Слушай и услышишь

Дорога до Дубрав была приятной, расцветший Муррик ластился к старому князю, тот котенка явно привечал, хоть и ворочалось внутри у князя при виде Муррика что-то темное и горькое, но к котенку не относящееся. Айр, который за четыре дня к Муррику привязался, пытался понять, но без особой надобности в мысли Боррина лезть не осмеливался: этот, если заметит, не отшлепает, как Эримин. Кто знает, чего от него ждать? — Старшая у меня бесплодная совсем, — поделился все-таки князь с Эримином своим наболевшим. — Вот… Хоть мальчик и не моя кровь, но все равно, рода княжеского, сморчок этот, Радорр, как ни крути, родня, да и благородный. — Так усыновите, никто и слова не скажет. Хотя, Вирран может. Я одного не понимаю — почему один из ваших старших дружинников за этим поганцем пошел? — Радорр котенка признать обещал. — Ну и дурак, что не признал раньше. Жил бы себе спокойно, сына растил, — Эримин подумал, что дети — это всегда такая морока… И улыбнулся: морока, да своя, родная. Пока маленькие детки — маленькие бедки, а как вырастут… Вот и Радорр же, был когда-то таким же умильным котенком. Князь скосил глаза, глядя на Айрриса. У того на седле сидел Муррик, которого, оказывается, звали Даймурр, и тихо смеялся, разглядывая что-то на ладони юного дружинника. Сердце чуть невпопад стукнуло, когда вспомнил внезапную встречу на берегах туманного озера. Не ожидал князь, что какой-то мальчишка сумеет попасть к нему в мысли, да еще так бесцеремонно. И выпаленная в запальчивости фраза Радорра такой уж глупой казаться перестала. А ну, как и впрямь сблизятся они с этим котичем? Будет при князе дружинником, по ночам порой и помиловаться можно, шкурку пятнистую потрепать. Княгиня молодая, коль князь дубравский не шутит, больше книжками да вышиванием занята, ей и супруга бы, чтоб не обижал да не поколачивал, уму-разуму уча. Айррис вскинул глаза — странные, голубые, а при свете дня — почти серые, ожег непонятным взглядом, снова отвернулся, что-то тихо говоря на ушко мальчику. Тот закивал, и Айр перегнулся через круп уникорна, ища что-то в седельной сумке. Нашел, достал кованную из серебра «ледяную» флейту, поднес к губам. По рядам дружинников пронесся одобрительный взмурк: флейта в руках юноши пела чуть хрипловато, но приятно, напоминая переливы звонкого ручья по камням. Хорош юный дружинник. И по сердцу теплом проходится… А тот еще и поглядывал из-под черных ресниц, по нраву ли князьям его игра. Эримин улыбался одобрительно, жмурился на солнце. Айр закончил играть, отнял флейту от губ, жадно напился из фляжки. — Котич, еще сыграй! — Да, сыграй, малый, потешь, — посыпались просьбы. Юноша фыркнул, кивнул и заиграл другую мелодию. Если та, первая, была ручейком, то эта — шелестом ночного ветра в кронах леса. Едва слышным плеском воды под пологом тумана. И почти узнаваемым голосом. Как он умудрялся извлечь из серебряных трубочек такой звук — никто не знал. — По нраву пришелся? — шепнул понимающе старый князь. — Смотри… Если мою дочку ради него обидишь — обоим хвосты откручу. Эримин возмущенно муркнул, вызвав у князя короткий смешок. — То еще неведомо — пришелся ли по нраву. А жизнь он мне спас, тревогу поднял, когда все спали. Молодец, далеко пойдет, — ушел он от ответа. — А вот и наши Спящие Дубравы, — Боррин указал вперед. Владения Боррина не зря так звались. Могучие деревья, росшие на холмах, окружающих выстроенную на самом высоком из них каменную цитадель, пламенели алыми кронами. И казались спящими — ветер едва волновал это алое море. — Вот она, моя красавица и гордость, моя земля… — Воистину, благословение Матери на ней, — восхищенно произнес Эримин, приподнимаясь в седле и вглядываясь вперед. Не сколько любовался лесами, сколько смотрел на ступенчатую пирамиду главной башни замка, окруженную могучими стенами, башенками поменьше. Спящие Дубравы были большим поселением, торговой столицей княжества. У подножия самого замка раскинулся город, к которому вела хорошая, мощеная дорога. Князь Боррин по праву гордился своими владениями. И младшим красавцем-зятем — мысленно князь уже справил свадьбу — тоже. — Смотри, чем владеть будешь, Эримин. Все Дубравы в приданое младшей дочери отдаю… — Не рано ли на меня свой княжеский венец возлагаешь? — чуть нахмурившись, глянул на него Эримин, — А ну, как не захочет твоя дочь меня в мужья? Силком в Храм не потащу, сердцу не прикажешь. Боррин только махнул рукой: — Сам все увидишь. Они проехали через весь город, которого уже достигла весть о предательстве старшего зятя Боррина. Телеги с пленниками закидывали гнилыми плодами и тухлыми яйцами, причем, в таком количестве, что становилось ясно: эту «теплую» встречу предателям готовили давно, как минимум, дней пять. — А вот и дочери встречать вышли, — обрадовался князь на въезде во двор замка. Старшая, Яннами, вышла в белом — в знак скорби, укутанная в покрывало, еще у ступеней повалилась на колени и замерла. А рядом с ней застыла тоненькая, большеглазая котиссочка, почти ребенок еще — младшей княжне Даарри было пятнадцать. Обе удались в мать, черную, непревзойденной красоты котиссу, княгиню Уррану, самого что ни на есть королевского рода ирс. Говорили, что князь Боррин только тогда под руку короля склонился, когда тот пообещал ему отдать ее в жены. При виде Эримина младшенькая вся засветилась, размурлыкалась. И с детской непосредственностью поинтересовалась: — А ты мне ожерелье привез, Эррми? — Привез, ясноглазая, — улыбнулся князь, спешиваясь. Даарри тут же подбежала к нему и зашептала так, что все услышали: — А женись на Яннами тоже? Ты хороший… Мы обе тебе верными женами будем. Дружинники как-то резко все закашлялись, пряча глаза и отворачиваясь. Князь даже покраснел: нет, определенно, младшей княжне нужен он, чтоб силком в постель не тащить и детства не лишать. А ему нужен кто-то… Князь обернулся, выискивая в дружине кого-то глазами, нахмурился: среди его людей Айрриса не оказалось. «Котич?», — потянулся он мысленно. «Да, мой государь», — немедленно отозвался юноша, чуть удивленно, словно не ожидал зова. «Куда запропал? Меня сейчас дважды женят, а ты при этом присутствовать не будешь…» «Даймурра до дому отвезу, государь, и вернусь сразу». «У Даймурра дед есть. Ну, ладно, смотри, не заблудись только» «Виррану с сердцем плохо стало, я присмотреть у Снарра отпросился. А на ком тебя женят аж дважды?» — не удержался таки от любопытного вопроса Айр. «Да младшенькая княжна старшую мне в жены норовит», — смешок князя был веселым. «Так женись, государь, глядишь, и бесплодная нер-зима заплодоносит» — лукаво предложил негодник, рассмеялся, потом мысле-голос его стал серьезнее: — «Прости, княже, мне бы за лекарем смотаться, Вирран совсем плох». «Смотайся, негоже котенка оставлять сиротой», — согласился князь. А сам тем временем уже ожерельем шейку невесты увивал. Связь с Айррисом прервалась, но не до конца. Князь будто отдаленными отголосками чувствовал, как юноша, запыхавшись от быстрого бега, врывается в дом к лекарю, как тянет его, едва не за шкирку, как успокаивает перепуганного котенка, обещая, что все будет хорошо. В замке Айррис появился только ближе к ночи. Стража, предупрежденная князем, пропустила его и указала на башню, где разместили гостей. Юноша проскользнул по двору, его шкурка позволяла совершенно теряться в пятнах тени и лунного света. Князь явно ждал, не спал, сидел в своих покоях. Даарри уже увели в ее опочивальню на отдых. Котиссочка не возражала, увешанная подарками, тискала их, перебирала… Даже потребовала разрешить ей спать прямо в ожерелье. Дитя, как есть — котенок-несмышленыш. Айр шел по коридору, мягко ступая по каменным плитам, так плотно пригнанным друг к другу, что почти не было заметно швов. Но он все равно видел эти тонкие линии, и развлекался тем, что старался не наступить на них. На душе было тяжело: пришлось оставить Даймурра и его деда на попечение соседей, а как они отнесутся к старому дружиннику, который, по сути, пошел против князя? — Ну, что, котич, нашел лекаря? — из бокового коридора донесся тихий спокойный голос Эримина. Айр невольно вздрогнул, хоть и чувствовал, что князь не спит и близко. Свернул к его покоям и остановился в проеме, занавешенном толстым вышитым войлоком от сквозняков. — Нашел, государь. — Заходи, котич. Не топчись на пороге. Айр сделал шаг, поправил за собой занавесь и повернулся, залюбовавшись отсветами очага на рыжей шерсти князя. Так и стоял, как зачарованный, ни слова не говоря. — Язык потерял, пока шагал? — А что говорить-то, государь? — Айр фыркнул, чуть склонил голову набок, — Али вы еще язык не отболтали, с княжной милуясь? Глядел своими серо-голубыми глазищами, отсвечивающими зеленью в свете очага, так серьезно, даже чуточку угрюмо, сразу напомнив себя прежнего, увиденного в первый раз семь ночей назад. — Ну что, котич, согласен на двух княгинь в Холмах? — А мне-то какая печаль, княже? —, а в глазах будто солнце погасили, потемнели голубые озера, стали и вовсе серыми. — Не мне же с княгинями миловаться, я кузнец, хоть и дружинный, мое дело — молотом махать да у горна стоять. — А что, никакой печали нет? — и смотрел князь испытующе. Айр усмехнулся, вскинул голову, расправляя плечи. — Мы, Дрейры, горевать непривычны, княже. За работой всякая печаль быстро с потом выходит. Князь лишь усмехнулся, ничего не отвечая, сощурился, глядя все так же внимательно. Так и молчали оба, в гляделки играли. Но Айр все ж был еще очень юн, и не ему пока было с князем взглядами мериться. Он покраснел и отвел глаза, опустил их, заметив вдруг на груди князя переливчатый трайл в серебряной оправе. Один усик у оправы почти отогнулся, грозя отломиться. — У вас камень скоро выпадет, государь, — неловко пробормотал юноша. Князь глянул на камень: — И впрямь… Снесу завтра же мастеру. — Я могу поправить, — буркнул Айр, отводя назад уши. Князь снял украшение, протянул на ладони: — Правь, кудесник. Айр взял подвеску, сел прямо на пол, вернее, на шкуру шиттха у самого очага и покрутил украшение на ладони, рассматривая ажурное плетение оправы. Каплевидный трайл казался росинкой, запутавшейся в тонких травинках, играя голубыми и зеленоватыми переливами. Айр осторожно подцепил усик оправы когтями, пригибая его в положенное место, внимательно всмотрелся в серебряную полоску, ища, не осталось ли надлома. — А к ювелиру лучше снести, только у нас, в Холме. К деду Гарру, он, хоть и старый, как мир, а с каменьями да драгоценным металлом лучше многих ладит. — Снесу в свое время, — князь глянул на украшение. — Говорят, что оно засветится медом, когда его коснутся руки княжеской пары. — Это же синий трайл, куда ему медом светиться? Еще ни один… — Айр ахнул и едва не выронил камень из рук: тот менял цвет, синь перетекла в медовую желтизну, а зелень — в опаловые всполохи в глубине. — Еще ни один не светился, — усмехнулся князь. — Носи, да не забудь в Холмах к мастеру отнести. — Слишком дорогой подарок, княже, — упрямо вздернул подбородок юноша, — ни за что, ни про что. — Так ли уж ни за что, котич? — Я просто стоял на страже, государь. Просто слушал. За что ж? — Айр следил, как князь медленно, по шагу, подходит, но не отходил — некуда было, позади весело потрескивал поленьями очаг. — Ты меня слушал ли, котич? — Слушал. Мастер Крран приказал — оберегать вас, как только могу. Он мне больше, чем отец. А чтоб по его слову сделать, я должен был вас слышать. Всегда. — Так ты мои слова слышал или слушал, котич? Айррис вспыхнул до кончиков ушей, отвел глаза. — Довериться какой-то каменюке в выборе Эрта, княже? А что ж сердце? Разве оно молчит? — Если б молчало, камень бы не светился, котич, — и лизнул его князь, примял шерсть за ухом. Айр оробел, чувствуя себя так, словно снова стоит перед кругом Выбора, не решаясь шагнуть в огненное кольцо. Однако, забилось что-то внутри, затрепыхалось перепуганной фашшхи, закружилась голова от запаха рыжего книсса, стоящего напротив, так близко, что можно вдохнуть поглубже — и грудь к груди прижмется. Князь снова лизнул его, заурчал, протяжно, низко. Айррис вздохнул, словно перед прыжком в лесное озеро, и потянулся к князю навстречу, поднимая голову. Так что следующее прикосновение языка пришлось ему в нос. Он фыркнул. Князь лизнул его в нос уже специально. Юноша снова фыркнул, приподнялся на подушечках лап и сам лизнул Эримина в нос, лукаво прищурив глаза. Князь обнял его, уже нахально чмокнул в морду. Айр растерянно приоткрыл рот, потому что дальше поцелуев дело у него никогда и ни с кем не заходило, да и поцелуев тех ему перепало — от силы пара. — Боишься, котич? — Нет, — честно признался Айр, — просто не знаю, что делать. Эримин улыбнулся: — Сегодня точно за границы совести заходить не будем, — и уселся рядом, обнимая, нежно вылизывая морду Айра. Юноша снова фыркнул: — Я же не котиссочка на выданье, чтоб ушки прижимать и очи долу опускать, — и смелее прижался к сильному плечу старшего книсса, позволяя ему выглаживать короткую серую шерстку на лице, довольно шевеля усами, когда тот касался переносицы и скул. — Не в чужом же доме, котич, — и снова облизывал, обнимал его князь, согревая в своих руках. Айр чувствовал себя странно. С одной стороны, он сейчас, как никогда ранее, слышал князя, ясно и отчетливо, каждое мысленно произнесенное слово, будто постоянно нырял в его голову. С другой стороны, князь вряд ли назовет его открыто своим Эрта, ведь, если Боррин уступит дочери, после справедливого суда и — несомненно — казни покусившегося на жизнь Эримина Радорра, в Высокий Холм уедут обе княжны, чтобы стать женами князю. А куда ему еще и Айррис? А чтобы стать шеррах… мал еще ученик кузнеца, чтобы всерьез считаться шеррах своего государя. Князь улыбался, ласкал взглядом, словно пытался заворожить. «Только глупости думать не надо, котич». «Это не глупости, — Айр сам не заметил, как перешел на чистую мысле-речь, — это правда. Открыто мне твоим не стать, а быть просто любовником… Прости, княже, не по мне это. Не тягаться простому дружиннику с княгинями. Я тебе счастья желаю, котят любимых. А не сердце рвать». «А что ж тебе моим не стать-то, ясноглазый? Старшая княгиня мне котят не принесет, советчицей станет, мудрой да доброй. Младшая княгиня дитя еще, сама мне котенка заменит… к кому ревнуешь, котич?» — Ко всем, — открыто признался Айр, в голос, — всем в Холмах языки узлом не завяжешь. А княгини твои разве ревновать не станут? — Против традиций никто не пойдет. А княгини… Да вряд ли. — Тогда… — Айр вспыхнул, но ровным, спокойным движением потянул с себя пелерину, откинул ее в угол и раздернул завязки шнуровки на рубашке. — Я ж не ирсе, государь. — Ты — жизнь моя, достаточно и этого. — Если б я не услышал этот отряд, услышал бы кто-то другой. Ты, например, — Айррис спокойно воспринял переход на «ты», раздеваясь, чтобы твой Эрта тебя смог приласкать, глупо «выкать» ему, даже если он старше. — Забудь уже про отряд, — шепнул князь, ласково перебирая когтями пятнистую шерсть. — Это трудно — забыть, как убил в первый раз, — фыркнул Айр, потянулся и коснулся губами губ Эримина, легонько пробуя их кончиком языка на вкус. Губы были сладкими, словно от какого-то ягодного сока. Айррис увлекся, вылизывая их, перекинул лапу через бедра князя, усевшись сверху, чтобы было удобнее, обнял его лицо ладонями, пропуская сквозь когти пряди рыжей гривы, по обычаю, заплетенной в косу на одном боку. Эримин обнял его за пояс, глядя с улыбкой, низко урча, сплетаясь хвостом с хвостом Айрисса. Тот не прекращал целоваться, мысленно рассказывая князю: «Я тебя увидел, когда мне десять было. Ты в наше поселение приезжал с осенним объездом границ. А потом меня отправили в Высокий Холм, и я радовался, думая, что буду видеть тебя каждодневно. И огорчился сначала, когда узнал, что мал еще для дружины». «Котич мой, маленький. Ты ведь растешь» «Мне уже четырнадцать, и я танцевал на Празднике. Один. Теперь я отвечаю сам за себя и свой Выбор, ми кеоро», — Айррис закрыл глаза и снова поцеловал князя, уже крепче и смелее, подтверждая, что взрослый. Князь обнял его, опрокинулся назад, позволяя улечься на себе, прижаться сильнее. Изучать его наощупь было приятно и забавно, и Айр не торопился открывать глаза. Зачем, если перед мысленным взором он все равно его видел, такого большого и сильного, с переливчатой шерстью, с яркими, необычайно-яркими глазами. Князь был сильный, теплый, пушистый. И пах, чем-то приятным, будоражащим и давно знакомым. Айррис так увлекся, что не сообразил даже, когда успел раздеть Эримина до конца, и раздеться сам. Князь ласково поглаживал его хвост, пропуская тот меж пальцев. Айр почувствовал его запах, словно усилившийся в разы, и свой, тонкий, с детской еще молочной ноткой. Вскинул голову, потрясенно раскрывая глаза, сияющие зелеными огнями. — Как ты пахнешь! Я… я… — и не нашел слов, чтобы сказать, как хочется немедленно упасть на спину, признавая право Вожака творить все, что заблагорассудится. Князь провел носом по его груди, втянул запах Айра: — А как пахнешь ты. Голова кружится, котич. Айр потерся об него всем телом — еще нескладным, голенастым, костистым. Он обещал вырасти в высокого и статного красавца, но пока еще был подростком. Прижался, обнимая и целуя везде, куда дотягивался, безотчетно ерзая на бедрах мужчины, отводя хвост в сторону и тихо урча. И надо было быть последним мерзавцем, чтобы воспользоваться такой наивной доверчивостью. Эримин мерзавцем не был… и ласкал нежно, легко, терпеливо показывая, на какие ощущения способно тело Айра, если поцеловать вот тут, пригладить, скользнуть языком. Неудивительно, что вскоре Айр задрожал в его руках, закусывая губы до крови, чтобы не проронить ни звука, и излился в ласкающую руку, обессиленно опустив голову на плечо князя. Молчал, не зная, что сказать и как оправдать то, что сам Эримин удовольствия не получил. — Ты такой… диво мое, котич. Как лепесток пламени, еще только зарождающийся в руках. И тебя нужно бережно хранить, чтобы ты раскрыл во всю свою красоту. — Я сам тебя хранить буду, — хрипло муркнул Айррис, целуя его искусанными губами, — вот стану самым лучшим в твоей дружине, и буду тебе шеррах. Князь почесал его за ухом: — Непременно, котич. Через полчаса Айр все же ушел в ту комнату, что выделили дружинникам князя Эримина в Спящей Дубраве. Свернулся на узкой, покрытой шкурами, постели, думая, что уснет мигом, но сон не шел. Айр поднялся, накинул на голое тело плащ и вышел на галерею, тянущуюся вдоль всего этажа. Прислонился к колонне, поддерживающей крышу, и стал смотреть на убывающие луны. Уши ловили перекличку стражи на стенах, звуки спящего города внизу. Тихий женский голос и звяканье ключей, будто кого-то огрели по виску связкой. Уши мгновенно встали торчком, и Айр высунулся за ограждение галереи, глядя вниз. Там, у двери замковой темницы, смутно белел женский силуэт, возясь у двери. Айр насторожился: кому и что понадобилось в темнице в такой час, и где стража? Мысли незнакомки были путаными, горячечными, отчетливо прослеживалась только одна: «Скорее, скорее» Айр скинул плащ на парапет, перебрался через перила и присел на карнизе, держась одной рукой — так было лучше видно. Женщина открыла дверь темницы и скользнула внутрь, прикрыв ее за собой. «Не понял? Это что, княжна, что ли?» — изумился юноша, — «Что ей здесь надо?» Айр мягко спрыгнул наземь, прокрался к двери, весь обращаясь в слух. — Уходи! Уходи сейчас же! — княжна, судя по голосу, едва сдерживала рыдания, — Тебя же казнят завтра, если не уйдешь! — Выйди. Где мой нож? Иди и выведи двух уникорнов, быстро! Шерсть на загривке у Айра встала дыбом. Что делать? Мчаться за помощью? Звать князя? Умнее всего было бы крикнуть и позвать стражу. А самому попытаться задержать беглецов. Проще всего было бы заложить двери темницы брусом, но его ни в пазах, ни поблизости не наблюдалось. Айр распахнул двери, рыкнул: — Княжна! — и получил по носу, по самой больной точке навершием рукоятки охотничьего ножа. А потом княжна, очевидно, совсем испугавшись, или, наоборот, действуя по холодному расчету, попыталась этот же нож вогнать ему под ребра. Перед глазами было черно от боли, но отвести лезвие так, что оно только чиркнуло по кости, разрезав кожу и мышцы, он сумел. А больше уже не успел ничего — по затылку кто-то ударил чем-то тяжелым, и мир окончательно рухнул в темноту. Пришел в себя он на постели, вокруг пахло травами, грудь и голову облегали повязки. А на полу дремал, уложив голову на руки на краю кровати, князь Эримин. Айр пошевелился, пытаясь приподняться, но от носа и затылка словно молнии пробежались внутри черепа, он не сдержал тихого стона. Князь вскинулся: — Котич! — Государь… Прости, дурной я… как есть — дурной… Надо было стражу кликнуть, а я полез… Сбежали мерзавцы, да? — Найдем, котич. Как ты себя чувствуешь? Болит что? — Заживет, — слабо улыбнулся Айр, пытаясь облизать языком разбитый нос. Во рту чувствовался привкус крови и горьких трав. И отчего-то грела, как мягкое тепло очага, неподдельная тревога в глазах князя. — Тш-ш-ш-ш, не трогай, я сам оближу. Вот так. Князь Айра умывал, как в детстве матушка, потом пришел лекарь князя Боррина. Принес невыносимо-горького настоя, заставил выпить все до капли — Айр долго пролежал у двери темницы, крови много потерял и был слабее новорожденного котенка. Потому два дня он почти все время спал, просыпаясь только для того, чтобы выпить очередную кружку травной гадости и перекинуться парой слов с Соркой, который сидел с ним, пока князь был занят. — Их так и не нашли, — Сорка шмыгнул носом. — А ты чего один полез? — Думал, с княжной справлюсь, а этот… муж ее, связан был же. А оказалось, что она успела ему веревки разрезать. Почему меня не добили? Как думаешь? — Айр смотрел на ученика лекаря, замечая под шерсткой синяки и следы укусов. Вот уж кому чужой дом был не помехой в игрищах любовных, так это воеводе Снарру. — Побоялись, что князь на куски разорвет…, а так — отвлечется на тебя, гнаться не будет. — А нашел меня кто? Она ж, змеюка, стражника в висок ударила, он хоть жив? — Айра неумолимо клонило в сон, но сколько еще он валяться будет? — Князь и нашел… Жив дозорный, жив. Ты поспи, еще слабый совсем, я ж вижу. — Сорка, — Айр поймал его за руку, усмехнулся, решившись спросить, наконец, то, что не давало покоя, — скажи, как оно, в руках у сильного воина, сладко? Сорка смутился, часто-часто закивал. — Это потому что он — твой Эрта? — Айр даже на локте приподнялся, наплевав на боль в раненых ребрах и голове. — Да. Он… Это неописуемо… Так сладко, что даже немножко больно. — Счастливый ты, Сорка, — Айр откинулся на подушку, прикусил губу, разгоняя болью кровавые точки перед глазами. — Я посплю, пожалуй, еще немножко. Когда князь свадьбу справлять будет, не знаешь? — Не ведаю. А ты что ж, несчастлив? Князь от тебя не отходил, никого близко не подпускал, на всех когти вострил. — Счастлив, — пробормотал засыпающий Айррис, нащупывая на груди под рубахой цепочку с медово-золотистым трайлом — баснословное сокровище для юного дружинника. Для него же ценность украшения измерялась не в ауррах, а в том, что это был символ его Выбора. — Свадьбу играть надо, князь Боррин, — Эримин был хмур, против обыкновения. — Хоть эти двое и сбежали… Негоже про все забывать. — Надо, — согласно кивнул постаревший сразу лет на сорок Боррин, тяжко опираясь на княжеский посох, украшенный рубиновым навершием, — уж готово все. Коль будет благоволение Матери, через два дня и сыграем. Храм к празднику уберут, угощения наготовят — отчего ж свадьбе не быть? — Так и будет. А теперь, не обессудь, пойду я. За котичем своим пригляжу. — Молодой он у тебя еще, кровь горячая, дурная играет. Береги его, — князь Боррин вздохнул и похромал прочь, обходя замок по своему обыкновению. Только теперь делать это ему было тяжелее, словно все прожитые годы разом навалились на плечи после предательства старшей дочери и зятя. — Да уж повыпустили ему крови той, — пробормотал Эримин. А к Айру прокралась младшая княжна. Он спал, разметавшись по постели, скинув с себя меховое покрывало, в длинной белой сорочке. Чуть улыбался во сне чему-то, произнося короткое имя одними губами. Даарри легонько пощекотала ему нос хвостом и звонко засмеялась. Айр чихнул, а это было больно, разбитым-то носом! Проснулся, недовольно урча. Открыл глаза и ахнул: — Княжна! Вы что тут делаете?! — Все бегают, суетятся, про меня все забыли, — Даарри забралась к нему на постель. — Больно, да? Давай, я лизну, и все пройдет. Мне так раньше мама делала. Айррис во все глаза смотрел на нее: котиссочка была старше него, а казалось — дитя еще несмышленое, балованное. Ну, где ж ее мамки и няньки, кто ж позволил невесте князя одной гулять, да по комнатам дружины расхаживать? Ай, как нехорошо… А она уже наклонилась, проводя розовеньким язычком по его носу, перепаханному теперь свежим шрамом, в корке. — Стой, княжна… Даарри, да стой же ты! — стиснул ладонями ее тоненькие запястья, отодвигая, — Что творишь, ирсе? — Я тебя лечу. Теперь не болит? — Не болит, спасибо, — он улыбнулся. — А Эррми за тебя очень волновался… Он тебя любит, да? — Наверное, — Айр потянулся к ее разуму, понять, что думает княжна. Мысли ее напоминали легких маленьких мотыльков, порхающих с цветка на цветок. Котиссочка явно радовалась новому знакомству, не хотела идти обратно к себе и немножко боялась, что Эримин будет ругаться, если увидит, что она умудрилась заморозить лапки. Однажды Айррис уже видел такое. Или слышал — тут и не понять сразу. Встречал по пути из Окориного Удела в Высокий Холм блаженную нищенку. У той тоже мысли перескакивали, ни на чем долго не задерживаясь, как у ребенка лет двух-трех. Айр горько пожалел, что не умеет выправлять такое. Не обучен еще. А ведь мог бы! — А я когда-нибудь тоже влюблюсь, правда? — Обязательно. Как только подрастешь. А в кого ты хочешь влюбиться? — Айр накинул ей на озябшие лапки край одеяла, совсем не чувствуя пиетета перед титулом. — В какого-нибудь воина. Чтобы он меня на руках носил. И дарил красивые цветы. И чтобы он был похож на Эррми, такой же красивый и сильный. — А если князь тебя на руках носить будет, цветы дарить, в шелка одевать? Разве ты его не полюбишь? — допытывался Айр, услышав за пологом двери знакомые шаги. — Мне мама говорила, что вот тут должна искорка вспыхнуть, — княжна ткнула себя коготком в грудь. - Что, когда увижу, сразу же пойму. А Эррми славный, он ко мне хорошо относится, я ему буду очень хорошей женой… Но у меня искорки нет, понимаешь? А я хочу искорку… А у тебя есть такая? Айр улыбнулся, оглаживая ее по гривке, как младшую сестренку. — Есть. Яркая-яркая. Медовая искорка. — А что за котенок у меня тут опять убежал от нянек? — нарочито грозно поинтересовался Эримин, упирая руку в бок, а второй отводя полог. — Ой, — пискнула Даарри и юркнула под одеяло, как ящерка. Айррис тихо рассмеялся. «Дожили, вытаскиваю невесту из постели дружинника», — мысленно князь хохотал. «Ну, предположим, что невесту из постели полудохлого Эрта, так будет лучше. А она славная. Только еще такое дитя…» — хмыкнул Айр, провел ладонью по груди склонившегося над ним князя. Эримин улыбнулся ему, потом все-таки вытащил Даарри. — Только не ругайся, — та сразу же уставилась жалобным взором. — Здесь так хорошо… А я его в нос лизнула, теперь у него нос не болит. И Эримин, не пасующий перед превосходящим числом вооруженных противников, не нашелся, что сказать. «Ты все слышал? — Айррис посмотрел на князя, отмечая печать усталости на его лице, — Сколько ты спал за прошедшие два дня, государь?» «Не спал, котич» «Ну, так ляг и поспи. Отведи княжну в ее покои и приходи, я подвинусь. Тебя тут никто не потревожит, а я покараулю. Я-то отоспался». Эримин улыбнулся ему, кивнул. — Котенок, идем, я отведу тебя в твою комнату. — Но здесь так интересно, — расстроилась княжна. — Иди-иди, Даарри, а то тебя отец и няньки уже, небось, потеряли. Вечер уже, завтра придешь. Придешь ведь? — Айр погладил ее тоненькие пальчики, улыбнулся. — Приду, — котиссочка обрадовалась, позволила себя увести. Вернулся Эримин через четверть часа, опустился на кровать, устало потер лоб. — Ложись, — Айррис подвинулся к краю, откинул полог. — Когда свадьба, государь? — Через два дня. — Эримин повернулся к нему, устало мурлыкнув. — Спи, — юноша запустил пальцы в его гриву, расплетая косу, распуская пряди и поглаживая виски и лоб. Он и в самом деле чувствовал себя так, будто отоспался на декаду вперед. Хотя сидеть и вставать пока еще не мог, но не спать, гоняя ретивых слуг, которым что-то требовалось от князя, был вполне в силах. Князь примолк, задремал под поглаживаниями. Айррис смотрел на него, понимая, что пропал, пропал навсегда, жить, не видя каждодневно и ежечасно Эримина, уже не сможет. Он раньше не особенно верил в Выбор. Какой выбор, когда детей зачастую еще в младенчестве сговаривают — за соседей, за выгодных женихов-невест. Бывало такое, что уходили из семей, встречая кого-то, к кому тянулась душа. Но редко. Вот и княжна — дите-дитем, а собралась, встретив своего Богиней избранного, оставить Эримина. А если не встретит? Так и проживет свою жизнь с нелюбимым, зато хоть ласковым супругом. И деток ему нарожает. «А я тебя не оставлю, ми Эрта. Никогда не оставлю…» Князь улыбнулся во сне, муркнул, перекатился поближе, положив хвост поверх живота Айра. Юный книсс осторожно погладил его, подвинулся, обнимая. Через полчаса замахал рукой, выпроваживая Сорку, явившегося посмотреть на раны и поменять повязку, потом, мол, все потом. Тот, округлив глаза, минуту стоял, глядя на князя в постели дружинника, потом понимающе усмехнулся и ретировался. И больше никто их не потревожил: Айр слышал, как замерли у проема его комнатушки двое дружинников Эримина, охраняя покой князя. Эримин спал, спокойно, мирно, дышал глубоко и размеренно. И явно видел какой-то хороший сон… Айр поколебался, стоит ли лезть в его сны? Но любопытство явно народилось у его матери первым, так что он осторожно, по краешку сознания, скользнул в уже знакомый ему туманный мир. Два тела сплетались в объятиях среди высокой травы; Айррис чуял даже запах согретых солнцем луговых цветов, щебет неумолчных фашшхи. Крупные прозрачные стрекозы реяли над травами… Айр подобрался чуть поближе, стараясь не шелохнуть ни листочка. Кого в своих снах видел Эримин? Ревность взвилась внутри тяжелой волной, заставила выпустить когти… Валял князь по травам серо-пятнистого книсса. Его. Айр затаился, глядя на это непотребство, жадно и завороженно, запоминая. Ревность пропала, как не бывало: к кому, к себе ревновать, что ли? К мечтам любимого? Тут не ревновать, тут учиться надо, а где ж ему и учиться, как не за снами Эримина подглядывая. Во все глаза глядел, аж жарко стало, потянуло внутри, разлилось теплом, будто солнцем пригрело. А князь и пуще того разохотился, знай, вылизывает, мурлычет да наглаживает. Айр и не заметил, как тот, второй он, под князем оказался, к травам грудью припал, застонал сладко да призывно. Он и сам уж готов был туда метнуться, выгибаться под ласковыми руками. Помнил, какие они, хоть и твердые от меча, мозолистые, да как сладко нежат, никаким шелкам да бархату не сравниться. А уж как урчали оба, в криках заходились… Пока туман не подернул картину, словно пальцем погрозили за подглядку. Ох, как же колотилось у Айра сердце, когда в мир реальный вернулся, из груди выпрыгивало! А князь еще и улыбался так медово, сны свои жаркие смотрел. — Ну, погоди же, вот встану я на ноги, — пригрозил ему едва слышно Айр, утихомиривая раззадоренное подсмотренным видением тело. — И за границы совести, и за границы разума уведу, чтоб отговориться не мог. Эримин дернулся во сне, взмурлыкнул так, что у Айра вся шерсть дыбом поднялась. Юноша покрепче к нему прижался, рукой по груди провел, помедлил, да и дальше ладонь опустил, лукаво усмехаясь. Ласкал же его князь в ту ночь, нежил — отчего б и ему не попробовать? Эримин и просыпаться не стал, раскинулся вольготнее, заурчал, под ласку подставился. Айр провел ладонью по мускулистому животу, нащупывая кончиками пальцев старые шрамы в шерсти, следы славных сражений. Наткнулся на горячее, истекающее мускусно пахнущей влагой, упругое, сомкнул пальцы, обнимая и ощупывая. Князь заерзал, запустил когти в простыни. Айррис передвинул забинтованную голову ему на живот, слушая, как частит сердечный ритм. Двинул пальцами, оглаживая и размазывая влагу по нежной кожице, невольно облизываясь от желания попробовать ее на вкус. Рука князя легла на плечо, ласково прошлась когтями. Айррис изучил его наощупь, каждый острый, нежный выступ, каждую венку и складочку, потянулся ниже, осторожно коснувшись самого кончика губами, пробуя. Эримин протяжно вздохнул. Двигать еще больной головой Айру было тяжело, так что он лишь сдвинулся еще ниже, вбирая в рот тугую, горячую плоть, облизывая ее шершавым языком, сколько мог, остальное лаская рукой, перебирая мягкий мех в паху когтями, лаская и оглаживая. — Ми Эрта… Котич мой, солнышко мое дымчатое… «Ой, молчи, хоть вид сделай, что спишь еще!» — уши Айрриса залило жаром, но он не отстранился, продолжая вылизывать и посасывать солоновато-терпкую плоть, закрыв глаза и изучая ее только ощупью. — Еще мне поснись, ласковый мой… «Снюсь. Спи, ми асте» — с отчаянной смелостью подумал юноша, сжимая губы сильнее, чтоб кончиками клыков слегка коснуться кожи, не раня. Князь во сне взмурлыкнул так, что дружинники от дверей отскочили подальше, не желая присутствовать при том, как Эримин любится со своим Айром. «Свет мой ясный, огонь мой жаркий, — вымурлыкивал мысленно Айр, невольно выгибаясь, ерзал и метался по постели его хвост. — Диво мое, душа моя! Асте, а те, ми Эрта, ми Ррамио!» Все требовательнее скользил по горячей плоти язык, обвивая, касаясь самых чувствительных мест, все быстрее и настойчивее ласкала рука. И не выдержал князь, забил хвостом по постели, заизвивался, семенем брызнул. Айр ахнул, едва не поперхнувшись, но не выпустил, сглатывая чуть жгучую на языке, густую влагу. И вылизал, словно котенка умыл, отчищая шерсть князя от пролившихся капель. Вздохнул прерывисто: новый опыт оказался весьма волнующим, хоть и непривычным. Князь раскинулся, замурлыкал, притягивая Айра ближе. — Тсс, спи, мой князь, спи. Прости, что потревожил, — Айр тронул его щеку чуть припухшими губами, натянул на обоих меховой полог. — Люблю тебя, храброе мое сердечко. Айррис только улыбнулся: ну, храбрый он там, или нет — время покажет. А как же приятно, когда так ласково тебе говорят… Словно в парное молоко душу окунает. Князь снова засыпать не спешил, целовал, вылизывал пострадавший нос. — Ой, не красавец теперь я буду, с горбатым носом, — дурашливо мяукнул Айр. — Красавец-красавец. Боевые шрамы только украшают. — Так то боевые. А это из-за угла по носу «приласкали», как татя подзаборного. Ну, ничего, я встану и найду их. — Найдешь еще, — согласился князь. Через два дня отыграли свадьбу князя, и старый Боррин сразу же нарек его своим преемником. Как бы ни хмурился Эримин, пришлось ему склониться перед решением князя Дубрав, уважая его. Посланец от короля прибыл к вечеру, привез подписанный Леоном указ, признающий право наследования власти в княжестве Спящие Дубравы за Эримином. О чем они с князем говорили за запертыми дверями — не знал никто, даже Айррис не решился подслушивать мысли любимого. Вернулся тот мрачнее тучи, но быстро оттаял при виде своего котича. — Что такое? — Айр склонил голову набок, разрезая когтями узел на бинтах, которые уже, по сути, были не нужны, — Чем ты расстроен? Наедине он все же позволял себе называть князя на «ты», но на людях ограничивался уважительным «государь» и «вы» — тыкать женатому теперь князю было бы верхом неприличия. — Да тесть все о смерти твердит, что помрет скоро. А куда ему помирать, крепок еще. — Он и впрямь немолод, но с чего б ему уходить к Матери? — изумился Айр, разматывая полоску полотна. — Даарри всего только пятнадцать, хоть и родилась она поздно. Это ж сколько Боррину? Вторая сотня лет пошла? — Недавно разменял. А все твердит о смерти… супруга к себе зовет, видимо. — Да нет, быть не может. Понимаешь, я такое сразу чую. Дома еще мог определить, кто из стариков еще поживет, а кого скоро на Круг снесем. Нет в князе надлома, это он тебя так привязать к Дубравам покрепче хочет. Чтоб уж точно от наследства не отказался. — Ну, дай-то Мать, чтобы сбылось. — Все будет хорошо, — с легкомысленностью юности пообещал Айр, поворачиваясь к князю спиной и перекидывая на грудь свою черную гриву: — Погляди, Эри, все ли затянулось? Не хочу больше с перемотанной головой ходить. У меня и ребра уж зажили. — Все в порядке, — князь осмотрел его, обнюхал, облизал. — Вечереет, — как ни хотелось Айру подольше побыть возле любимого, но он понимал, что тому сейчас молодую жену оставлять нельзя. Кто-то промолчит, а кто-то и не станет, пойдут по Дубравам злые языки обидные слова о князе разносить. Не дело. Айррис прижался к груди Эримина, вдохнул его запах и оттолкнул легонько: — Тебе пора. Даарри печалится, что тебя долго нет. Князь улыбнулся ему напоследок. И покинул его комнату, отправившись к молодой жене. Что б там кто ни говорил, а Даарри нынче требовалось только одно: уложить, рядом полежать, рассказать на ночь хоть сказку, хоть небылицу, хоть быль, укрыть и в лобик поцеловать. Ни ласкаться, ни любиться маленькая княгиня не хотела еще — Айр оказался прав, ей еще расти и расти было, пока разум с телом сравняется в возрасте. — А мы теперь женаты? — Да, котенок. — А ты будешь мне дарить ожерелья? — Буду, котенок. А кое в чем ее детская проницательность границ не ведала. Потому что котиссочка терлась ушками, сонно зевала и говорила: — Ты со мной полежишь и к Айру пойдешь, да? — Нет, маленькая. Сегодня я буду спать на коврике у твоей кровати. Она смеялась, махала на него ладошками: — Иди, Эррми, на коврике спать холодно. Иди к нему, он теплый, — и засыпала, уткнувшись носиком в его плечо, обнимая тоненькими ручками, которые, казалось, двумя пальцами переломить можно, как веточки, его мощную руку. Потом отпускала, разметывалась во весь невеликий росточек на постели, раскинув руки, словно обнимала мир во сне. Эримин сидел с ней рядом, мурлыкал, убеждаясь, что жена уснула. «У нее такие радужные сны» — донесся до него мысле-голос Айра. — «Как у ребенка. Так красиво». «Да, котич. Но ее разум нужно пробудить» «Я постараюсь, Эри. Она еще будет тебе хорошей помощницей в делах» — пообещал Айр. И чуть смущенно и тихо спросил: «Придешь?» «Приду, котич», — улыбка князя была почти ощутима.