Слушай и услышишь

В Высокие Холмы вернулись через полдекады, с эскортом дружинников Боррина, на всякий случай. Сбежавших Радорра и Яннами так и не нашли, кто знает, что задумал беспутный Борринов родич? Жизнь в замке на холме потекла неспешно, как и прежде. Айр, хоть и числился дружинником, большую часть времени проводил в кузне старого Кррана, помогая мастеру и перенимая его искусство. А кроме того, старик, оказавшийся все же шаманом, учил его Слышать и Слушать. Оказывается, это совсем разные искусства. А князь не выпускал молодую жену из рук, показывал окрестности, знакомил с подданными. И ночами приходил к Айру, молча засыпал, сжимая в объятиях, набираясь сил для следующего дня. Тот не требовал внимания, не лез с ласками, когда Эримину нужно было только спокойное место, чтоб выспаться. Он обнимал, и мысленно, и так, успокаивал легкими касаниями рук к вискам, снимая головную боль и усталость. Время катилось голубым солнечным клубком по небосводу, проносилось ветрами над золотым лесом, заставляя листву алеть, становиться буровато-прозрачной и опадать, длинными ломкими пологами утягиваясь следом за ветрами. Наступила зима, когда Айррис в первый раз по-настоящему взялся пробуждать разум княгини Даарри. Ему было страшно, как будто он идет в бой. Но это был правильный страх, заставляющий собраться и сделать все в самом лучшем виде. И это нужно было сделать — уже запоглядывали на княгиню, уже зашушукались о новой супруге. Айр крепко сжал ладони Эримина, останавливаясь у дверей в княжеские покои. — Никого не пускай. Только мастера Кррана — если он придет, значит, я его позвал. И не бойся за нее, я не наврежу. — Я верю тебе, котич. Да благословит нас Мать. Айр долго и осторожно исследовал тот солнечный мир, что был в разуме и мыслях княгини. Искал то, что заставило его замкнуться в кольцо, не давая ей развиваться. «Думаешь, тебе с мужем повезет? Да кто тебя любить будет? Пока маленькая, всем нравишься, а как вырастешь, отдадут в жены какому-нибудь чудовищу!» Эта мысль была, как зараженный «черной смертью» колос в море золотых трав. Такая незаметная — и смертоносная, отравившая все вокруг. Айр приблизился к ней, протянул руку — и почувствовал, как немеют пальцы: слишком много ревности, ненависти и злобы было вложено в нее. И звучала она голосом старшей княжны. Вот уж что было Айррису непонятно вовсе — как можно было так ненавидеть то ласковое и солнечное создание, коим была Даарри? Княжна тихо плакала во сне, горько всхлипывала, звала Эримина, который для нее всегда олицетворял защиту ото всей злобы. «Тише, тише, тенни, не плачь, сейчас я все исправлю», — замурлыкал Айр, снова потянувшись к ядовитой мысли-сорняку. И снова отшатнулся, не сумев дотронуться. «Эррми, ты ведь не будешь меня обижать?» «Мне не справиться одному, — на каком-то ином, глубинном слое думал Айр, не оставляя попыток исполнить задуманное. — Эри! Не мастер Крран, ему здесь делать нечего. Эримин! — И позвал, потянувшись вне сознания Даарри к князю: — Эри, ты нужен нам!» Рыжий книсс шагнул к ним, окутал мурлыканием, успокоившим княгиню. — Помоги мне, ми Эрта, у меня не хватает сил, — Айр показал ему корень зла, —, а вместе у нас получится. Князь кивнул, протянул руку, цапнул сорняк, на миг хватанул ртом воздух, но потянул злое растение, выкорчевывая. Айр положил ладонь сверху, вливая в князя собственные силы. Их было много, он долго готовился. Но создавалось впечатление, что он проливается, как вода из разбитого кувшина в песок. Эримин сцепил зубы, потянул дальше, рванул, выдирая длинный хвост-корень. — Еще чуть-чуть, Эри… И уходи, мне останется лишь вычистить остатки яда из ее снов, — Айррис прикусил клыками губу, собирая силы. Князь сделал шаг назад, поднял поникший сорняк, вяло трепыхавший листьями. Айр раскрыл ладони, в которых полыхнуло пламя, протянул их князю: — Бросай, пусть сгорает. Эримин запалил сорняк, подождал, пока тот догорит, коснулся поцелуем губ Айра и сгинул порывом теплого ветра. А юный Слышащий на последних крохах силы создал теплый дождь, омывший внутренний мир княгини и засиявший радугой в небе. И тоже ушел, с трудом возвращаясь в собственное сознание. — С возвращением, ми Эрта. — Сколько времени я провозился? — хрипло выговорил Айр, приподнимаясь с ковра, куда рухнуло его тело, когда сознание ушло в мир разума княгини. — Не буди ее, пусть спит долго, сон излечит все до конца. — Часа три. Лежи, не вставай, маленький. — Мне нужно уйти, — чуть укоризненно взглянул на него почти серыми, потемневшими глазами юноша, — Подумай, что скажут люди, если кто-то прознает, что простой дружинник провел в опочивальне государыни столько времени? — Так не один, с государем. А уж кто про нас судачить посмеет, тех и без нас обиходят по загривку. — Что позволено королю, то не стоит повторять князю, — грустно усмехнулся Айррис, — я буду рядом, только не здесь. Помоги дойти до двери, ми кеоро. Эримин поднялся, подставил плечо Айру. Юноша, несомненно, был прав. И то, как трепетно он охранял от сплетен и кривотолков союз своего князя и княгини, требовало награды, большей, чем мог дать сейчас князь. Но мастер Крран еще по возвращении из Дубравы предупредил Айрриса, чтобы тот не выказывал своей любви больше, чем уже показал. Знает Сорка, наверняка, знает или догадывается Снарр, и этого более чем достаточно. Эримин душу и вовсе не раскрывал никому, разве что старый Крран да Даарри знали. Во снах любовью Айра окутывал, жаром дарил… А наяву за ухо дергал да посмеивался над котичем-дружинником. И так и не переступил предел ласк — откровенных, жарких, но всего лишь ласк, не тронув Айра. Тот мучился от этой двойственности, переживая ежемесячный Гон в одиночестве, на несколько дней уходя прочь с княжеского подворья в кузницу, переплавляя желания плоти в горниле тяжелой, выматывающей работы. И такие вещи в эти дни выходили из-под его молота, что за ними едва не в очередь выстраивались. Старый кузнец посмеивался в усы, что Айррис скоро превзойдет его в мастерстве. Эримин же ждал, пока придет время, когда можно будет Айра своим назвать открыто, как понесет княгиня первенца. С ночи, когда Айррис и Эримин колдовали с разумом Даарри, прошло почти два полнолуния, стал заметен результат. Княгиня стремительно взрослела, догоняя свой телесный возраст. Но оставалась все такой же открыто-солнечной, ведь ее защищали и охраняли ото всего плохого и князь, и его дружина, полюбившая юную княгиню, и Айррис, с которым она охотно общалась, когда тот не бывал занят в кузнице или в дозоре. Наконец, пришел и первый ее Гон, опоздавший аж на три года. И князь с самого утра вился около жены, мурлыкал ей на ушко, из рук не выпускал ни на минуту. Унес в опочивальню, двери накрепко запирая. Айр умом понимал, что так и нужно, это правильно. И что к княгине, которая стала ему как сестра уже давно, ревновать глупо, да и вообще нельзя — она ведь жена его князю. Но не ревновать не мог. Ушел, спросившись у Снарра, из крепости в город, подальше, а там ноги сами понесли прочь, в зимний лес, полный искрящегося серебром снега. Там, в холоде, под пробирающим даже через теплый меховой плащ и шерстку ветром, становилось легче. И думалось уже не о том, что сейчас делает Эримин, а о том, что в кузнице ждет откованная наполовину заготовка для одного из необычных — парных — клинков, которые хотел сковать к празднику Первого Выбора и подарить князю, взамен того свадебного меча. И ведь князь обрадуется, опять глаза медом засветятся, а весь тот мед — лишь для Айра будет. На губы юноши вернулась улыбка, и даже стало тепло. Он встряхнулся, прошел еще несколько шагов, когда уши уловили топот копыт уникорна. И топот был спешным. Айр нахмурился… Из-за заснеженных кустов, пробиваясь через заносы, на дорогу вырвался чалый рогач, уставший, поводья в клочьях пены. — Эй, парень! Далеко ль до Высокого Холма? — хрипло окликнул Айра с седла его всадник. Юноша внимательно окинул его взглядом, и сердце кольнуло нехорошим предчувствием. — По дороге — прямо до ворот, с полчаса неспешным шагом. Случилось что в Дубравах? — он распознал знак князя Боррина на посеченном и припаленном плаще всадника. — Напали на Дубравы… Князь Радорр с войском под стены пришел. — Ашшшшаррррх! — выругался Айр. — Драконидское семя! Как же не вовремя! Сосредоточился, посылая князю зов. «Понял, собираемся» В морозном воздухе разнесся слышный даже в лесу серебряный голос рога, созывающий дружину. — Жди, дорогая, — князь поцеловал жену. — Вернусь с победой. Три дня, которые войско Высоких Холмов шло к Дубравам, в него стекались ополчения из деревень, подвластных Эримину, а за ними — и из тех дубравнинских, которые разбойное войско Радорра не успело пожечь. Три тысячи воинов привел с собой князь Холмов, но было этого мало, потому что предатель стоял под стенами Спящей Дубравы с семью тысячами. Хоть и большую часть их составлял разбойный люд, основной костяк его войска был из наемников, не гнушающихся никакими способами заработать денег. Эримин только головой качал, глядя на войско Радорра. В своей дружине он был уверен, каждый в бою стоил пяти наемников… Только вот и подмоги ждать неоткуда, замковой стражи и сотни нет, их самих сейчас спасать надобно. Айррис подъехал к Снарру, прошептал ему что-то на ухо, не решаясь говорить при всех прямо с князем. Воевода фыркнул, недовольно прижал уши, но обратился к Эримину: — Государь, надо слать гонца к королю. Дубравы столько лет под Леонами — нешто откажет в помощи? А мы эту шваль до его прибытия сдержим, чтоб по княжеству не расползлась. Эримин окинул взглядом дружину, выбирая гонца побойчей. Снарр распаковал из седельной сумки сверток с пергаментом и походным письменным прибором. Князь написал короткое послание и запечатал его своим перстнем. — Найрр, стрелой лети. Больше декады, передай, сдерживать разбойника мы не сможем. Гонец ускакал, пряча письмо за пазуху. Айр нарочно за спины старшей дружины спрятался — чуял, что его хотел князь с письмом отослать. И лишь когда утих стук копыт уникорна Найрра, показался на глаза Эримину. Князь только головой покачал, мол, хоть тебя бы жить оставил. «Я тебе спину в бою прикрою. Без тебя мне ни жизни не будет, ни солнца в небе» — ответил ему мысленно Айррис, пряча улыбку за черными прядками гривы. «Ох, котич… Нам бы всем тут Радорра сдержать, пока войска короля подойдут» «Сдержим, государь. Нельзя не сдержать. Тебе еще к княгине надобно, ей в тягости твоя забота нужна будет» — и не было больше в мыслях Айрриса ни капли ревности. Мать, в великой мудрости своей, даровала ему видение князя с сыном на руках — рыжим, как отец, и с глазами зелеными, как у матери. И переполняла сердце юного Слышащего любовь, которой единственной осталось место в нем. Князь снова осмотрел войска Радорра. Откуда у того и деньги взялись, стольких нанять… И где жена его, княгиня-предательница? Не было среди отребья ни Яннами, ни даже намека, что где-то поблизости скрывается черная котисса. — Он ее продал. Кровь от крови Леонов! — не сдержал изумления заглянувший в мысли Радорра Айррис. — На те деньги и наемники куплены. — Да уж, жаль бедняжку… Но она знала, на что шла. Когда-нибудь я постараюсь выкупить ее обратно… Может быть. А тем временем Радорру донесли о вставшем на холмах вокруг Дубравы войске князя Эримина. И он отвел свой сброд от стен крепости, чтобы не ударили в спину, хотя кому там было воевать? Дружина Боррина вся полегла, защищая город, в самой крепости осталось немного стражи, да те из жителей, кто успел под защиту ее стен укрыться. Женщины и котята, хоть и стояли на стенах все, кто мог боевой лук натягивать. Войско отступника расположилось напротив, с высокохолмцами их разделяла теперь лишь неширокая долина, выходящая к скованной сейчас льдом Трайне, реке, огибающей Спящую Дубраву. В эту ночь Эримин не спал, смотрел в небо, на звезды. И думал… О том, что еще так много не успел сделать — например, не поцеловал Айра еще раз… И о том, что к завтрашнему вечеру от его войска мало что останется. Декада… Да если их не вырежут всех к вечеру — это будет счастьем. Радорр платит золотом своим наемникам, те не берут пленных. К утру отступник прислал переговорщика. Тот, здоровый, как будто из двух книссов слепленный, был весь покрыт шрамами, на видимой части лица и рук, без одного уха и двух третей хвоста. И нагл сверх меры. — Уходи поздорову, князь, домой, нечего тебе делать в Дубраве. Это вотчина моего вожака. — Это моя вотчина, — говорил князь ровно и непреклонно. — Уводите свои войска… Вы получите от Радорра ваши деньги, еще и в живых останетесь. Он продал свою жену, красавицу Яннами, чтоб вам заплатить… Когда король проведает об этом, гнев всей его армии обрушится на вас, никто не уцелеет. К чему вам лишние хлопоты, вы наемники, а не самоубийцы… Кто хочет жить — покиньте Радорра, вас преследовать не станут. — Король далеко, князь, — ухмыльнулся, показывая дырку на месте выбитого клыка, наемник, —, а деньги мы уже получили. Хоть мы и наемники, честь у нас, какая-никакая, а есть. За аурры расплатимся сполна. Может, и кровью, может, и жизнью. Авось еще и в Дубраве чего перепадет. А может, — наемник перегнулся в седле, чуть понизив голос, — и в Высоких Холмах? — Вам тех Холмов ввек не найти, — усмехнулся Эримин. — Не зря Сокрытым Княжеством прозываемся. — А поглядим, Рыжий, поглядим, — наемник прищурил отливающие зеленью глаза, — говорят, женка у тебя — королевских кровей? — захохотал и развернул уникорна, пока княжьи стрелки не сделали из него корфа. [Корф — животное, похожее на ежа, покрытая длинными костяными иглами ящерка, млекопитающее] Эримин сощурился, глядя вслед наемнику. И коротко махнул рукой, давая разрешение стрелкам… Переговоры зашли в тупик, а так одним мерзавцем меньше будет. К войску Радорра визжащий от боли уникорн вынес уже труп, утыканный стрелами похлеще, чем корф иглами. Наемники взревели, это было слышно и здесь. На той стороне долины захрипел рог, приказывая выстроиться в боевой порядок. Эримин коротко усмехнулся — подействовало. Разозлились. Добраться теперь до войск князя стало целью наемников. Вот только долина хорошо простреливалась. И наемники это очень хорошо понимали. А потому вперед гнали разбойный сброд, невесть где и как собранный Радорром. А еще раненых и пленных крестьян из захваченных по пути деревушек. И если разбойники шли под прикрытием длинных деревянных щитов, то пленных гнали копьями впереди строя, в одних рубахах. — Не стрелять… Подождем… — князь напряженно всматривался в приближающиеся ряды. — Княже, это что ж, они их нам под лапы кинут? — прорычал кто-то из дружинников, его поддержал хор голосов. — Крестьяне увертливы, ума хватит хотя б на землю лечь да отползти. Если раньше их на копья не возденут. — Им за живым щитом только долину перейти, а потом сами же посекут… — пробормотал Снарр, — Что делать, государь? Если они пройдут еще, у лучников будет времени от силы на три выстрела. — А что поделаешь? Стреляйте… Хоть смерти милосердной дадим. Глядишь, кто и сообразит, как выжить. Те, кто шел, спотыкаясь, по глубокому снегу впереди строя, прекрасно понимали, что их ждет. А кто сам не понимал, тому объяснили наемники, сгоняя перед наступлением. Все молитвы Матери Милосердной уже были прочитаны, и они не закрывали глаз и не рыдали, идя на смерть. Когда из-под прикрытия стволов на гребне холма вылетело первое облако стрел, пленники, из числа раненых дружинников, словно по команде рухнули в снег, подкатываясь под ноги идущим следом разбойникам. Деревянная «черепаха» дрогнула, открывая несколько брешей. И хищные жала стрел тут же юркнули туда, кто-то уронил щит, падая, расширил брешь, открыл бок соседа. Стрелы полетели чаще. И все равно, этого было мало. Основные силы Радорра остались в строю, и уже у кромки леса, пройдя по трупам оставшихся в живых после обстрела пленников, наемники с боевыми криками ринулись вперед, побросав щиты. И встретились с мечами дружины Эримина, привычной к бою среди деревьев, умелой в схватках в лесной чаще. Бой был страшен, он клубился горячей поземкой по снегу, и вскоре снег стал оранжевым. Бой распадался на поединки и снова сливался в сплошную кровавую баню. Лучники давно отбросили луки, каждый в войске Эримина умел биться мечом. Рукоять в руке Айра уже давно стала мокрой, хоть и не скользила, обмотанная хорошей, шершавой кожей норного захта. Пот заливал глаза, просочившись через полотняную повязку на лбу, смешанный с кровью убитых и собственной кровью юноши — кому-то из наемников удалось достать Айра кончиком меча поперек лба. Эримин сражался неподалеку, рубился свирепо, усеивал телами наемников поляну, глухо рыча время от времени. Айррис с тревогой смотрел, как тает кольцо дружинников вокруг государя. Он пробился к нему как раз тогда, когда Снарр, прикрывавший князя слева, упал с разрубленной головой в снег. — Государь… — прохрипел, принимая на свой меч страшный удар наемничьей секиры, Айр, — государь, выстоим. — Выстоим, — Эримин отмахнулся, наемник рухнул на кровавый снег. «Ну, только не промахнись…» Айр сам не понял, как поймал эту мысль, как в мешанине криков, рыка, стонов сумел расслышать полную злого ожидания короткую фразу. Видно то, что с самого начала сумел настроиться на мысли Радорра, помогло. И за мгновение до того, как оперенная смерть должна была вонзиться между шлемом и кольчужным воротником князя, прыгнул вперед, принимая ее на себя. Горло словно опалило огнем, Айр захлебнулся кровью, но не упал, в горячке боя еще находя силы поднимать тяжелеющий меч. — Государь, отступаем! — остатки дружины оттеснили распаленного боем князя назад, закрыв от его глаз, как без стона упал в кровавую кашу Айр, растеряв последние силы. Почему их не стали преследовать дальше чем на перестрел, Эримин понял позже: опасались засады. Знай наемники, что у князя не было в запасе ни единой свежей сотни, гнали бы, пока не перебили всех. — Гляди-ка, пятнистый, как северяне! Айра пнули по ребрам, переворачивая на спину. Наконечник стрелы, зацепившись за что-то, сломался, и он захрипел, выплевывая кровь и открывая уже мутнеющие глаза. — Ты глянь, какой живучий! — А Радорр говорил что-то про серого с пятнами котенка. Заберем? — А можно. Айрриса подхватили, боль снова вгрызлась в его тело, и он погрузился во тьму, не успев даже мяукнуть мысленно. — Айра… заберите… — хрипел князь, повисая на руках лекарей. — Айра… — и сам нырнул в черное беспамятство. А к вечеру вернулся Найрр, да не один — с ним скакал, загоняя уникорнов, передовой отряд королевского войска, вызванный еще Борином в первые же минуты битвы за город, отборные гридни, две тысячи. И к утру, оставив ничего не понимающих, растерянных разбойников в лагере рядом с Дубравой, наемники растворились в окружающих лесах, не рискнув остаться до подхода основного войска Ирраса Леона. Утром же пришедшему в себя князю доложил, пряча глаза, Сорка, потерявший Снарра и правую руку: — Государь, Айрриса нет среди раненых. И среди павших тоже… нет. — Сам-то как? — Держусь… — Сорка криво ухмыльнулся. А к вечеру нашли и его, висящего в ременной петле. Рассказать князю никто не осмелился — тот был плох, метался в бреду. Король велел прочесать княжество по камешку, но поймать опытных наемников, которые учуяли, что пахнет их паленой шерстью, нелегко. Через месяц умер от полученных в бою за город ран старый Боррин, а Эримин пошел на поправку. Тогда же он узнал, что княгиня Даарри в тягости, как и предсказывал перед битвой Айррис. И, словно устрашившись новой жизни, смерть убралась от князя прочь. Эримин похоронил тестя, долго стоял над местом, где развеяли прах Снарра и Сорки, прощальный дар отдал старому Виррану, до последней капли крови бившемуся за Дубраву. И вернулся в Холмы, оставив Дубраву Даймурру, вмиг повзрослевшему. При двенадцатилетнем котенке остался наместник, предложенный королем. Иррас Леон, поглядев в глаза князю, не стал требовать от него принимать на себя венец владетеля Дубрав. Да и вообще, ничего не стал требовать. Лишь предложил свою дружбу и помощь, с дальним прицелом на кровное родство. Как-никак, родичи по женской линии. Князь помощь принял, за дружбу чару выпил, королю посоветовал племянницу за Даймурра отдать, котенка расхвалил. Только вот глаза, как были темней грозовых туч, так и остались — не разыскали ни гридни, ни дружинники даже следа Айра, а мыслями дотянуться до него князь не смог. И мастер Крран не сумел, хоть и старался. — Прости, тиххе, не чую я его. Только знаю, что жив твой Эрта, — и протянул ему найденный на месте сражения кулон с медовым трайлом. Камень, хоть и потускнел, напившись крови, все так же играл и переливался золотыми и алыми отблесками. Только то князя и утешило. Да еще княгиня молодая лапками мужа огладила, умурлыкала, усыпила. Далеко на востоке, где глухо и томно бьется густой синей водой в берега край Великого Моря, под пронизывающим ветром ранней весны в праздник Первого Выбора на торжище съехались окрестные кланы и князья. Не на простой торг, кроме тканей, пряностей и редкостей продавали там невольников с далекого запада, из лесных кланов. — А это что еще такое? Строптивый, как видно! — в исполосованную до состояния вылезающей шерсти спину Айрриса ткнули концом плети. — Нет-нет, — залебезил торговец. — Покорный уже, усмирили. Шерсть только лезет сильно. Айр выгнулся, оскаливая клыки. Почему ему их не выбили, он не понимал. Обычно, строптивым рабам клыки вырывали сразу же, как и когти. И должно было пройти много времени, не одно полнолуние, прежде чем раны зажили бы, и начали резаться новые зубы и отрастать когти. — Я уж заметил. Странно, что молчит. Безъязыкий, что ли? — Да нет, горло в бою порвали. Придирчиво расспрашивавший торговца книсс осмотрел Айрриса, с сомнением кивнул: — Ладно. Беру. Торговец, обрадовавшийся, что сбыл строптивого невольника, получил деньги и тут же смылся, исчез в толпе. А Айррис, воспользовавшись заминкой нового хозяина, немедленно попытался сбежать, хоть и понимал, что со скованными за спиной руками и в рабском ошейнике добежит до первого же стражника. А там — колодки и голод. Снова. В который раз за эти три полнолуния. Однако убежать не вышло — вокруг груди обвился тонкий кнут, дернул обратно. — От меня и не такие удрать не могли. «Отпусти! Пусти, сволочь… Пусти!» — Айр яростно дергался, пытаясь сбросить петлю с себя, вокруг них уже собралась толпа. — Идем, дикарь, — его поволокли прочь. Сбитые в кровь лапы так и норовили запнуться за каменную мостовую. Но цепь на ошейнике дергала вперед, и приходилось идти. Айр подозревал, что, упади он, его потащат волоком, пока не задушится или не встанет. А первое было вероятнее — горло, разорванное стрелой и сросшееся неведомо какими силами и уловками наемничьего коновала, еще не зажило до конца. Говорить Айр теперь не мог — вместо голоса выходил пустой сип. Его привели на какой-то двор, милостиво позволили упасть на охапку гнилой соломы. — Работать будешь на конюшне. Сбежать не пытайся — приволокут назад, плетей всыплют так, что загибаться начнешь. Айр горько усмехнулся: уникорны — не наемники, с рогачами он и дома ладил, и в Холмах вполне дружил, особенно, когда с Соркой поближе сошелся. Тот о копытных знал все, и щедро этими знаниями делился. Юноша в который раз понадеялся, что хоть кто-то из князевой дружины выжил. Что сам Эримин жив, он сердцем чуял. — Может, заклеймить его? — подошел еще кто-то, судя по подобострастному тону, слуга. — Лучше не надо, ни к чему портить отношения с дикими кланами, никому неведомо, куда судьба заведет. Может, мне с его князем лет через десять детей венчать. Айр навострил уши, всем телом подался вперед, ловя каждое слово. «Эримин! Ми Эрта, как ты там, государь мой?» — А кто его князь? Хозяин Айрисса только хохотнул коротко: — Неведомо мне это. Только судьбу за усы я драть не стану, сейчас мальчишку заклеймлю, а он любимым конюшим сильного князя окажется? Вовек потом хвоста не отращу. Лесные, они хоть и лесные, да как из лесов своих выскочат, никому мало не покажется. «И на том спасибо». Айр поник, безропотно дал отвести себя на конюшню и терпеливо переждал, пока недоразумение, названное кузнецом, снимало с него цепи. Тяжелые браслеты с ушками на руках все же остались, как и ошейник. — Это, если провинишься, на перекладину подвешивать, — ухмыльнулся, воняя гнилыми клыками, распорядитель. Князь уже ушел, не интересуясь судьбой пленника, только строго-настрого велел шкуру лесному не портить и не обижать лишний раз. Потянулись длинные одинаковые дни. Ночью невольника запирали на конюшне, в одном из пустых стойл, утром приходил кто-то из слуг князя Руссата, как звали хозяина Айра, приносил плошку с почти безвкусным варевом из какого-то странного злака и острую подливу без мяса — объедки с княжеского стола. Ждал, пока Айр поест, уносил посуду и выпускал невольника, чтоб тот, до прихода конюха, убрался в денниках и наносил от колодца во дворе воды. Дни и ночи складывались в пустые декады, декады — в полнолуния. Отполыхало жаркое, засушливое лето, пахнущее здесь сухими травами, морской солью и пылью. Наступила осень, ненамного отличная от него, разве что дожди стали чаще — короткие и злые, солоноватые, будто слезы небес, да заалела листва на хилых и тонких деревцах. А потом забегали по двору слуги: лесные князья едут с визитом, выкупать своих дружинников. Не только у Эримина и Радорра раздоры были, грызлись князья меж собой без меры. Айр перестал есть и спать, хоть и продолжал работать, ухаживая за красавцами-рогачами, тонконогими, широкогрудыми, той особой породы, что водилась лишь здесь, на востоке. За прошедшие с момента его покупки полнолуния, целых шесть, князь Руссат стал отличать его. За ласку к уникорнам, за старательность в работе. В один из дней влетели на двор всадники, свита княжеская. Припожаловал в Эдану Маррил, князь-воитель, свирепый да безжалостный. Родич дальний Эримину. Айр, не будь он в конюшне заперт, кинулся бы под копыта его уникорнов, только чтоб обратили внимание. Но двери были закрыты на засов, и ему оставалось лишь бессильно скрипеть клыками, глядя, как приветствуют князя слуги, как тот спешивается, повелительным жестом отсылает кланяющегося перед ним распорядителя и идет за ним следом. Тот, толстый, обильно потеющий, вскоре вернулся, прошествовал важно на конюшню, ведя под уздцы семерых уникорнов западной породы. — Этих обиходь, как братьев, — прошипел распорядитель. — Не приведи тебе не доглядеть, шкуру спущу. Айр кивнул, принимая у него поводья скакунов, оглаживал морды, чесал вокруг рогов. Они были привычнее, словно и впрямь братьев увидел. Он вычесывал и чистил уникорнов, а из глаз сами собой капали на лоснящиеся шкуры белых и алых княжеских рогачей горькие слезы. Не выпустят его из конюшен до отъезда князя, как пить дать, запрут в деннике, еще и на цепь посадят. Животные чуяли своего, тянулись, тыкались мягкими губами в ладони, словно пытались успокоить. Айррис обиходил их — всех семерых, вычесал гривы волосок к волоску, напоил водой. Эх, если б он грамоте был обучен! Написан бы хоть когтем на седлах просьбу о помощи, авось, кто-то из дружинных князя Маррила заметил бы! Один из уникорнов внезапно зафыркал, припер его мордой к стене стойла, словно что-то сказать пытался. «Что ты? Что ты, рогатенький?» — Айр огладил его, в глаза заглядывая. Уникорн опять зафыркал. Айр развел руками: «Нет у меня для вас ни кусочка нер-зимы сладкой, ни тагана соленого, хороший мой. И не понимаю я тебя, красивый мой. Как есть, не понимаю». Уникорн повернулся к остальным, вся семерка склонила головы, словно совещались меж собой, время от времени перефыркиваясь. Если раньше Айррис считал рогачей просто животными, то, поработав с ними столько времени, понял, что они куда умнее, чем кажется на первый взгляд. Так что он просто ждал, усевшись на брошенную на солому попону, глядя на лесных красавцев. Те, словно что-то решив, снова перефыркнулись и разошлись по своим местам, сонные и туповатые. Айр хмыкнул горько: с внезапно воскресшей надежды какие только чудеса не почудятся! Свернулся клубочком на попоне, вспоминая последние дни свои в Высоком Холме. Так и задремал, перебирая воспоминания, как жемчуга. Жаль было потерянной подвески с дарёным князем трайлом. Он не знал — стрела ли оборвала тонкую цепочку, или кто-то из наемников сорвал с него, почти истекшего кровью, неслыханно дорогое украшение? — Будьте уверены, князь, за вашими уникорнами присматривают надлежащим образом… — соловьем разливался распорядитель. Ежели князь Маррил увидит невольника, что за уникорнами ходит, выкупит, тут и к гадалке не ходи. Все они, лесные, странные, друг за дружку горой, даже будь мальчишка не из его клана, а из соседнего, на серебро не поскупится. Отпускать немого раба не хотелось, тот так за животными ухаживал, как раньше никто до него. Вот и лебезил перед князем распорядитель, землю хвостом мел, чтоб на конюшню не пускать. Только дикарь лесной, хоть и князь, упрям был — страсть, шел прямиком к уникорнам. А те, учуяв его, забили копытами, зафыркали, один из них ухватил губами за плечо Айра. Юноша проснулся, потер лицо, прогоняя сон. Вскочил, услышав, как отодвигают засов с ворот. Прижался к алому, княжескому рогачу, словно защиты у него искал. А тот поволок его прямо к своему князю, перебрал ногами, в руки Маррилу втолкнул. — Гляди-ка, еще наш, — зычно удивился князь. — Даже знакомый, вроде как… Айр рот открыл, да ни звука не смог выдавить — только сипел. Склонился до земли, руки к сердцу прижал, на князя глядючи. — Ну что молчишь? Язык вырезали? Юноша покачал головой, чуть приподнял голову, показывая страшный шрам, пересекающий горло под самым подбородком над полосой ошейника. «Заберите меня, заберите, государь! Заберите, я деньги отработаю!» — отчаянно молил мысленной речью Айр, но князь то ли не умел Слушать, то ли глух был в таком, как пробка. — Из какого клана-то хоть? — Маррил поскреб в затылке. — Да как же с тобой изъясняться-то? Не всех же князей перечислять… Айр сгреб из яслей горсть чуть привядшей свежескошенной травы, рыжей, осенней уже, показал. — Не понял, — признался Маррил. Юноша вздохнул, потянул себя за коротко остриженную гриву, потом ткнул в сено, снова в пряди гривы. — Шкура цвета соломы, что ли? Айррис закивал, едва удержавшись, чтоб не возвести очи горе, мысленно молясь Матери послать князю толику понимания. — А кто у нас с такой шкурой… Айр выдохнул, беззвучно, губами выговаривая заветное имя: — Эримин! — Эримин, что ли.? Погоди… Так я тебя припоминаю… ты все около него вертелся на свадьбе… Как он там тебя называл? «Айр, Айррис я, княже. Ну, не могу я нынче говорить, что ж делать? И писать не обучен, зачем кузнецу грамота?» — Айр в отчаянии схватился за криво обрезанные пряди гривы, глядя на грозного, но туповатого увальня. — Ну ладно, увезу к себе… А там посмотрим. Коль выживет родич, отдам тебя. Черная лихорадка в Холмах буйствует. Княгиню с сыном родич в Дубраву отправить успел, а сам слег. Айр немо вскрикнул, руку к зашедшемуся болью сердцу прижал. Потом в ноги князю снова поклонился, благодаря. «Хоть до Златобора довези, а там я уж до Холмов сам добегу. Лихорадку-огневицу отгоню, а коль нет — рядом с ним лягу». — Вот что. Ты не спеши особо, я еще тут на полнолуние задержусь. А там уж родич выздороветь должен успеть. «Ты с меня только ошейник снять вели. А я уж… Уникорна сведу, сам домчусь! Быстрее ветра по степи пролечу до дома. Ждать еще — сил моих нет, и без того я долго ждал!» Уникорн зафыркал, толкнул князя в плечо, явно намекая. Князь шумно засопел — не хуже рогача — потом неуверенно полюбопытствовал: — Довезти хочешь, что ли? Алый красавец топнул копытом в глинобитный пол, заржал, вскидывая голову, будто говорил: «Ну, и тугодум же ты, княже!» — Ну, выкуп уплачу, и вези… погоди. А я как без своего уникорна? Айр тронул его за руку, потянул за собой, туда, где в самом дальнем стойле, притянутый крепкими цепями за кольцо в носу, стоял, зло роя землю копытом, вороной с алыми чулками и гривой, зверь. Самый буйный уникорн в конюшнях князя Руссата. Один лишь Айррис к нему подойти мог, только ему позволял Черный Ветер себя чистить и обихаживать. — А я тебя вспомнил. Ты ж родичев котич? Айр кивнул, не совсем разумея, что это меняет. — Ну, тогда забирай моего… И этого прихвати, пускай вдвоем стерегут. Меч свой отдам, несись до Холмов, да родичу поклон снеси. Айррис опешил, застыл столбом, потом лишь догадался князю еще раз поклониться да не просто так, а к сердцу и к губам руку приложив, благодаря «от души и сердца», как старшего родича. — Вот и сговорились. Выкуплю тотчас же. Идем к князю. Через полчаса, отдав на руки лесным дикарям купчую на мальчишку и уникорна разом, князь Руссат повернулся к распорядителю и ухмыльнулся: — Вот видишь? Говорил же я, что окажется немой кем-то поболее раба или дружинного? Ежели б заклеймил его — не сносить мне головы, этот Маррил не посчитался бы с тем, что у меня в доме сотня бойцов, а у него — шестеро. Распорядитель только глаза опустил. Жалко было, что ценный раб ушел… Но жить и впрямь хотелось. — Ну что, скачи, — Маррил хлопнул по плечу Айрисса. — Выручай князя своего. Да уникорна моего береги, а то так уши накручу — и родич не спасет. В кошеле, привешенном князем на пояс Айру, звенело полновесное серебро, которого должно было хватить на дорогу до Высокого Холма. Юноша взлетел в седло заплясавшего от злой радости и свободы вороного, цапнул его когтями за бока, посылая сразу в галоп. И только пыль по степи столбом взметнулась, да мелькнули алой и черной молниями два уникорна. Айррис скакал, временами придерживая уникорнов на рысях, без отдыха целый день, вспоминая, как уходили таким же аллюром от погони наемники. Его, перевязанного, опоенного вином с сонной настойкой, везли на седле, как тюк с добычей. Поначалу, командир наемников смеялся: — На что тебе, Радорр, малец сдался? Чай, не девка, продать не выйдет — не в масть. Радорр только огрызался, жадно ощупывая Айра взглядом, в глубине души недоумевая, что в нем нашел Эримин. Книсс как книсс, двенадцать таких на дюжину, по стати да шкуре видать, что в роду северяне подгуляли, было время, налетали северные кланы на лесной край. Когда стало ясно, что погоня след беглецов потеряла, а Айррис вот-вот душу Матери отдаст от такой скачки, остановились на передышку, где-то в каменистой долине меж лысых холмов. Тут-то командир наемников к Радорру и приступил: — Чем расплачиваться станешь, князь? — спрашивал с глумливой усмешкой, зная, что у того за душой ни аурра не осталось — все уже отдал. Радорр кивнул на едва начавшего приходить в себя Айра: — Им и расплачусь. — Так малец же не девка, на базаре не продашь. — А тебя колышет, что не девка? Какая разница, куда корень совать, лишь бы сладко было. А он — нетронутый еще, я такое за версту чую. Командир наемников помрачнел, губу верхнюю вздернул, клыки показывая: — Мы, хоть и наемники без роду-племени, а до того, чтоб котенка, едва Выбор отплясавшего, по кругу пускать, не опускались еще. Вот что, княже, ступай-ка ты поздорову. Больше мы на тебя не работники, ищи себе других, кто против короля пойдет. В тот же день Радорр куда-то исчез, а Айрриса, то проваливающегося в беспамятство, то кашляющего кровью от боли в распоротом горле, наемники забрали с собой. Разговора между командиром и Радорром он не слышал, так что, каждый раз, приходя в себя, с ужасом ждал, когда разбойникам надоест в благородство играть, и они захотят потешиться с безответным пленником. Но его не трогали, более того, даже лечили, грубо и неумело, но лечили, поили безвкусной водой, пахнущей землей, дали дырявое, но толстое одеяло. Они ехали, забирая все дальше на восток, к степи, но старались выбирать путь там, где степь перепахивала скальная гряда, защищающая от бешеных зимних ветров. Так добрались до моря. Айр впервые видел такое количество воды, да не пресной, а соленой и густой, как самолучшей хозяйки в его родной деревне холодец. Казалось, эту воду — синюю, как небо — можно зачерпнуть, и она останется куском на ладони, дрожа и не проливаясь. Он был недалек от истины: в холода Великое море таким и было. — Все, скоро рынок… А ну, куда пополз, — на спину Айррису обрушилась плеть. Он не кричал — нечем ему теперь было кричать. Лишь заметался, пригибаясь к земле, уворачиваясь от плети. Сил еще недоставало, и плетеная из сыромятных ремешков змея раз за разом обжигала шкуру. А когда Айр, в смелости отчаяния, поймал ее конец, намотавшийся на запястье, да рванул, неожиданно легко выдернув рукоять из ладони не ждавшего такой прыти наемника — тогда и пошла потеха. Нет, насиловать его не стали. Просто встали в круг, отняв плеть, и гоняли друг к другу ударами нагаек, пока он не упал, ослепший и оглохший от боли, сжавшись в комок и прикрывая голову руками. — Так-то лучше… Когда там рынок? Продать его уже, да разбежимся. Продали Айрриса через два дня на первом же торжище в ближайшем городке. Там же и ошейник на шее заклепали. Он пытался сбежать, пока его считали слишком слабым для побега и не сковали рук. Не успел уйти в степь — поймали. В колодках держали долго — две декады, разрешая лишь раз в день попить воды из затхлого корыта в углу той мазанки, что была невольничьим бараком. Потом был перегон на другой торг. Пытались его сбыть в «веселый дом» — наемники похвалились, что пленник нетронутый. Но распорядители борделей только смеялись: — Слишком стар для науки утех, да и строптив. И каким только чудом он попал в дом к доброму князю, оказавшемуся дальновидным политиком? А кому не повезло так же? Он видел таких — там, на том последнем торге. У них были мертвые глаза, без надежды и без веры уже. Он и сам мог бы стать таким, через год, два, пять, не приведи Мать в этот восточный город родича Эримина. «Дождись меня, ми Эрта, только дождись! Я лечу уже» — напрягая все силы души, молил Айррис, подгоняя хрипящих уникорнов. Наконец, оба рогача встали, отказываясь нестись дальше, верней, рухнули наземь, пытаясь отдышаться. Айррис и сам скатился с седла, упал в траву, жадно глотая осенний воздух. У него от непрерывной скачки болело все, что могло и не могло болеть. Но сердце рвалось, словно хотело выломиться из клетки ребер и лететь вперед, к любимому, единственному, который горит сейчас в черном огне лихорадки. Алый рогач укоризненно глянул, словно говоря: «если опоздали — уже опоздали, если успеем — все равно успеем» «Знаю я. Знаю, красавец. Да сердцу-то не запретишь… Эри, ми кеоро асте, услышь меня!» — звал, не надеясь на ответ — и надеясь в то же время. Но не было ответа, слишком далеко был князь. Когда уникорны, отдохнув, все же поднялись, Айр выводил их, прежде чем напоить, отыскав ручей. И дальше уже так не гнал, берег рогачей, от которых зависело, как скоро он доберется до Лесного края. Останавливался за эти две декады Айр в жилых местах лишь три раза — купить вяленого мяса и хлеба, да плащ, чтобы не застудиться в ночевках на голой земле. И однажды усталые животные, тряской рысью бегущие по тропинке, переглянулись, втягивая ноздрями воздух, вскинули головы. И помчались, обгоняя ветер. Далеко впереди, пока что едва различимые, мелькали на фоне синего неба шпили замка князя Высоких Холмов. Пуст был город, словно мор выкосил всех. Лишь из-за закрытых задвижками окон испуганно глядели чьи-то глаза, следя за тем, как летит на черно-алом уникорне, ведя в поводу алого рогача, книсс в потрепанном сером плаще и с непривычно короткой гривой. И у самого терема дорогу ему преградили дружинники. — Стой. Айр слетел с седла, покачнулся — пыльный, пепельно-серый от усталости и долгой дороги. — Пустите! — хотел выкрикнуть, позабыв, что не сумеет. Сбросил с головы капюшон плаща, открывая лицо. Дружинники ахнули, распахнули дверь. Айррис уронил плащ где-то по дороге. Взлетел по широким ступеням наверх, к княжеским покоям, чуть фыркая от тяжкого духа болезни, затхлого и кислого, витающего в замке. Грохнул дверью в княжескую опочивальню, ворвавшись в нее, как серебряный лунный луч. «Ми Эрта! Я вернулся!» Князь спал, исхудавший, со свалявшейся шерстью, тяжело дышащий. От грохота двери он слабо вздрогнул, лицо исказила гримаса боли. Юноша осторожно лег с ним рядом, прижался, принялся умывать князя язычком, слизывая с его шерсти соленый и горький пот. «Эри, мой Эри, я здесь, рядом. Услышь меня. Не уходи, не бросай меня, я ведь так старался успеть к тебе, так рвался из оков!» «Котич мой, сердце мое… найдешься ли?» «Открой глаза, молю тебя, открой! Я здесь, счастье мое, жизнь моя. Я с тобой, любимый», — Айр не замечал, что по щекам покатились слезы, горячие, словно и его сжигала лихорадка, капая на лицо, на грудь Эримину. Князь слабо муркнул, с трудом разлепил склеенные гноем ресницы. — Айр… Ми Эрта… Живой… «Живой, живой, что ж мне сделается? Я б и с той стороны Звездного Пути вернулся к тебе» — беззвучно смеялся сквозь слезы Айр. Князь сам привстал, потянулся слизнуть прозрачные капли с его шерсти. «Лежи, ради Матери Всеблагой, не вставай. Я сейчас окна открою, чтоб тебе воздух свежий был, дышать же невозможно. И воды принесу. Я сейчас, мигом, ми асте!» Князь терпеливо ждал, все еще слабей котенка, но уже пытался привстать, осмотреться. Айр распахнул все окна, впуская в опочивальню свежий осенний ветер. Снял с пояса фляжку с чистой водой, набранной как раз на границе Дубрав и Холмов. «Пей, Эри, она целебная. Через серебряную жилу текла. Все хвори, как языком слизнет». — А что ж вслух не говоришь? Ох, котич… Айр приподнял голову, показывая шрам: «Кончился мой голос, ми Эрта» Князь привлек его ближе, обнял, лизнул неровную полосу кое-как сросшейся кожи. — Сердечко мое. «Ты меня слышишь, а большего мне не надо, мой государь, любовь моя», — тихо мурчал в мыслях Айр. Мурлыкать он тоже больше не мог — поврежденное горло было способно лишь пропускать воздух, и ничего более. Князь обнимал его, пусть и слабо, но никак не мог выпустить из рук даже на мгновение. — Как ты спасся, ми Эрта? «Князь Маррил приехал в Эдану, выкупать своих. И меня выкупил. Отдал своего уникорна и клинок, и еще одного рогача купил, только б я скорее к тебе добраться смог. За него буду всю жизнь Мать просить», — Айр лег так, чтобы князю не было нужды к нему тянуться. Он устал за две декады непрерывной скачки, хотелось уснуть каменным сном, но он не мог. Не нагляделся еще на любимого, не надышался им, и сон бежал от него. — До конца жизни буду родичу обязан… — Эримин прижал Айра к себе, сколько было сил. — Отдохни, мой котич, закрывай глазки, буду мурлыкать тебе. А то и сам посплю, обняв. «Спи, счастье мое. Во сне хворь уйдет. Никто в Холмах не умрет больше… Никто…» — все тише звучал мысле-голос Айра, усталость смыкала веки, но лишь крепче сплетались его руки с руками князя. Не выпустить, не оторвать их друг от друга. Эримин спал, оплетя хвостом хвост Айра. И смотрел во сне с крыши своего замка, как распахиваются двери, выходят на улицу бледные и спотыкающиеся, но живые книссы. А потом взглянул чуть дальше, через все расстояния увидев, как замирает у кровати сына княгиня, всплескивает руками и кружится в счастливом танце по комнате, словно почуяв, что скоро приедет супруг. И как наблюдает за ее силуэтом, не отводя глаз от окна, Даймурр, тиская в руках успевшую поникнуть синюю розу.