Сокрытое

Романо тихо, чтобы не обнаружить себя, прикрыл дверь. Он добрался до своей кровати и упал на неё, пытаясь осмыслить. Должно, должно быть какое-то объяснение этому! Он перебирал десятки теорий относительно увиденного, но вечно правду отрицать нельзя. Италия вдруг сел в кровати и решил: больше здесь оставаться он не будет. Тут же он принялся за осуществление своих планов, схватил чемодан, побросал туда как попало вещи. Уже взял его в руки и тут вспомнил, что не одет сам. Резкими движениями он начал натягивать на себя одежду. Раз - и пуговицы рубашки застучали по полу, покатились кто куда. Романо показалось: это - кусочки его сознания, его здравомыслия посыпались, и он сам рухнул на пол, содрогаясь всем телом. Кусать губы, пальцы, уткнуться в одеяло - не кричать, давить в себе всхлипы. Взять себя в руки, взять в руки. Безрезультатно. Внутри клокочет, рвётся наружу крик отчаяния. Итальянец в исступлении ударил кулаком по кровати - она спружинила, кулак подпрыгнул. Это отчего-то отрезвило. Ловино апатично посмотрел на руку, почувствовав вдруг пустоту в себе - как что-то выскребли из него, оставив гулко ухающее сердце и тошноту. Он надел другую рубашку - испорченную кинул в чемодан. Опустился на колени, собирая пуговицы. Одна, две, три - да, это его сознание, уже бесполезное, но пришить обратно можно, починить, вправить. Не хочется оставлять здесь совершенно ничего. Италия ссыпал поблёскивающие кругляшки в карман, подхватил чемодан. Прислушался. За стеной - стоны. Идиоты думают, их не слышно. Пусть думают. Ловино тихо спустился по лестнице, остановился у двери. Перебрал ещё раз всё случившееся детально, пуговицу за пуговицей, безрассудно надеясь, что он всё не так понял. Нет, другого варианта быть не может. Италия закрыл за собой входную дверь и пустился по тёмным улицам.

***

Испания не сразу заметил отсутствия воспитанника. На следующее утро, когда по дому уже разносился аппетитный запах завтрака, который готовил поднимающийся раньше остальных Франция, Антонио постучал в дверь соседней спальни. Это простая формальность: Романо любит спать до обеда и не выходит из комнаты до тех пор, пока не свалит случайно одеяло с подушкой на пол - своеобразный знак того, что пришло время вставать. Но Италия не вышел к обеду. И когда день начал клониться к вечеру - тоже. Антонио постучался ещё раз. - Лови, - тихо обратился он. - Ты не заболел? Ответа не последовало. - Лови, я вхожу.

***

Почти сутки Италия не выходит из дома, только тоскливо смотрит в окно и с омерзением раз за разом прокручивает всё в голове. Прокручивает с тянущей немного ниже ключиц болью, которую всё никак не может заглушить. Телефон отключен, двери заперты, окна (все, кроме того, которое облюбовал хозяин - оно выходит на пустое поле) зашторены, никто не нарушит царящего в доме покоя, никакое счастье сюда больше не проникнет.

***

Младший Италия ничего не слышал и, кажется, не беспокоится - так можно судить по телефонному разговору. Испании же всё это не нравится. Более того: его пугает внезапное исчезновение Романо. Без скандалов, истерик - просто ушёл и всё. Среди ночи. Что-то наверняка случилось. Отправить друзей по домам, взять необходимый минимум вещей - быстро, что может быть проще. Антонио уже стоит у небольшого дома итальянца, тщетно пытается заглянуть в окна, пробует толкнуть дверь. Ничего. Но что-то подсказывает: Лови там.

***

Стук тяжёлых кулаков в дверь нарушает зыбкую тишину. Италия дрожит, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он не хочет видеть этого идиота. Знать не хочет! Доносится: «Лови, это я! Открой, я знаю, ты дома! Давай поговорим!» Южный спускает ноги на пол и чувствует: подкашиваются. Взять себя в руки, снова. Отшить - отстанет быстро. Главное - не дать волю слезам.

***

Дверь приоткрывается. - Лови! - испанец сразу врывается в тесную прихожую, обнимает своего дорогого Романо. И ничего не замечает больше. - Как ты тут? Почему сбежал? Что случилось? Всё хорошо? Италия не может даже пошевелиться - снова кусает губы, чувствуя, как слёзы туманной пеленой заволакивают глаза. Он хотел бы ругаться, топать ногами - или наоборот, холодно отшить и больше не вспоминать об этом. Но не может. Тщетно пытается вырваться из рук, высказать всё, что думает, но горло сковал тугой обруч, конечности не слушаются. Испания понял, увидел состояние Ловино, но понял по-своему. Он забрал итальянца на руки, прижал к себе, унёс вглубь дома. В другое время тот бы не позволил так с собой поступать, но сейчас он был не в состоянии сопротивляться, поэтому просто вцепился в плечи Антонио, надеясь причинить ему побольше боли хотя бы таким образом. Испания сел в кресло вместе с воспитанником, принялся гладить его по лицу, волосам, стараясь успокоить. Стирая слёзы с краснеющих щёк, он терпеливо ожидал, пока тот будет в состоянии объясниться. Постепенно Романо успокаивался, всё не решаясь взглянуть на испанца. С ним тепло и... нет, не легче. Ловино чувствует всю ту же пустоту и гадает, ощущает ли её Антонио. Вряд ли он вообще может уловить чужое состояние, иначе давно заметил бы чувства итальянца. В опустошённый череп прокралась мысль. Сперва медленно, затем всё явственнее себя показывая, проявляясь, как плёнка старого фотоаппарата. - Думаешь, - нарушил молчание Италия, - они любят тебя? - О чём ты говоришь? - удивлённо моргнул Испания и тут же испугался: неужели он всё видел? - О Франции и Пруссии. Они используют тебя, - слова итальянец подбирал тщательно, и каждое будто капало холодом ему на макушку. - Я знаю их давно, - Антонио беззаботно улыбнулся, тронутый такой заботой. - Они хорошие парни и не сделают мне ничего дурного. - А мне сделали. Слова повалили градом, и с каждым испанец всё больше менялся в лице. Перед глазами его мелькали картинки: слёзы Романо, ухмылки мужчин, удары, синяки, оголённая спина Ловино, задница сначала Пруссии, затем Франции, потом обе сразу - и крики, крики, крики, крики. Италия рассказывал без жалости к себе, стеклянными глазами глядя в чужие глаза. - Они пригрозили, что если расскажу - мне конец. Ладно я, но когда увидел тебя с ними... - итальянец заскулил и теснее прижался к Антонио. - Тише, тише, - тот снова принялся гладить Ловино, проглотив подступивший к горлу ком. - Я больше не буду общаться с ними. Всё хорошо, Рома, - не зная, что ещё добавить, он сказал: - Выглядишь голодным. Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь? Как раньше. Ведь я и правда в последнее время слишком редко уделял тебе внимание. Накормив и уложив Италию (он всё это время только изредка дремал и забывал поесть), Испания вернулся в гостиную, где стал расхаживать вокруг дивана, напряжённо размышляя. Что теперь делать? Стоит ли говорить об этом с теперь уже, кажется, бывшими друзьями? Или оборвать все связи? А может... Антонио лихорадочно забегал сначала по комнате, затем обулся и вышел на улицу. Нужно многое обдумать.