понадобится, всю свою жизнь угроблю, но не дам тебе умереть, даже если ты проклянешь меня за это! — Дурак. Почему-то я была счастлива услышать его слова. Радость нелепым образом сочеталась с горечью, образуя хаотичный узор, составляющий наши нелогичные отношения. Это было столь эгоистично с моей стороны — полагаться на Артема, становиться его слабостью, его балластом, тем, что тянет вниз, в неминуемую пропасть. Мне было приятно знать, что он дорожит мной. После его слов мне стало намного легче. Тяжесть пришла гораздо позже, когда я наконец осознала, на что обрекла того, кто дорог мне.

***

Наступил вечер. За окном смеркалось. Я уже не ждала Надю, с грустью понимая, что мои самые неприятные предположения оказались верны. Пытаясь отогнать мрачное настроение, я устроилась на кресле с книгой и погрузилась в мир фантазий, потому даже вздрогнула от неожиданности, услышав как кто-то трезвонит в дверь. На пороге стояла Надя, судорожно сжимавшая в руках белую дамскую сумочку, а рядом с ней стоял большой чемодан. Непроизвольно мои губы растянулись в улыбке. Все-таки самые худшие ожидания не оправдались, и это действительно радовало. — Прости, что так поздно пришла. Только сейчас замечаю синяк на ее щеке. В душу закрадывается беспокойство. Что же могло произойти? Кто ее ударил? Почему-то мне страшно прямо спросить ее об этом — вопросы комом застревают в горле, оставаясь невысказанными. — С возвращением.

***

Жизнь пошла своим чередом, но что-то в ней незримо начало меняться с появлением Надежды. Как бы глупо и банально это не прозвучало, но мне и правда казалось, что эта девушка внесла какие-то новые краски, цвета в мою повседневность. Светлые, теплые тона, в которых пусть и не было яркости, но оставалось спокойствие, мягкость, что-то зачаровывающее в своей неспешной аллегории. Почти неделя прошла с тех пор, как она переехала ко мне. Я редко бывала дома из-за работы и других дел. С Надей мы почти не общались, разве что утром за чашкой кофе, и вечером во время ужина говорили на легкие, несущественные темы. Мы словно присматривались друг к другу, с осторожностью загнанного в угол зверька, медленно, готовясь в любой момент сделать шаг назад, подходили ближе. Я не решалась задать ей те вопросы, ответы на которые действительно волновали меня, и она тоже старалась держаться подальше от неприятных ей тем. Она мягко улыбалась, но в глазах затаилась грусть. В сердце, в душе, в самых дальних уголках подсознания всегда остается боль, и легкими отголосками она прорывается на волю с каждым взглядом, с каждым жестом и словом, в каждом мгновении исступленного молчания. Наступила суббота. Обычно в этот день я веселюсь с компанией, бухаю, а воскресенье посвящаю спокойному, тихому отдыху. Но сегодня я изменила своей устоявшейся традиции, решив остаться дома. Хотелось провести время со своей сожительницей, к тому же на завтра у меня почти сформировались планы, в которых эта личность играла важную роль. Девушка зашла в кухню как раз в тот момент, когда я наполняла чашки горячим кофе. В руках она держала листы бумаги, в которых я узнала свои старые рисунки. — На столе нашла, — сказала она, заранее предвидя мой вопрос. — Вот как. И… что думаешь? — Ты красиво рисуешь. Только все эти рисунки немного мрачноватые… — «Немного мрачноватые»? Ну, если так, то значит ты еще видела далеко не все мои «творения», — смеясь отвечаю я. — Видела тот, где парень в руке держит свою голову, а из глазниц, рта и носа черви выползают? — Ага, смотрелось забавно, — она улыбается и кладет рисунки на стол, а я все больше поражаюсь ей. Обычно люди иначе реагируют при виде моих «шедевров». Почему-то большинство предпочитают более позитивные изображения, а от вида крови и расчлененки их воротит. Странные люди, что тут еще можно сказать? — Рада, если и правда понравилось. Ты не подумай, кроме «такого» я и другое рисую. Правда, только людей изображать получается, а вот остальное… Еще в прошлом комиксы писала, но, к сожалению, они не сохранились. — Жаль. Я бы хотела почитать. Среди твоих рисунков я нашла очень красивый портрет, — она протянула мне один из листов. При виде этого портрета стало немного грустно, только сейчас это уже была не та грусть, что прежде. Не было привычной тяжести и сожалений, а лишь ностальгия с нотками печали. — Кто эта девушка? — Да так, человек из прошлого, — осторожно касаюсь кончиками пальцев изображения, проводя по лицу человека на портрете. И почему же он получился столь реалистичным?.. — Я любила ее. Кажется. Сейчас я не особо в этом уверена. — Понятно. Извини, что спросила, — она виновато опускает взгляд. — Ничего страшного. Все в порядке, не волнуйся, — отложив рисунок в сторону, подальше от своих глаз, делаю глоток кофе. — У тебя есть какие-нибудь планы на выходные? — Нет, а что? — Хотела завтра пойти прогуляться по городу вместе с тобой, если ты, конечно, не против. А сегодня думала просто дома посидеть. — С некоторых пор я не люблю гулять. Дома спокойнее, — отвечает она. — Но с другой стороны, неплохо, наверное, иногда выходить на свет, так что я не против. Только, прости за такую просьбу, но давай не будем гулять там, где много людей. Я неловко себя чувствую в многолюдных местах. — Ну, значит, решили — завтра многочасовая прогулка по нашему потрепанному городишке. А сейчас, может, в карты сыграем? Я давно ни с кем не играла. — Почему бы и нет? Играем просто так или на желание? — Давай на желание. Так прикольней. — Но ты же не будешь загадывать что-то… странное? — недоверчиво спрашивает она, хмуря брови. — Странное? Выйти голышом на крышу дома и прокричать «ку-ка-ре-ку!» или станцевать стриптиз под Имперский Марш из «Звездных войн»? — Вот такое загадывать не надо. Такие желания я точно выполнять не буду… — Так уж и быть, — вздыхаю с притворной печалью. — В случае моей победы, загадаю что-нибудь относительно приличное. Задать ей все интересующие меня вопросы я рассчитывала завтра, но, возможно, что-то удастся узнать и сегодня. Пока раздавала карты для партии в «козла», я заранее обдумывала и пыталась сформулировать некоторые вопросы, которые задам, если удастся победить. Карточные и другие настольные игры я люблю с детства, и играю более чем неплохо, потому мне казалось, что победа обеспечена, но, к несчастью, я ошибалась. Моя противница оказалась куда сильнее в картах, чем я думала. С легкой обидой и в то же время восхищением осознаю, что недооценивала ее, когда с полным разгромом проигрываю ей партию. — Ну, давай загадывай желание. — Ты не могла бы нарисовать меня? — спрашивает она с легким волнением в голосе. — Почему бы и нет? — отвечаю я. — Только краски закончились, их купить надо. — Не нужно. Можно и так, не раскрашивая. — Хорошо. Идем в комнату, я пока найду альбом и карандаш. Девушка кивнула в знак согласия. — Но почему именно такое желание? — Просто так, — видно было, что чего-то она недоговаривает. В нерешительности кусая губы, Надя продолжила: — Я так подумала, что портрет и фотография все же сильно отличаются. Рисунок — то, во что художник вкладывает и свою душу, и частичку души натурщика. В портретах есть жизнь, чего не скажешь о фото. Фотографии — просто воспоминания. Рассматривая их, вспоминаешь какие-то моменты из своего прошлого, но не чувствуешь себя. А смотря на портреты, ты словно ощущаешь присутствие изображенного на них человека. — Я никогда об этом не задумывалась, да и фоткаться не люблю, но автопортреты я не раз рисовала. Что касается частички души натурщика, его присутствия… — мысленно возвращаюсь к портрету той, кого я когда-то любила. — Если оно и правда остается, то это даже по-своему печально. Словно душа человека остается заперта в этом рисунке. — Но разве не здорово оставить часть себя в этом мире? И когда ты умрешь, хоть что-то останется, как напоминание о том, что ты жил когда-то, — на миг по ее губам скользнула горькая усмешка, словно ее слова были неким подобием самоиронии. — Наверное, так и есть, — достаю из ящика стола альбом и поворачиваюсь к подруге. — Садись в кресло. Немного резкие штрихи ложились на бумагу. Признаться, сейчас у меня было неподходящее настроение для творчества, не было вдохновения. Но где-то в глубине души я понимала, что этот портрет очень важен для Нади, потому продолжала рисовать, стараясь придать изображению как можно большую реалистичность. Оставить свой след в жизни, сохранить себя в виде воспоминаний, информации — эти желания всегда были знакомы мне, но в то же время иногда мне хотелось исчезнуть незаметно, раствориться и стать морской пеной, подобно русалочке. Не оставить ничего, словно меня и не было. Если бы я могла стереть себя из памяти и из жизни некоторых людей, то так было бы намного лучше для них. Вот даже если взять в пример Артема — я всегда приносила ему одно лишь беспокойство. Не лучше ли было бы мне исчезнуть из его жизни? Я балласт, обуза для него, но если бы меня не стало, то, наверное, ему было бы больно, тяжело после моего ухода. А не появись я изначально в его жизни, то у него не было бы ни волнений, ни боли. И ведь так всегда. Я отравляю жизнь близким мне людям уже одним своим существованием и ничего не могу с этим поделать. Горько осознавать это и быть не в силах что-либо исправить. Стараюсь выкинуть эти мысли из головы, хотя знаю, что потом они непременно снова вернутся. Они всегда возвращаются. Закончив рисунок, протягиваю его Наде. Девушка завороженно рассматривает его и на ее губах появляется столь привычная грустная улыбка. — Спасибо. — Нормально хоть получилось? — внутренний голос настойчиво твердит, что вышло отвратительно и что лучше бы я и не рисовала этот портрет, потому что Надя наверняка недовольна и благодарит меня только из вежливости. Конечно, в этот портрет я должна была вложить часть ее души, должна была писать его с мыслями о ней, а не со столь привычными мне депрессивными размышлениями. — Отлично получилось! Мне нравится. Я на нем как живая, — отвечает она, и почему-то радость в ее голосе кажется настоящей, не поддельной. — Это хорошо. Честно говоря, я волновалась, думала, тебе не понравится. — Я рада оттого, что теперь в мире останется и хорошее напоминание обо мне. Красивое, доброе, — девушка опускает голову и длинная челка закрывает часть ее лица, скрывая его выражение. — Хоть что-то хорошее… — Надь, все в порядке? — взволнованно спрашиваю я, замечая перемену в ее настроении. — Да, прости, я просто задумалась, — отвечает она, прижимая к груди рисунок. — А ты сможешь показать мне другие рисунки и автопортреты тоже? — Конечно. Сейчас поищу. Только заранее предупреждаю, что многие из них эм… весьма своеобразные, так сказать… — Не беспокойся, расчлененкой меня не напугаешь. Вообще-то мне нравится такое вот… Наверное, тебе кажется это странным? — Вовсе нет. Думаю, по моим рисункам ты сама должна была заметить, что всякие жуткие мотивы — одна из моих любимых тем. День пролетел незаметно. Так непривычно было весь день маяться ерундой: смотреть и обсуждать рисунки, играть в настольные игры, весело болтать о разных глупостях, а под вечер вместе смотреть фильмы ужасов на DVD плеере. Я и не помню, когда до этого последний раз развлекалась подобным образом. Обычно, чтобы почувствовать прилив бодрости и веселья, я прибегала к помощи алкоголя, но сегодня он не понадобился. Это было так непривычно, странно, и в то же время по-настоящему прекрасно, но именно это пугало больше всего, ведь за радостью всегда следует грусть, а за счастьем несчастье. И чем сильнее ты ощущаешь сладость веселья, тем горше будет обратное падение в пропасть — этот урок я давно усвоила. Новое утро не заставило себя ждать, пробравшись яркими солнечными лучами в комнату. Разлепив заспанные глаза, я поднялась с постели. Надя все еще спала, тихонько посапывая, свернувшись клубочком на матрасе. С самого начала ее проживания у меня мы договорились, что будем по очереди спать на кровати. Сегодня, точнее, уже вчера была моя очередь. Умывшись, расчесав взлохмаченные со сна длинные черные волосы, привычно усмехнувшись своему отражению, в очередной раз подмечаю, что по утрам я выгляжу как типичный персонаж триллера: волосы лохматые, бледности позавидует даже унитаз, а под зелеными глазами обыденные темные синяки недосыпа. Про врожденную чрезмерную худобу, что подкреплялась хроническим финансовым кризисом, я вообще молчу. Иногда мне казалось, что по комплекции я напоминаю скелет. Нечто тощее, бледное, вечно сонное и хмурое, как туча. Улыбаться мне и вовсе противопоказано, потому что улыбаясь, я напоминаю маньяка, обдумывающего очередное убийство. Многие мои знакомые не раз говорили, что от моей улыбки у них мороз по коже. Странно, что люди еще от меня не шарахаются. Более-менее приведя себя в порядок, я отправилась на кухню, чтобы поставить чайник и сделать легкий завтрак в виде двух бутербродов с колбасой. Надя еще спала и у меня было время на то, чтобы обдумать как провести этот день, куда именно отправиться погулять, как развлечь свою новую подругу, и как все-таки спросить у нее обо всем, что меня интересует. Я привыкла заранее готовиться к чему либо, так гораздо проще, да и импровизация редко мне давалась. — Доброе утро, — зевая сказала Надя, заходя на кухню. — Как спалось? — Так себе. Мне в последнее время постоянно всякие ужасы снятся, хоть вообще не засыпай, — отвечает девушка, устало потягиваясь и усаживаясь за стол. — А мне всегда хрень снится, привыкла уже. По сути можно воспринимать ночные кошмары как фильмы ужасов в 3D формате, — сказала я, наливая ей кофе и оставляя возле чашки тарелку с лежащим на ней бутербродом. — К тому же сны могут служить мотивом для творчества: вдохновлять, дарить новые идеи… — Все равно не люблю я такие сны. Неприятный осадок после них остается, — возразила Надя. — С этим не спорю, — согласилась я. — Ладно, ты пока приходи в себя, а я начну собираться. Август подходил к концу. Приближалась осень. На улице пока еще было тепло, но небо полнилось тучами. Возможно, сегодня ближе к вечеру начнется ливень. Надеюсь, мы не попадем под дождь. Хотя я всегда любила ливни. Мне нравилось гулять без зонта в момент, когда крупные капли дождя обрушиваются наземь, из-за шума ветра не слышно ничего вокруг, а в потемневших небесах сверкают молнии, с яростным громом пронзая небо. В такую погоду особенно здорово находиться возле реки, у самого обрыва. В эти моменты, когда стоишь на самом краю: внизу бушует река, ударяясь волнами о скалы, а в небесах гремит гром и молнии яркими вспышками появляются среди темных туч, ледяной дождь омывает продрогшее до кончиков ногтей тело; в душе появляется неописуемо прекрасное и в то же время ужасное ощущение, а в разум закрадываются такие опасные и чарующие мысли, что хочется одновременно и скрыться от них, и последовать зову сердца. В такие моменты очень трудно противиться искушению сделать шаг вперед, дабы оказаться в ледяных объятиях реки, в последний миг, на последних ударах сердца, ощущая невыносимо сладкую боль от множественных переломов, и понимая, что это последняя боль в этой жизни. Как всегда, начинаю думать об одном, а мысли заходят совсем в другую сторону. Что ж, это вполне привычно для меня. И все же сейчас не время думать о прекрасном, хотя вряд ли нормальный человек мог бы счесть суицид чем-то прекрасным, но, опять же, мысли о смерти не покидали меня с ранних лет и с этим ничего не поделаешь. Я не знаю, любит ли Надя мокнуть под дождем, поэтому на всякий случай решила захватить с собой зонтик, учитывая, что на небе собирались тучи. Заранее положив в сумочку кошелек и мобильный телефон, я начала собираться. Не люблю долго вертеться перед зеркалом, рыться в шкафу в поисках хорошего наряда, к тому же я в любой одежде отлично выгляжу. Как говорится, подлецу все к лицу. Надев узкие темные джинсы, ремень с пряжкой в виде толстой серебряной змеи, черную блузку и украсив шею тонкой серебряной цепочкой, которая хорошо сочеталась с нарядом, расчесав волосы, оставив их распущенными, нанесла легкий макияж и была готова к выходу. Единственное, за что я не люблю жаркую погоду, так это за то, что по жаре стоит носить кофты с короткими рукавами, а этого, к сожалению, я не могу себе позволить, поскольку шрам на руке, после моей неудачной попытки самоубийства, слишком заметен, и надо как-то его прятать от посторонних глаз, тем более от Надиных — ей уж точно не стоит его видеть. Ее шрамы на запястье не так бросаются в глаза, да и скрыть их можно с помощью тех же напульсников, так что в отличие от меня, она может позволить себе одежду с коротким рукавом. Пока Надя собиралась, я ждала ее на кухне, распивая уже третью чашку кофе. Я давно заметила, что в Надином гардеробе преобладают светлые тона, вот и сегодня она снова напоминала ангела в своем легком светло-желтоватом платье длиной чуть ниже колен, поверх которого была накинута тонкая белая кофточка с длинными рукавами. Неужели тоже шрамы решила прятать? С привычной иронией замечаю, что с таким контрастом в нарядах мы чем-то напоминаем свет и тьму: столь банальный союз ангела и демона — такие парочки нередко мелькают в фильмах. Из Нади получился бы отличный ангел — воплощение добра и милосердия, а вот из меня вышел бы совершенно никудышный демон… Дул легкий ветерок, шелестела листва на деревьях. Мы сидели на лавочке в парке, отдыхая после долгого похода по магазинам. Конечно, учитывая, что мы обе были на мели, то не могли позволить себе много покупок, поэтому просто гуляли и рассматривали товар. Особенно долго задержались в дисковом магазине, выбор в котором был куда больше, нежели в том магазине, где я работаю. Я не смогла удержаться и купила там парочку дисков, чтобы пополнить свою домашнюю коллекцию. Также долго мы пробыли в магазине, где продавали различные сорта чая и кофе. Изредка раньше я заходила сюда, что бы побаловать себя элитным кофе, даже помнится как-то купила дорогую коробочку с жасминовым чаем, который и правда оказался очень хорош на вкус. Жаль, что подобные покупки я редко могла себе позволить. Купив в ближайшем фаст-фуде парочку гамбургеров, мы решили отдохнуть, присев на лавочку в тени большого дуба. Во время нашей прогулки я заметила, что Надя волнуется. Она старалась не сталкиваться взглядами с прохожими, и вообще ходила опустив взгляд в пол. Ее лицо и даже ее поведение выглядело очень напряженным. Конечно, среди людей много затворников, которые стараются держаться подальше от общества, немало социофобов, и у меня мелькнула мысль, что Надя как раз таки такой человек, ведь за то время, что она жила у меня, всего несколько раз выходила на улицу, и то только чтобы купить продуктов в ближайшем магазине. — Здесь неподалеку есть парк аттракционов. Не хочешь сходить? — спросила я, успокаивающим жестом кладя руку на ее плечо. — Можно. Я давно там не была, уже несколько лет наверное, — ответила она. Как ни странно, людей в парке аттракционов сегодня было немного, но это только радовало. Если уж Надя социофоб, то в слишком людные места нам лучше не соваться. — Знаешь, чего я боюсь в этом? — спросила я, указывая на колесо обозрения. — В детстве всегда боялась, что колесо может встать на месте. Но сейчас меня беспокоит другое — а вдруг там заклинит и кабинка не будет вращаться, ну то есть будет неподвижной. А когда отклинит, то она просто оторвется! — Зачем ты мне это говоришь? — испуганно спросила Надя. — Ты же должна знать, чего я боюсь, прежде, чем ты туда со мной полезешь, — усмехнулась я, схватив подругу за руку и поведя к аттракциону. Как ни странно, девушка не пыталась вырваться, а лишь с некой задумчивостью смотрела на колесо обозрения. — Наверное, если бы мы пошли на американские горки, ты напомнила бы мне «Пункт назначения»? — язвительно спросила она, когда я заплатила за вход и собиралась залезать в кабинку. — Читаешь мои мысли? Кабинка поднималась все выше. Снаружи были видны зеленые верхушки деревьев, а вскоре нашему взору открылся вид на город. Без всякого интереса я смотрела в окно, разглядывая строения, что казались совсем крошечными с такого обзора, облака, что неспешно плыли по небу… Все же вид с высоты по-своему особенный: если долго смотреть в небо, то возникает желание улететь ввысь, а если сосредоточить взгляд на том, что внизу, то появляется страх с дикой смесью навязчивого желания разбиться об асфальт, прыгнув вниз. Внизу все такое маленькое, будто ненастоящее, даже люди больше напоминают муравьев. Мир отсюда видится игрушечным, и кажется, что если прыгнешь вниз, то и жесткий асфальт окажется фальшивым, и вовсе не твердым, а скорее мягким, как перина; падение представляется совсем безболезненным — ведь мир внизу — игрушка, а значит и волноваться не о чем. Умерев после падения, просто проснешься у себя дома. Все окажется обычным сном. — Кажется, что-то скрипит, — заметила Надя, беспокойно оглядывая кабинку. — А вдруг и правда она оторвется и мы упадем? — Получится по-своему иронично. Прямо-таки как в сказке: «и умерли они в один день», — усмехнулась я. — Ага… Причем в день первого свидания, — с мрачным сарказмом заметила Надя. — Тут и сказочке конец, — рассмеялась я. — Не волнуйся, ничего не скрипит, наверное, просто показалось. День подходил к концу. Вечерело. Уставшие после прогулки, мы вернулись домой. За весь день я так и не успела задать Наде ни один из интересующих меня вопросов — просто они все вылетели напрочь из головы. Но сейчас я вспомнила изначальную цель этой прогулки — узнать больше о моей сожительнице, постараться стать к ней ближе. Впрочем, за эти выходные нам и так удалось сблизиться, но ее душа все еще была закрыта от меня, и если я хочу помочь ей, чтобы заслужить свое право на жизнь, мне необходимо проникнуть в глубины ее души, понять, что за скрытая боль терзает ее. Ничто так не служит откровениям, как выпивка — за рюмкой спиртного человек порой может очень многое о себе рассказать. Банальный прием, однако действенный. Этим способом я и решила напоследок воспользоваться. В холодильнике стояла закрытая бутылка вина и она оказалась очень кстати. Для закуски идеально подошли бы шоколадные конфеты или пирожные, но поскольку их не было, пришлось обойтись бутербродами. Устроившись в комнате за журнальным столиком, я разлила вино по бокалам и поставила их на стол, рядом с тарелкой, на которой лежали бутерброды. Надя в это время рассматривала диски, которые я сегодня купила. — Тебе нравятся корейские ужастики? — спросила она. — Да. Американцы не умеют нормальные ужасы снимать. Нет, ну среди их фильмов есть действительно стоящие, но, к сожалению, их мало. В основном всякая хрень про маньяков, вампиров… Избитые темы. В принципе лучше всего ужасы снимают корейцы и немцы. Особенно корейцы — в их фильмах всегда очень напряженная, пугающая атмосфера, а в жанре ужасы важней всего ведь именно она — атмосфера. Да и сюжеты у них более глубокие, со своеобразным психологизмом, что тоже большой плюс. — Японцы тоже отличные ужастики снимают. То же «Проклятие» к примеру, — заметила Надя, отложив диски на стол, и протягивая ладонь к бокалу с вином. — Это верно. Кстати надо будет на днях его посмотреть. На ночь желательно. Выпьем за ночные кошмары? — предложила я, поднимая свой бокал. — Давай лучше за здорово проведенный день, — улыбнулась Надя. Время текло незаметно. И хоть мы почти опустошили бутылку, опьянение все еще не ощущалось, но приятное тепло проходило по венам, успокаивая и погружая в немного сонное состояние. — Можно спросить у тебя кое-что? Надя кивнула. — Когда ты только переехала, я заметила синяк у тебя на щеке. Кто тебя ударил? — Да это так, просто отец не вовремя с работы вернулся. Раньше, чем я думала. Попала под горячую руку. — Расскажи подробнее. — О том, что случилось, когда я вернулась домой? — Нет, не только. Обо всем: почему ты пыталась покончить с собой, как ты раньше жила, до нашей встречи? Расскажи о себе. Девушка хмурится и делает еще один глоток вина, неохотно ставя бокал на стол. — Раньше я встречалась с одним парнем, — начала она свой рассказ. — Какое-то время все было хорошо, он казался мне милым и добрым, но потом так вышло, что он крупно меня подставил. Из-за этого у меня появились очень серьезные проблемы, и я не знала, как их решить. Да и сейчас не знаю… Отец выгнал меня из дома, так что мне теперь и возвращаться-то некуда. — А твоя мама? — Она на моей стороне, — неожиданно ее голос, что до этого звучал очень холодно, теплеет и на губах появляется легкая улыбка. — Мама дала мне денег, сказала, что все будет в порядке, просто нужно немножко подождать. Но больше она ничем помочь не может. Да и я не хочу ее в это втягивать. — А тот парень? Как он тебя подставил? — спросила я. — Прости, но мне не хочется об этом сейчас рассказывать. Так вышло, что из-за него я потеряла все. — И поэтому решила умереть? Не лучше ли было отомстить этому гаду? Если он причинил тебе вред, то соответственно должен был понести за это наказание, разве нет? — Уже отомстила, — еле слышно сказала она, опустив голову. — Но от этого стало только хуже. Знаешь, бывает, кажется, что у тебя есть и друзья, и семья, и любимый человек, но в один миг все это просто исчезает, а потом понимаешь, что не было никогда ни того, ни другого, ни третьего. Когда я больше всего нуждалась в помощи, никто мне не помог. Все просто закрыли глаза и сделали вид, что ничего не было. Просто выкинули меня, как ненужный хлам. — Но теперь у тебя есть я, — кладу ладонь на ее сжатый в бессилии кулак, мягко глажу холодные тонкие пальцы, стараясь хоть немного успокоить. — Ты можешь положиться на меня. Я обязательно постараюсь помочь тебе. Она вздрагивает, и подняв взгляд, я вижу пугающий холод в ее глазах и лицо, искаженное злостью. Надя резко вырвала руку из моей хватки. Одним яростным движением смахнула бокалы со стола и они со звоном разбились, упав на пол. Остатки вина разлились по паркету. Это было слишком неожиданно, я была сбита с толку, когда девушка вцепилась дрожащими в гневе руками в ворот моей блузки и яростно тряхнула, от чего я не удержалась на ногах и споткнувшись упала на пол, усыпанный осколками от разбитых бокалов. Стекло впивалось в кожу через ткань блузки, но сейчас я не обращала внимания на боль, словно не замечая ее. Сидя на мне, Надя сильно стиснула руками мое горло, ногтями впиваясь в шею. Девушку трясло от злости, а спутанные русые волосы упали на перекошенное яростью лицо. — Поможешь мне? Ты?! Могу на тебя положиться?! Что за бред! Думаешь, я поверю в это вранье?! — выкрикнула она, сильнее сжав пальцы на моей шее. — Да чем ты отличаешься от него, от остальных? Все люди одинаковые! Все думают только о себе! Так какого черта ты несешь этот лицемерный бред? Ты ведь тоже!.. Тоже просто хочешь использовать меня! Разве не так?! И ведь даже не поспоришь! Она полностью права — я просто ее использую, самоутверждаюсь за ее счет. Кажется, я и впрямь зашла слишком далеко в своем лицемерии. Дышать становится труднее, мне кажется, я вот-вот потеряю сознание или умру от нехватки кислорода. И все же меня это даже радует. Разве не прекрасно умереть от руки красивой девушки? Она и впрямь прекрасна. В состоянии аффекта, неудержимой злости она выглядит просто неотразимо. Поразительно! И куда же делся образ того невинного ангелочка? Ему на смену пришел подлинный лик безумного демона, жаждущего крови. Восхитительно! Из последних сил улыбаюсь и касаюсь пальцами ее ладоней, что сейчас медленно лишали меня жизни. Так и должно быть. Этот миг столь сладостен и прекрасен, что я хочу насладиться им в полной мере в свои последние секунды. Миг, когда оставшейся кислород покидает легкие, все тело немеет, а прекрасный, возвышенный облик смерти стоит перед глазами, приняв вид живого человека. Я всегда думала о смерти, всегда желала ее. Я была одержима смертью и этой одержимости никогда не исчезнуть. Давай же, не сдерживайся, стань моей смертью. Позволь подарить тебе последние секунды своего существования. Просто убей меня поскорее. Девушка вздрагивает и с ее глаз спадает пелена ярости, помутившая рассудок. Она разжимает пальцы и пытается отстраниться, но я не отпускаю ее руки, сильнее сжимая ее пальцы на своей шее, смотря прямо в ее серые глаза, заволоченные слезами. Несколько секунд казались целой вечностью, когда, не обрывая зрительного контакта, я пыталась убить себя ее руками. — Хватит, — прошептала она дрожащим голосом. Капли слез упали на мое лицо. — Прекрати это, пожалуйста! Странно. Почему же ты плачешь? Ведь только что в тебе кипело желание убить меня, и я просто хочу исполнить твою волю. Почему же тогда ты пытаешься вырваться? Почему просто не убьешь меня наконец? Отпускаю ее руки и Надя резко отстраняется, садясь посреди осколков и заходясь в рыдании. Откашлявшись, я пытаюсь отдышаться и прийти в себя после случившегося. В горле пересохло и я чувствую острую необходимость попить воды. К тому же надо сходить в ванную и обработать порезы от стекла. — Прости. Я не хотела… Не знаю, что на меня на нашло. Я правда не хотела! — всхлипывает она, прижимая ладони к лицу. — Все в порядке, не волнуйся. Я совсем не злюсь на тебя, — отвечаю, осторожно положив руку на ее плечо. — Только в следующий раз, если вздумаешь меня задушить, то делай это не так грубо. У меня теперь синяки на шее останутся, — с притворным недовольством замечаю я. — Извини. Это больше не повторится, обещаю. Только… пожалуйста, прости за это. — Говорю же, все хорошо. Не убивайся так. Лучше подмети тут, хорошо? Надо убрать осколки. Она кивнула, утирая слезы. Поднявшись с пола, я направилась в ванную. Шея все еще болела, а по телу словно легкими иголочками проходила боль от порезов. И все же мне даже понравился этот инцидент. Было в нем нечто завораживающее… На миг я словно оказалась за гранью. Впрочем, сам этот момент был словно пересечением черты, близостью к порогу. Еще немного и, возможно, я и правда смогла бы покинуть этот мир. Жаль, что Надя не задушила меня, так могла бы хотя бы изнасиловать! Так нет, слишком не вовремя к ней вернулся рассудок! Обидно даже. Усмехаюсь, представив, что было бы, узнай она о таких моих мыслях. Впрочем, о подобных мыслях лучше молчать… В ванной я смогла обработать порезы, которые оказались совсем не сильными, только одна рана выглядела внушительно: кусок стекла торчал чуть ниже плеча. С трудом вытащив окровавленный осколок, я понадеялась на то, что в ране не осталось мелких стеклышек, которые я не смогла бы самостоятельно достать. Кровь продолжала течь по руке, капая с пальцев на плиточный пол. Положив осколок в раковину, я достала из аптечки бинт и попыталась наложить повязку, как раз в тот момент, когда в ванную постучалась Надя, и зашла внутрь. — А где веник? — спросила она, но увидев меня, в нерешительности и удивлении застыла на пороге. — Ты ранена?.. Она подошла ближе и коснулась моей руки, которую к сожалению я не смогла вовремя выдернуть из ее хватки. Ее глаза широко распахнулись, когда она увидела давний шрам, что длинной бледной линией украшал руку. — Так ты тоже?.. — Давай не будем об этом, — вырвав руку из ее цепких пальцев, я продолжила накладывать повязку, стараясь не смотреть на Надю, застывшую, словно статуя, посреди ванной. — Веник в коридоре. — Понятно, — она кивнула, все еще находясь в состоянии некой заторможенности, вышла из ванной. Я тяжело вздохнула, закрыв за ней дверь. Теперь она знает. Знает, что я такая же, как она сама, если не хуже. Знает, что я тоже нуждаюсь в спасении. Было уже поздно. Надя подмела в комнате и мы готовились ко сну. — Давай сегодня ляжем вместе, — предложила я. — Ты же говорила, что тебе снятся кошмары. — Хорошо, — девушка смущенно кивнула и опустилась на кровать. — Сегодня было весело. Мне понравился этот день, хоть и завершился он не лучшим образом. — Мне тоже было весело, — ответила я, улыбнувшись. Мне и последние события понравились, но об этом ей лучше не говорить. Вытащив телефон с наушниками, я опустила голову на подушку и протянула Наде один наушник, другой вставляя в свое ухо. — Под музыку лучше засыпается. Действует как колыбельная, — объяснила я. Надя легла рядом, коснувшись кончиками пальцев моей ладони. Я мягко сжала ее бледную кисть. — Телефон разрядится, если всю ночь музыку слушать. — Ну и пусть. У меня запасной аккумулятор есть, — возразила я. — Кстати, знаешь, говорят, если во сне держаться за руки, то можно увидеть один сон. Так что, если тебе приснится кошмар, то в этом сне я буду рядом с тобой и вместе мы сможем как-нибудь справиться с наваждением. Девушка улыбнулась, крепче сжав мою ладонь. — Почему-то я уверена, что сегодня ночных кошмаров не будет, — тихо прошептала она. За окном грянул гром, крупные капли дождя обрушились на землю, гудел ветер. Прямо перед окном сверкнула молния, словно знамением к тому, что нас вскоре ожидало. Но тогда мы еще не знали об этом. Засыпая под звуки металла, которые совершенно не подходили в качестве мирной колыбельной, мы крепко держались за руки, словно эта тонкая, бледная кисть могла стать единственной ниточкой к спасению наших заблудших душ.