Сокрытое

Домой идти рано. Сначала нужно избавиться от улик. Уже достаточно отдалившийся от дома немцев Испания, стараясь идти ровно, направился к лесок, в котором давно заприметил небольшое озеро — скорее лужу, - когда случайно забрёл туда с Гилбертом. Вода в нём мутная, ни для рыбалки, ни для купания не подходит. Зато если нужно что-то спрятать - лучше места не найти. Антонио вспомнил, как бросал с Пруссией камушки в воду и как круги от ударов о воду доходили почти до самого берега. Пришло время бросить что-то потяжелее. Кружка полетела первой. Затем флакон, в котором был яд (на всякий случай Испания поместил в него несколько маленьких камней - чтобы не всплыл). За ним бокалы. Испанец посмотрел на нетронутую бутылку вина с сожалением и, размахнувшись, запустил её почти в самую середину озера. Вернуться домой тихо, чтобы Романо не проснулся - он думает, хозяин спит тоже. Антонио нарочно уложил воспитанника спать пораньше - с большим трудом, но это удалось. Италия не знал, что его сожитель куда-то ушёл. Так себе, конечно, алиби, но лучше, чем ничего. На следующий день, к вечеру, когда Испания занимал Ловино какой-то «глупой игрой для придурков», раздался телефонный звонок. - Ответь, идиот, - заворчал Романо. - Всё равно мой ход. Испания подчинился. - Антонио? Это Людвиг. Вы, вроде как, дружите с Гилбертом. Я хотел сказать... не вроде как. Дружите. Дружили. Он убит. Я позже сообщу дату похорон. Мне жаль. Внутри испанца что-то оборвалось. Он уже не слышал неумелых соболезнований Германии, не замечал кидающего в него карточки Италию. В голове образовался вакуум. Убит. Всё прошло гладко. Убит. Никто и не подумает на Антонио. Убит. - Лови, я устал. Убери тут всё и не беспокой меня до завтра. Испанец положил телефон, который забыл выключить - и из него ещё доносился голос немца. Прошёл на второй этаж, не видя ступенек. Заперся у себя и съехал по стене. Что же он наделал. Антонио зарылся пальцами в собственные волосы; почувствовал, как первые, самые тяжёлые слёзы падают на штаны, оставляя на них две тёмные кляксы. По щекам катятся, падают на запятнанную домашнюю футболку, заливаются в рот; кожу стягивает, щиплет; хочется протереть лицо, но холодеющие пальцы держат голову, чтобы не разлетелась на куски и не проломилась вовнутрь, не повредила и так весь в осколках мыслей мозг, болезненно изнывающий от безысходности. Испания запрокинул голову, чтобы не утонуть в слезах. Лицо приятно холодит, плечи вздрагивают. Руки безвольными мясными мешками упали на пол. Нет его. Нет, нет, нет. И уже не будет. А убийца живёт, убийца - Антонио. Антонио, болезненно скалящийся, чтобы не пугать Лови криками. Антонио, бедный Антонио! - Как бы хотел последовать за тобой я, недостойный больше жизни! Сипение вгрызается в мозг, воскрешает всё новые подробности - не будет их больше. Никогда не будет. Есть только он - Антонио - и белый потолок, кривящийся невидимой ухмылкой на глядящего снизу вверх убийцу. Испания заскулил и что есть силы ударил кулаками по полу. Высохшие слёзы льются с новой силой, а он всё бьёт, бьёт, бьёт краснеющими ладонями, царапает ногтями, оставляя свою кровь и орошая её прозрачными каплями. Недостойный жизни. С опозданием задевает какой-то рычажок в черепе, и испанец с силой проводит порченными ногтями по запястью и дальше - к сгибу локтя. Ещё и ещё, желая выдрать вены с корнями, ко всем чертям их, вместе с проклятым существованием! Ногти, зубы - рука краснеет от укусов, блестит от слёз - но не от крови, нет. Не от той крови, которая так нужна сейчас. - Бедный, бедный Антонио! - распластался по полу в бессилии. - Кто довёл, кто посмел сделать это с тобой? Пруссия с дружком. Пруссия мёртв. Но не Франция. Проклятое существование у Испании - у Франциска не останется никакого. В голове медленно прояснялась единственная цель: убить обидчика, отправить на тот свет, растоптать, задавить, сжечь... сжечь! Как сожжённое дотла сердце испанца, Франция скоро станет не больше, чем обгоревшим куском плоти. Усталость навалилась на опустошённого Антонио - теперь не более, чем на простую оболочку прежнего Антонио, - укрыла собой - и он дополз до кровати, забывшись в болезненной дрёме.

***

Похороны - как в тумане. Склоняющийся над открытым гробом Германия, чьи-то шепотки за спиной. - Поверить не могу, что Австрия сделал это, - тихо говорил Америка почти на ухо Артуру, хотя Испания прекрасно слышал их разговор. - У него даже сил не хватило бы! А яд? Откуда он его взял? - Перестань. Они ненавидели друг друга, кто-то должен был сорваться первым. Испания поёжился и подошёл к покойнику. Ни чая, ни крови уже нет на лице; глаза закрыты. «Ты спишь, Гилберт. Тебе хорошо. А мне покоя нет. Это ничего, зато я ещё могу прикончить твоего дружка». Взгляд испанца пал на железный крест, который покойник держал в пальцах. Рука сама потянулась к нему - забрать, как память обо всех прошедших и напоминание о грядущих событиях. Но только Антонио коснулся заветной железки, как его одёрнул Людвиг. - Что это ты делаешь? - зарычал он ещё более угрожающе, чем это когда-то делал его брат. Испания апатично посмотрел на Германию и, молча оставив свой трофей лежать на мёртвом, развернулся и ушёл. Людей вокруг нет - только громады домов, которые словно сходятся над головой, преграждая испанцу путь к небу. Но он и не смотрит наверх - только себе под ноги, на блестящие чёрные ботинки. За спиной послышались чужие шаги. - Антонио, - окликнул его Франциск. Испанец остановился. - Ты чего-то хотел? - спросил он, повернув голову. - Да, дорогой, - мужчина поравнялся с Антонио и взял его под локоть (Испания покорно принял это), повёл по улице. - Я хотел поговорить о Гилберте. Ведь вы так и не помирились перед тем, как Австрия... Франция замолчал. Испанцу вдруг пришло в голову, что на похоронах никто не говорил прямо о том, что случилось. «Родерих сделал это», - и всё. - В общем, я хотел сказать, что теперь нам стоит быть ближе друг к другу, да? Не драться, не ругаться. Ничего не таить. В память о нём и... Француз не выдержал и, закусив губу, замолчал. Испания слушал беспристрастно. Конечно, этот пожиратель жаб просто пытается вытянуть признание - он что-то подозревает, наверняка подозревает. Но у Антонио уже нет сил притворяться. Идея на секунду озарила гаснущее сознание, но испанец только покачал головой. Скоро всё будет кончено, нужно только подождать подходящего момента. - Испания, - снова начал Бонфуа надтреснутым голосом. - Пожалуйста, поговори со мной. Я не могу видеть, как ты мучаешься. Гилберта больше нет, а ты ведёшь себя так, будто знать меня не желаешь. Только не молчи, пожалуйста. Не молчи! Франциск встал напротив испанца и обхватил его лицо ладонями, заглядывая в глаза. Этот туманный от печали взгляд через зрачки залез в голову Антонио, пустил там свои корни. Идея снова вспыхнула - уже не погаснув. - Франси, давай поговорим. Испания произнёс это совсем медленно, чувствуя, как внутри всё содрогается. Он не может смотреть в глаза бывшему другу, поэтому фиксирует взгляд где-то над его правой бровью - и смотрит только туда. Внутренности содрогаются от холода и ненастоящих насекомых, которые бегают под рёбрами, в грудной клетке. Руки крупно задрожали. Нет. Нельзя признаваться. - Только... не сейчас, - неловко заканчивает он, гоня навязчивую мысль прочь. - Мне нужно время, ты понимаешь. - Антонио, что же с тобой произошло? - француз водит пальцами по щекам, гладит, ласкает, - ведь раньше испанцу так нравились прикосновения! - но тот не реагирует. Возможно, он бы снова полез в драку, не желая чувствовать касаний насильника милого Лови, но теперь наплевать. Антонио - теперь только оболочка, Франциск для него - уже мёртв. Испания стряхивает чужие руки. - Я расскажу, - почти уверен в правдивости слов, - но позже. Франция и не настаивает. Ему хочется обнять, утешить, но он чувствует бессознательно: нельзя. Его гнетёт эта немая запрещённость, ведь он всегда общался больше тактильно: ощущения обязательно скажут больше слов. - Пойдём ко мне, Антонио? Я могу приготовить что-нибудь. Или давай выпьем? Нам обоим нужно отвлечься от мрачных мыслей. Что скажешь? - Спасибо, но я хочу домой, - не время убивать, нужно подготовиться.

***

Несколько дней Испания метался от мысли к мысли, от способа к способу, то ухватываясь за что-то определённое из вороха возможных вариантов нового убийства, то отпуская его обратно в бушующее море мыслей. Казалось, нет ничего, что могло бы помочь в устранении Франции, Антонио уже начал думать о том, что зря отказался от предложения зайти в гости. Теперь он всё чаще грезил о железном кресте, который Германия, несомненно, забрал, когда гроб закрыли. Антонио не сомневался в этом и думал о том, как бы его заполучить. Он часто проводил целые дни у дома немцев, в котором жила теперь одна лишь страна, заглядывая в окна или укрывшись где-нибудь в саду. Людвиг пытался пригласить его в дом, но встречал только холодный взгляд. Наконец Испания решился. Услышав, как хозяин уходит, он шмыгнул в окно гостиной, которое никогда не закрывалось теперь, и осмотрелся. Где Германия может прятать его трофей? Быстро - на второй этаж. Спален три. Первая, судя по запаху духов, - Австрии. Вторая - Германии. Антонио осторожно, чтобы не оставить никаких следов своего присутствия, перерыл шкаф, осмотрел тумбочки. Нет ничего. Третья. Вот он! Лежит на подоконнике, поблескивая на солнце. Испания схватил его и тут же выронил: горячий. Ему показалось, что сам бывший хозяин железки не хочет отдавать её, но это всё глупости. Антонио сунул крест в карман и сбежал через то же окно.

***

Наступил первый после смерти Пруссии саммит. Антонио разглядывал лицо опечаленного Франциска и всё представлял, как будет выдавливать эти глаза, заглянувшие слишком глубоко. Тот поймал на себе взгляд и робко улыбнулся - совсем не так, как прежде. Испанец склонил голову. Германия сверлит Антонио своим тяжёлым взглядом. Подозревает в краже? Конечно. Но доказать не сможет, нет-нет-нет. Трофей надёжно спрятан на самом дне шкафа, куда никто не полезет. Сидящий рядом с Франциском Англия слишком хорошо чувствовал непривычную печаль. Хлещущий энергией, готовый ввязаться в спор и обязательно доказать своё превосходство - теперь француз только молча кивал, когда обращались к нему. Артуру хотелось бы радоваться такой подавленности, но произошедшее давило, а печальная рожа Франции завершала композицию всеобщей скорби. Нужно с этим что-то делать - но что? После собрания, когда все разошлись потерянные, Артур положил руку Испании на плечо и подвёл его к Франции. - Послушайте меня, - произнёс он заговорщически. - Вам двоим приходится хуже остальных. Возьмите небольшой отпуск, развейтесь. - Это идея, - тотчас оживился Франциск. - Как насчёт похода, Антонио? Ты, я, костёр и палатка. Одна на двоих, как ты любишь. Испания понял: это - его шанс. - Согласен, Франси. Соберёмся сегодня, завтра уже пойдём, да? - он попытался улыбнуться. Бывшего друга и это обрадовало, он согласился.