Слушай и услышишь

«Эри, уникорны оседланы, ждем тебя» — донеслась до князя мысль Айрриса, который уже держал под уздцы алого и черного рогачей, едва не приплясывая от нетерпения. Ежегодный объезд границ в этом году запоздал по причине черной лихорадки, бушевавшей в Высоких Холмах. Но обязанности князя за него никто исполнять не будет, так что, едва Эримин оправился настолько, чтобы мочь провести весь день в седле, был назначен выезд. «Бегу-бегу», — князь выскочил на крыльцо, улыбнулся Айру. Место воеводы занял Варрок, немолодой и неулыбчивый книсс, уроженец Алого Дола, самого дальнего поселения княжества. У Варрока в мор умерло двое младших детей, жена чудом выжила, а старший сын ослеп. Айр, узнав об этой беде, пришел к воеводе и долго о чем-то молчал с Тарриком, после чего тот, если и не повеселел, так перестал желать удавиться на ближней окорине. За это Варрок готов был княжьего Эрта на руках носить. Хвала Матери, тот и сам своими ногами неплохо ходил. Только князь все не мог забыть Снарра, к Варроку у него доверия не было, своим не считал, разу лишнего даже кивком головы не подарил. А Айр, узнав, что Сорка ушел следом за погибшим воеводой, долго ходил задумчивый и прятал свои мысли за плотной завесой тумана: Эримин научил. Нынче же, пока князь со своим Эрта объедут княжество, воевода Варок оставался за главного. Он рвался дать Эримину хоть с пяток воинов в сопровождение, но тут уж Эримин шерсть дыбом поднял: — Что я, среди собственной земли должен теперь с оглядкой ездить да за спины дружины прятаться? Варроку пришлось отступиться. — Поехали, котич? — рассмеялся князь, глядя на недовольно переминающегося с лапы на лапу юношу. «Давно пора» — Айр перестал хмуриться и улыбнулся, передавая ему повод алого Чара, вскочил в седло Черного Ветра, поправил теплый плащ, затягивая плотнее завязки у горла. Княгиня Даарри подарила ему пуховый платок, укутывать шею. И он сейчас был ей очень благодарен: в холоде шрам начинал ныть, так что было больно дышать. Высокие Холмы были укутаны белоснежными шалями, чуть поблескивающими под лучами солнца. — Хорошо все-таки здесь… «Да. В Эдане было совсем не так. Жарко, душно. Здесь мне дышится легче. Как книссы могут жить еще где-то, кроме леса?» — Айр мысленно рассмеялся, вспомнив рассуждения восточного князя о лесных «дикарях», подслушанные однажды. «Да кто знает… Как горлышко, котич?» «Хорошо, ми асте. Уже не болит, согрелось. Надо княгине подарок привезти, за платок поблагодарить» Эримин кивнул, тепло улыбнулся, вспоминая красавицу-супругу. «Как Боррин? Я все не зайду на твоего сына поглядеть, а так хочется» — Айр большую часть времени проводил не в замке, а в разъездах, помогал Эримину восстанавливать княжество после мора. «Красавец», — гордо похвастался Эримин. Айррис только усмехнулся в усы, видя котенка глазами князя в его памяти. Чем меньше становилось забот и хлопот, которыми он мог заниматься, тем сильнее на юного Слышащего наваливалась какая-то подспудная тоска. За всеми делами князь никак не находил времени на то, чтобы просто поговорить с ним. А кроме него в Холмах Слышать мог только старый мастер Крран. Но у кузнеца своих забот был полон рот — новый ученик, работа, так что Айр большую часть времени проводил в молчании. — Тревожит меня, что опять Радорр сбежал. Да и следов его жены не сыскалось, что больше тревожит… «Яннами… если и искать ее — то на востоке. Там такие в цене. А Радорр… Он еще вернется, поверь, он безумен, и ключ к его безумию — княжеский венец Дубрав. Наместник Саннарр умен, но привычен все же больше к столичной жизни. А Даймурр еще мал, хоть и пришлось ему взрослеть слишком скоро» — Айр перебирал когтями отрастающую гриву, опираясь локтем на переднюю луку седла. И не глядел на Эримина. Гон, который в плену угас как-то сам собой и даже не напоминал о себе, дома всколыхнулся тяжкой волной, стоило лишь понять, что любимый рядом. И если первый за зиму Гон Айр пережил легко, думая о том, что князь еще слаб, то второй накрывал жарким пологом, и отговорки уже казались пустыми и надуманными. — Пора перебираться нам жить в Дубравы, ми Эрта, — Эримин улыбнулся ему, обласкал взглядом жарче пламени очага. «А кто останется здесь?» — почти равнодушно спросил юноша, до крови прикусив щеку, чтобы остаться в здравом рассудке. — Воевода пускай останется, — пожал плечами князь. «Ты не доверяешь Варроку, с чего такая честь?» — Айр даже повернулся к князю, немедленно пожалев об этом. Зимний ветер развевал рыжую гриву, глаза Эримина сияли прежним светом, и он улыбался, улыбался лишь Айррису! — Почему не доверяю? Доверяю… Потому и оставляю княжество. Айр промолчал, внимательно глядя на князя, с толикой укоризны в глазах. Серые, они постепенно светлели. Эримин муркнул, хищно сощурив глаза, взглядом повел, ровно ладонями огладил да вылизал. «Ты меня с ума сведешь, ми Эрта. Я ж не железный…» — Айр отвел глаза, невольно облизнул губы, вспоминая то, что сейчас вспоминать не стоило вовсе. «Я так давно не чувствовал твоего запаха и вкуса, мой котич». Айррис вцепился когтями обеих рук в луку седла, чуть выгибаясь, надеясь лишь, что под тяжелым плащом не видно, как его бьет дрожь. — Пора домой? — прищурился Эримин. «Ты с ума сошел, государь? Мы только выехали, какое — домой?» — ошалело глянул на него Айр. — Еще раз выедем, котич. В снегу тебя валять не дело, а удерживаться — сил нету. Айр шевельнул поводьями, и Черный Ветер понятливо пошел голова к голове с Чаром. Юноша развязал свой плащ, пытливо глянул князю в глаза, чувствуя, как рушатся все запреты, что он сам себе так старательно ставил. «Знаешь, мне уже все равно — в снегу ли, в траве ли, хоть на Кругу в базарный день при всем честном народе, лишь бы с тобою. Меня Мать хранила тот год, никто меня не тронул. А удержаться я и сам больше не смогу. Что хочешь, делай…» — А мне не все равно, котич, не хочу тебя студить, — и князь поцеловал его прямо с седла. Айр не упомнил, как оказался в седле Чара, впереди князя. Только прижимался к нему тесно-тесно, укутанный в княжеский плащ, да подставлял под поцелуи-укусы шею, сдернув платок. А рогачи понятливо неслись до охотничьей избушки. А когда Эримин Айрриса с седла снял, сильный, будто и не хворал вовек, у бедного Слышащего разум и вовсе помутился. Никогда доселе он такого не чувствовал, даже когда с князем ласкался, до плена еще. Словно шкуру с него сняли, и все тело — один нерв голый, где ни коснись — словно молнией бьет. — Тише, котич, я еще и не тронул толком… «Так… тронь, не мучай только…» — думалось с трудом, а если б Айр мог стонать — на его голос пол-высокохолмья собралось бы. Эримин его скорей на лежанку отнес, шкуры там прохладны, да сам князь жаром пышет, к себе прижимает, лижет да помурлыкивает, все ниже поцелуями спускается. Айр будто в жару горит, под руками словно в лихоманке бьется. И слов не надо — без голоса ясно, каждым извивом тела умоляет. И видно, что уж не подросток — красивый, взрослый книсс, и плечи широкие, и руки сильные, к молоту привычные, и лапы выносливые. А уж хвост — пышный, гибкий, так и трепещет черной кисточкой, ровно флагом, так и бьется. — Не любил бы без памяти — сейчас бы влюбился… — и ласкает Эримин, ума лишить норовит, чтобы принял Айр его без боли, только от страсти стонал. «Княже мой… княже… душа моя, любовь моя… не томи, не могу больше!» — раскинулся под ним Айр, выгнулся, к себе потянул, глазами в самую душу заглядывая. Как князь в него толкнулся — когтями лежанку мало не насквозь продрал. И было Айру так сладко, что даже больно. Как и говорил ему Сорка. И от этого слезы на глаза сами наворачивались, и хотелось кричать на весь мир. Он и кричал, что ж с того, что без единого звука? И лишь сильнее к себе князя прижимал, хвостом с ним сплетаясь. Эримин за двоих и мурлыкал и урчал. И одного только голоса его хватило бы Айру, чтобы звезда, которая родилась у него внутри, вспыхнула ярко-ярко и выплеснулась жарким сиянием из его тела. Но, кроме голоса, был еще и весь князь, и то, что он был в Айре, и юноша принадлежал теперь ему целиком и полностью, без изъятия, не давало ему сорваться. Ведь нужно было прочувствовать все, каждое прикосновение, каждую ласку. — Мой… Ммммой… — вымуркивал князь, утверждая сказанное каждым движением своим, за шею под шрамом прикусывал, за ушки с черными кисточками. «Твой, Эри… Ох, Мать… тво-о-ой…» Это стоило того, чтобы умирать, мучиться, страдать в плену и надеяться. Это стоило того, чтобы жить. И еще никогда Айррис не чувствовал себя настолько живым, как сейчас, отдаваясь Эримину. — Люблю, — взрыкнул еще Эримин прежде, чем с гортанным вскриком излиться в жаркое тело. И Айру того хватило, чтоб и самому освободиться, наконец, он сжигающей разум поволоки желания. Чуть позже, отдышавшись, отыскав силы хоть глаза открыть и хвостом шевельнуть, Айр почувствовал легкую боль в плече и скосил глаза туда. На серой шерсти, над левой ключицей, засыхали три пятнышка крови — метка Эрта. А князь урчал, мягко касался носом в его носа. «Что ж ты так, втихую, словно я отказал бы?» — Айр прижался к его губам своими, припухшими, накусанными, поцеловал — уже без жадности, ласково. — Мррррр, — князь вообще ничего в мире уразуметь не хотел. Целовался только, счастливый. Айр и сам через минуту забыл обо всем снова, отвечая ему, выглаживая языком шерстку на щеках, на шее, тыкался носом, как котенок, вдыхая смешавшийся запах обоих, и надышаться не мог. — Счастье мое… Возлюбленное… Юноша ответил, забывшись, не мысле-речью, а голосом, которого не было. И прикусил губу. Эримин лизнул его в нос: — Выпросим у Матери тебе голос, будешь моей сказкой… О Серебряной Флейте… «Я умею играть, помнишь? Но флейта — это не голос все же, счастье мое». — А вдруг сказка сбудется, любимый? «А вдруг вода в море пресной станет?» — фыркнул Айр и рассмеялся. Князь лукаво улыбнулся. — Не знаю, как вода в море, а вот флейте отчего б волшебной и не стать? «Это что же, мне теперь в горы идти, как тот герой сказки, пешком, по бездорожью, на самую высокую подниматься и декаду поститься и молиться там, во льдах?» — Айр уже не смеялся, вспоминая слышанную в детстве легенду. — Просто на флейте сыграй. «Сыграю, мой государь, на Празднике Первого Выбора и сыграю. Перед всеми на Кругу встану» — пообещал юноша. За стенами избушки топнул копытом Ветер, заржал Чар, напоминая непутевым своим хозяевам, что они не миловаться из замка выбрались, а дело справлять. Эримин засмеялся: — Идем, ми Эрта, пока нас за хвосты не потащили. Высокие Холмы — княжество хоть и гордое, да маленькое. Всего городов — сам Высокий Холм, Окоринный Лог да Белое Озеро, а деревень — с три десятка. И больших — по сорока дворов — из них меньшая половина. В битве за Дубравы полегло почти все ополчение, из трех тысяч книссов, под хоругвью Эримина пришедших, домой вернулось две сотни. Тяжко было князю в глаза людям смотреть, а надо. Хорошо хоть, не упрекали ни в чем, нет вины князя, что свои же владения защищать бросился, свою семью оборонить пытался. Только Эримину не легче, на душе тучи ходят. Все нужды князь в свиток вносил, со всеми бедами и тяжбами к нему шли. За первый день только пяток деревень объехать и успели, в трех из них князю пришлось своей волей судить, разбирать жалобы. Айр помогал по мере сил, слушая мысли жалобщиков. Ему, мастером Крраном обученному и с даром, куда сильнее княжеского, это делать было легче. Хоть и раньше Эримин слыл справедливым судией, а сейчас на него едва не молились. — Заночуем тут, — Эримин окинул взглядом небосвод. — По темноте, да в метель ехать не дело. «Хорошо, Эри» — кивнул Айр. В Дарвиковой Пади даже двора постоялого не было, князю уступили горницу в доме старосты, снесли туда лучшие перины да меховые пологи. — А мальчонке вашему мы внизу, на лавке постелем, у печки не замерзнет, чай? — склонился перед князем пегий, с подпалинами, книсс. Взгляд его, масляный, хитрый, так и бегал с Айра на Эримина. Князь нахмурился, фыркнул упреждающе. — Не обидим, государь, что вы! Грешно увечного обижать! — еще ниже склонился староста, а Айр, внезапно преисполнившись ярости, вскочил и выбежал прочь из дома, чувствуя, что не сдержался бы, ударил его. Князь только шерсть вздыбил, зашипел, да вслед за Айром выскочил. — Ми Эрта, постой. Во внезапно налетевшей круговерти снега различить Айра было бы нелегко, но он и не думал прятаться. Стоял у коновязи, вцепившись в дерево когтями, и балка под его руками трескалась. «Он прав, Эри. Книсс без голоса, калека. Руки, ноги на месте, и хвост не оторван, а то, что немой — такая мелочь, казалось бы… Да и зачем мне в кузне голос?» — Неправ он, — Эримин обнял его. — Не калека ты, котич. Не слушай. «Ни слово ласковое сказать, ни детям помурчать, ни за себя заступиться. Нет, ежели б меня в тот день, на холмы у Дубравы вернули, я б все равно поступил так же. Лучше уж мой голос, чем твоя жизнь, ми Эрта», — Айррис еще ниже склонил голову, — «Но как же я хочу, чтоб ты меня не Слушал, а просто — слышал». — Смилостивится Мать, промурлычешь мне еще песенку. «Мать, в милости своей, мне жизнь сохранила, честь сберегла, мне ли большего требовать? Идем, любимый, не мерзни, чего без плаща выскочил?» — Айр укутал плечи князя полой своего плаща, прижался к его боку, идя обратно в дом старосты. «Я за тобой без штанов бежать готов, а ты про плащ» «Ты только две декады, как на лапы встал, а туда же — без штанов. Ох, сердце мое!» — Айр, в крепких руках своего князя, успокоился быстро. Хоть и знал, что вспыхнет с такой же легкостью снова. Не медовый характер у него был, тяжелый. «Зато веселья народу немеряно будет» «Прикуси себе язык, какое веселье, коль ты снова сляжешь?» Старосте хватило одного взгляда, чтоб понять, что зря предложил немого внизу положить, а пуще того — зря думал, что ежели приласкать его, так никто ничего и не узнает, а немой ничего и не скажет, не пожалобится. Князь сощурился, шипеть не стал, только взглядом припечатал, тяжелехоньким. «Идем, ми Эрта, тебе отдохнуть надо» — Айр легонько его руки коснулся, ко всходу в горницу направляя. — «Пусть его, он уже все понял. А я на коврике у очага переночую» «Тогда и я с тобой на коврик. Одного не оставлю, без тебя сна не будет» «Ох, княже…» Айррис вздохнул, взялся князя раздевать, потом подтолкнул на постель, кивнув успокаивающе: «Я с тобой лягу. Только, боюсь, глаз не сомкну» — и усмехнулся: Гон одним разом не лечится, как не утоляется жажда одним глотком даже самой свежей воды. Эримин только заурчал, к себе прижал. «Усыплю». «Ми асте… свет мой…» Князь его тут же усыплять и взялся, обмурлыкал всего. И, к удивлению Айрриса, сон навалился на него теплым пологом, смежил веки. Непростой сон — Богиней данный, пророческий. Снились юному Слышащему снова восточные степи, жар накаленных солнцем оков, ошейник, пережимающий горло. Но еще — прохлада бассейнов под сводами внутренних покоев, шелка покрывал и золото монист. И пронизывало сон одно лишь желание: «Домой, как я хочу домой, о, Мать!» И сжимало сердце мыслью: «Отец, спаси меня!», а внутри дрожали слезы. Айр вынырнул из этого сновидения, тяжело дыша и сглатывая вставший в горле ком. «Ох, княжна, не спасет тебя отец — некому спасать. Сама его на костер погребальный уложила». — Что такое, котич? — князь приподнялся на локте. Айррис провел по носу ладонью, нащупывая горбинку — след от того, как его княжна Яннами ножом «приласкала». Усмехнулся горько: «Мне, бывает, снится… то, что будет. Сейчас вот Яннами привиделась. Ей плохо. Хоть она меня и убить хотела, сестру свою прокляла, а оставить ее в беде — совесть не дает». — И где ж ее искать? — князь слегка помрачнел, все же, смерти Снарра и Сорки, и других его людей были на совести княгини, как ни крути. «Где-то на востоке. Я только Эдану знаю, и то, мельком видал, а путь, только когда к тебе мчался, узнал, туда меня везли беспамятного. Но я ее найду, княже. Коль благословишь в путь». — Без меня не отправишься, — отрезал князь. «Ты здесь нужен, кто за тебя княжить будет — Варрок? Нет, ми Эрта, неправда твоя. Научи меня писать, чтоб я мог с людьми общаться, дружинных дай в сопровождение. Так будет вернее», — Айррис перекатился на живот, положил ладонь на грудь князю, заглядывая в сузившиеся глаза. Эримин упрямо мотнул головой: — Не отпущу… Недавно потерял, чуть сам на тот свет не ушел… «Я не пропаду, душа моя. Больше не пропаду и не потеряюсь. Да полно об этом — в зиму никто не ездит. Коль уж больше года в неволе княжна прожила, еще немного подождет, ей в пользу будет» — мелькнула в мыслях Айра толика злости. А еще воспоминание о том, как невольников наказывают. Князь Руссат тогда запретил Айру шкуру портить, да ее уж дальше некуда было — шрамы до сей поры не сошли, а тогда аж шерсть клоками со спины лезла. Но были в арсенале распорядителя и бескровные наказания. Колодки, когда руки, шею, лапы в две перекладины с вырезами забивали да на солнце посреди двора выставляли. Цепи, их крепили за кандальные браслеты на руках, перекидывали на конюшне через стропила и поднимали, чтоб до земли лапами не доставал. Много их было — способов наказать строптивого раба. Сломить волю, заставить забыть, что был свободным. Эримин обнял его, прижал к себе. — Досыпаем, котич. «Спи» — согласно муркнул Айр, умостил голову ему на плечо, ласково шерсть на груди перебрал когтями. Князь прикрыл глаза. Айр потянулся к нему разумом, усмехнулся: Эримин не спал, караулил, словно юноша мог прямо сейчас сорваться и на поиски преступной княжны отправиться. Он обернулся теплым медовым ветром, навевая сон на любимого, гладил его и нежил, заставляя забыть дневные заботы и труды. Пока Эримин и впрямь не задремал. Но даже во сне князь обнимал его, не выпускал, хвостом укрыл. Утром староста был тише воды — ниже травы. Толь сон ему приснился, толь сообразил, на кого позарился, да глаз от земли он не отрывал. После завтрака князь с Айррисом отправились дальше, объезжать владения Эримина. По пути, тот снял с сероствольной окорины кусок коры, с три ладони длиной. — Ну, котич, просил ты меня грамоте научить, готовься, нынче же и начнем. Айррис только глазами любопытно посветил, глядя, как князь когтем на коре знаки вырезает. — Вот эта руна… — начал князь. Объяснял он мягко, терпеливо, словно всю жизнь только тем и занимался, что котят грамоте учил. Айр новое знание впитывал, как мох лесной воду. Жадно запоминал, повторить пытался, и себе кус коры добыв. «А знак „меч“ и впрямь на меч похож. А вот это — „воин“, да? Гляди, вроде как человек с мечом… А это что? Не пойму, ми асте, я таких рун не упомнил…» — растерялся, глядя на похожее на цветок переплетение линий. «А это ты часто видеть будешь», — князь засмеялся. — Любовь моя. Айррис с седла склонился, к его плечу без слов прижимаясь. Потом встрепенулся: «А как имя мое пишется? А твое?» Князь принялся царапать когтем, показывая. — Вот твое имя, вот — мое. Запоминается легко. Так, за занятиями, до Белого Озера добрались. Там уже слышали о приезде князя и его Эрта, встречали с радостью, хоть и пополам с горем: Белое Озеро был городом большим, торговым прежде. А нынче одни котиссы с детьми да старики остались, кому по весне работать? Хоть в мастеровых семьях и жены, и дети всегда секретам ремесла обучены были, а все ж без мужской руки ни в кузнице, ни в шорной мастерской, ни в дубильне не обойтись. Сумрачным взором князь осмотрел всех, рогача к дому Снарра направил. Спешился, едва шаг ступить успел. Ему навстречу вышел седой старик. Поглядел поверх склоненной головы, посохом в ступени ударил: — Иди поздорову, князь. Эримин ему только в пояс поклонился, да прочь пошел, уникорна за собой ведя. Айр за ним следом направился, да остановился, услышав: — Стой, отрок. Обернулся: седой книсс его за собой манил. Эримин только головой качнул, мол, ступай, поговори со стариком. Тот провел Айра через весь дом. Не было в нем ни богатства, ни достатка особого. Видно было, что жили мужчины одни. Ни вышивки на подушках, ни рушника на стене. Только оружие, мечи да кинжалы, да сабли легкие, да плетения кольчужные. — Сын мой ковал. Он, как и ты, кузнецом был, прежде чем в дружину пошел. Не трудись отвечать, отрок, не Слышу я. Хоть и держу я на князя сердце, да не виноват он. Никто в том не виноват, — глухо, ровно говорил старый отец Снарра, стуча посохом по деревянным полам, вел Айра во внутренний двор дома. А там стояла кузница. Меньше той, что у мастера Кррана была, да чего в ней только не было! У Айра глаза разбежались и руки зачесались, пудовое ковадло в ладони как само прыгнуло. — Видать, признал. Ну, тебе им и владеть. И дом тебе отпишу. Никого у меня не осталось, некому передавать, — старик тяжко оперся на посох и заплакал. Айр, положив молот на наковальню, обнял его, не умея утешить. Эх, Сорка! Тебе бы старого книсса обнимать, утешением ему быть… Но не смел Айррис осуждать юного лекаря. А князь ждал его, рогача по шее почесывал. Опустели Высокие Холмы… Только и надежды на родича, что приведет с выкупа пленных. Вышел Айррис, молот в руках вынес. Все, кто видел — в пояс ему кланялись, признавали наследником старого Зворра. «Вот… — растерянно глядел на князя юноша, — Как же мне теперь… Что делать-то?» «А что тут сделаешь? Быть тебе кузнецом здешним, по всему выходит. Пока учеником не обзаведешься» «Ученик — то пол беды. Зворр с меня слово взял, что я род его продолжу, чтоб не чужим людям кузница да дом ушли, а моим детям. Я обещал…» — стыдно было Айру, да не мог он старику слово не дать. «Сыщешь котиссу по душе, котят народишь. Красивых, как отец» «Мне кроме тебя, разве кто-то еще нужен? — покачал головой Айр, пряча молот в седельную сумку, — А ты… ужель так вот меня и отпустишь?» «Никогда не отпущу, котич. Но слово ты дал… держать придется…» Айррис усмехнулся, но мысль свою спрятал подальше, от князя укрыл туманом. «Едем, ми асте, в думской палате уж заждались, небось». — Едем, котич, — и свои мысли Эримин при себе удержал. В Белом Озере задержались недолго. Город, хоть и лишился большей части мужского населения, справлялся сам. В Думе теперь сидели не мужчины, а женщины, а их суд был порой более жесток, но и более справедлив, чем раньше. Князю поклонились, весть об освобождении от подати на два года приняли со сдержанной радостью, предложили отдохнуть да переночевать, но Эримин отказался. Этак, если в каждом селении останавливаться надолго, за зиму с объездом не управишься. — Проведем еще одну ночку в избушке. Их тут много раскидано. Айр только вспыхнул румянцем, аж ушки через шерстку заалели. «Эри, сердце мое… — спросил, когда уже покинули Белое Озеро, ехали по дороге вдоль говорливого, не замерзшего на зиму ручья. — Я тебя в бою видел, с длинным мечом ты ловок. А обоерукий бой тебе как?» — Да я и обеими руками бьюсь, котич, мечей парных по мне не отковали, — усмехнулся князь. «Будут тебе парные клинки, ми Эрта. Я их ковать начал, да в полон попал. Ничего, вот вернемся в Высокий Холм, к празднику тебе подарок и закончу. Поглядим, превзошел ли я мастера Кррана, аль нет» — лукаво прищурился Айр. Князь засмеялся, уникорна по шее похлопал, посылая в галоп. — Догоняй, котич. Только пыль снежная взвихрилась за ними следом. Черный Ветер ревнив был, чтоб кто-то обогнал его, да привычен больше к степному раздолью. Айррис сдерживал его, недрогнувшей рукой поводья натягивал, укрощая. И уникорн покорялся. Ни перед кем не склонялся полудикий рогач, а перед немым книссом — склонился. Так до избушки и долетели оба рогача, ревниво друг на друга косясь. Князь только хохотал, скачке той радуясь. Айррис с седла слетел, в снег кувыркнулся, как котенок расшалившийся, плащ скинувши. «Хорошо-то как, любовь моя! Как я по снегу скучал в Эдане!» — Да уж, могу представить, — и сам князь разыгрался, валяет в снегу возлюбленного да смеется. Перевернулся Айр, Эримина под себя подмял — силен юный книсс, ловок, против себя прошлого повзрослел, вырос. Склонился над любимым, жарко целуя, словно солнышко весеннее пригрело. А Эримину и горя мало, зацеловывает, взглядом лукавым да руками оглаживает. «Ми Эрта, государь мой, любимый!» — ох, как сияли зеленью глаза Айрриса, какими жадными были его руки, губы! Мог бы говорить — на весь Лесной край кричал бы о своей любви. Еле вспомнил князь, что негоже любимого в снегах студить, в избушку на руках внес. Нетоплена избушка, выстужена. Тут и Айр чутка опомнился, от князя отстранился. «Нам тут ночевать, надо огонь развести, воды согреть. Я быстро» — и метнулся по хозяйству крутиться, не дело ведь князя заставлять уникорнов под навес ставить, да дрова рубить. Эримин тем временем нехитрую снедь, что им с собой в Белом Озере дали, на стол собрал. Князь-то он князь, только и к работе домашней попривык. Скоро стало в охотничьей избушке тепло, в очаге огонь весело полыхал, корчагу со снегом грел-топил. Айррис уникорнам торбы с зерном подвесил, попонами обоих укрыл, чтоб не замерзли ночью. И в избушку шагнул, по пояс голый — дрова рубил, упарился. Князь тоже раздеться успел, на лежанке в клубок свернулся, Айра ждать. «Не замерз, душа моя?» — юноша к нему под бок сел, пальцы в гриву на спине запустил, когтями каждую прядку выглаживая да вычесывая. Грудью к спине князя прижался, за плечи обнимая. «Как тут замерзнешь, коль твоя любовь жарче солнца летнего греет?», — и выгибается князь, прижимается да смеется. Кругом голова у Айрриса пошла, сам не помнил, как за загривок Эримина клыками ухватил, как плечи его целовал, следы под шерстью оставляя. А князь только урчит да веткой окоринной гнется, под ласку подставляется. Айр хвост его ладонью выгладил, пальцы вкруг него кольцом сомкнул, в сторону отводя. По спине лентой шелковой скользнул, поясницу язычком обласкал-вылизал, упившись запахом любимого, как медом хмельным. «Люблю тебя, солнце мое единственное» «Люблю, жизнь моя, свет мой…» — душой выстонал Айр, с Эримином одним целым становясь, в тело его так вжался, словно никогда больше рук разжимать не хотел. Эримин только взмуркнул глухо, сам навстречу подался, любимого мыслями нежить да собой ласкать. Сладко было Айру князю своему отдаваться, куда слаще было самому брать, ласками дарить, да слушать, слушать голос любимый, нежить так, чтоб срывался Эримин с мурчанья на откровенный мяв. От этого разум будто жаркой пеленой застилало, и Айррис остановиться не мог. Век бы любимого ласками мучил да слушал. А тот и рад ему петь, под руками выгибаться. Долго еще лесная тишь песни эти слушала, до полуночи, не меньше. А как покатились за деревья луны, застонал князь, на плече своем метку почуявши. Завершился древний обряд Выбора, как должно. «Люблю, жизни своей больше люблю» «И я тебя, Эри». Айррис отдышался, помолчал и сказал князю, прижимая его руку к своей груди: «Обещай мне кое-что, ми Эрта» — Что тебе обещать, любовь моя? «Обещай, — Айр посмотрел ему в глаза и взгляд не отвел, продолжая, — что если так станется, что Мать-Кошка меня призовет первым, ты не уйдешь следом. Я буду ждать тебя за Закатом, пока не придет твой час. И если ты уйдешь первым, обещай дождаться меня». — Обещаю, любимый. «Спасибо, ми Эрта. Теперь я буду спокойнее» — улыбнулся пятнистый книсс, устраиваясь рядом с князем под шкурами и закрывая глаза. — Подремли, котич. А я пока поразмыслю… Айррис уже не услышал его, мгновенно уснув, стоило смежить веки. Он был счастлив, и тяжелые думы не омрачали его сна сейчас, забытые и запрятанные в самые глубины памяти. А князь думал. О том, что скоро вернется родич, скольких приведет, на чьем дворе поселится счастье… И о том, как отпустить Айрриса одного, ну, пусть и не одного, а с дружиной, искать Яннами. О том, чтобы ехать с юношей самому, он сгоряча сказал. Не мог он оставить княжество, даже на воеводу. Весной дел прибавится, король, прослышав о том, что Высокие Холмы от черной лихорадки оправились, уже письмо с нарочным прислал, звал в Таллаху, столицу королевства. И сыщется ли княжна-полонянка… Да и что делать с ней, предательницей? «Родича упрошу… Посулю мерзавку ему в жены… а уж он с ней совладать найдет как, даром, что тугодум, а сердцем верно чует». Князь улыбнулся: знал бы Маррил, какое «счастье» он ему собирался подкинуть! Это не Радорр, улыбаться и нож за спиной готовить не станет. Чуть что не по его — и нагайкой может приласкать, и за ухо так оттреплет, что мало не покажется. Видно, такого спервоначалу и нужно было в супруги Яннами искать, да Боррин слишком уж дочь любил, побоялся. А Эримину она хоть и сродственница, да по закону ее за деяния такие сразу смертью извести можно, никто и слова не молвит. Только вот Даарри жаль, исплачется, любит сестру-мерзавку. Лучше уж Маррилу отдать. «Вот и порешил, теперь бы еще сыскать злодейку…» Мысли князя перескочили на то, что король недаром так зазывает в Таллаху. Что, возможно, придется присягу ему давать. А ведь Высокие Холмы отродясь ни под кем не ходили. «Ну да, глянем, как получится… Мне король никто, ему за милость жену получить кланяться не стану» Думы — думами, а сморил сон и князя. А с утра снова дорога, по дороге — Айра грамоте учить, свиток с записями княжьими с ним читать да обсуждать. У юного Слышащего разум цепкий, острый. Где Эримин привычно решить не может, там Айррис, сходу глянув, свою мысль подкинет, непривычную. И так странно, коль задуматься: как князь доселе без него обходился? А сейчас уже и жизни своей без него не мыслит, без советов мудрых да глаз быстрых. А глаза у его Эрта в зимний день яркий — как небо. Солнечные, голубые, ровно угольком кто подвел — в ресницах черных. Кто сказал, что некрасив серый в пятнышки книсс? Красив на свой лад, а князю и вовсе — беспримерно. И нос с горбинкой ничуть не портит, и грива еще не отросшая до прежней длины — на ветру антрацитовым шелком полощется, искры в ней синие проблескивают. «Шею не сверни, глядючи», — внутри что-то хохочет звонко. Айр смешливо щурится, ушами прядает. А на ушках, серых, с нежной шерсткой, кисточки черные. Ох, знатно подгуляли северяне в его роду. — А пошлю-ка я сватов тебе за невестой в клан Барсов, — муркнул князь, невеселую усмешку пряча в усах. — Красивых деток народишь, загляденье будет! Айр нахмурился: не до деток пока… Самому странно, что слово дал… Да только держать придется. Объезд княжества Эримин предложил закончить в той деревушке, где родился Айррис. Юноша не был дома уже почти шесть лет, и, если честно, даже не знал, узнают ли его родители и друзья? Но он только согласно склонил голову, направляя уникорна на знакомую с младенчества тропу, ведущую к поселению клана Дрейр. Чем ближе становилась деревня, тем сильнее сжималось сердце Айра. И тем больше он выпрямлялся в седле, разворачивая плечи и поднимая голову. Деревня, как и все другие поселения княжества, отправила своих мужчин в ополчение. И вернулись домой всего лишь двое из десяти. Айррис, проезжая по единственной улочке, видел на воротах домов белые ленты, посеревшие от непогоды и пыли, но так и не снятые. Волной постыдного облегчения и радости затопило сердце, когда на двери своего дома он такой не увидел. Но эти чувства схлынули, пропали, едва на порог вышел отец, опираясь на костыль и искусно вырезанную деревянную лапу вместо живой правой. Айр пушинкой слетел с седла, кинулся к нему, как никогда еще сожалея, что говорить не может. Князь смотрел, как Айр обнимает отца, с места не двигался. Айр за прошедшие годы вытянулся так, что отец стал ниже него ростом. И когда он отыскал в себе силы отстраниться, смутно чувствуя, что происходит что-то не то, и опустил глаза, стирая с них непрошенные слезы, отец отступил от него на шаг и поклонился, тяжело, но с холодным достоинством. Айррис отшатнулся, оглянулся на князя: «Что… что он делает, Эри?» «Не знаю», — князь тоже растерялся. Айр перевел взгляд на отца, но тот упорно не глядел ему в глаза. Из дому вышла мать, нестарая еще котисса, юный Слышащий был похож на нее, как две капли воды. — Мама? — позвал ее одними губами, потянулся к ней. Она отступила за спину мужу, так же кланяясь. «Мама, что ты… что вы делаете? Неужели вы меня не узнаете?» — Айр упрямо сделал шаг вперед, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Мы счастливы лицезреть князя и его Эрта, — наконец, разомкнул губы глава клана Дрейр, — но нам не нужна помощь, и все споры мы решаем сами. Эримин посмотрел недоуменно, еле заметно нахмурился: — А сына вы видеть несчастливы? — Мой сын уехал в Высокий Холм шесть лет назад. И с тех пор я не знаю, где он, и что с ним стало, — Нийнарр Дрейр упорно отводил взгляд от застывшего столбом Айрриса, который не то, что подумать — вдохнуть не мог. До него, наконец, дошло, с чем связан такой прием. Но поверить в то, что отец, а за ним и мать, и сестры, соседи, друзья, весь клан — станут считать, что он лег под Эримина ради того, чтоб стать кем-то большим, чем простой дружинник… Это было выше его сил. — Ну, так я расскажу, что с ним стало, — медленно цедил слова князь. — К кузнецу в ученики пошел твой сын, после со сватовством княжеским в Дубравы отправился, жизнь поезду княжескому спас, когда враги ночью напали, за то и опоясан был… А после в бою князя собой закрыл, стрелу в горло получил, голоса звонкого навек лишился да в полон попал. А нынче к лапам сына твоего князь твой все владения сложить готов. Прости мне, не уберег я Айрриса, меня он закрыл да за то жизнью едва не поплатился. Повисла тяжелая пауза. Нийнарр все-таки перевел взгляд на сына, вглядываясь в него, как в чужака. — Значит, мой сын погиб, как герой. Никогда в роду Дрейр книссы с книссами ложе не делили, и Айррис не мог. Твой Эрта — не мой сын, князь. Эримин только головой покачал: — Найдет и тебя твое предназначение. В лоб сшибет, когда ждать не будешь… Вспомнишь, как сына родного мертвым объявил. — Айр! — откуда-то из-за угла дома вылетела светло-серая котиссочка, лет десяти на вид, сходу запрыгнула Айррису на грудь, не обращая внимания на замерших взрослых, ткнулась личиком в шею юноше. — Ташши! Ты приехал! По щекам Айра покатились слезы, он неловко обнял котенку, погладил ее по растрепанной гривке. «Ланна, сестренка… Только ты меня и признала…» — Я так соскучилась, ташши! А чего ты молчишь? И почему не заходишь? Князь невольно сам улыбнулся, глядя на девочку. Славная малышка, вот уж кому все равно, что там о брате твердят. Айр присел, ставя девочку на снег, заправил ей за ушко прядку черной гривы. Взял за руку и провел по своему горлу тонкими пальчиками сестры. У нее расширились и без того огромные голубые глазищи, мигом наполнившись слезами: — Ты не можешь, да? Ничего, я про тебя Иннае и так все уже рассказала, она же совсем маленькая была, когда ты уехал. Идем, идем со мной, она тебя так увидеть хотела! Айррис оглянулся на князя, беспомощно повел плечом: «Я быстро, Эри. И уедем отсюда». Эримин склонил на миг голову. Ланна буквально утащила брата в дом, без умолку рассказывая новости за все шесть лет его отсутствия. Вернулся он через полчаса, пряча за пазуху сшитую из тряпочки куклу, блестя лихорадочно-сухими глазами. Поклонился родителям. Мать так и не произнесла ни слова, отец сухо кивнул. Айррис деревянно развернулся, дошел до своего уникорна и взялся за повод. «Можем ехать, мой государь». — Да. Пора домой, ми Эрта. Княгиня уже совсем соскучилась. Всю дорогу через деревню их провожали взглядами соотечественники Айрриса. Недоуменными, неодобрительными, любопытными. Юноша застыл в седле, как статуя, но эти взгляды жгли ему спину, как удары кнута в плену. — Не думай, ми Эрта. Они опомнятся. «Да… наверное…» — Айр смог нормально дышать только когда выехали за ворота. Горло, перехваченное спазмом, немного отпустило, он сгорбился в седле. — «Я не думал… да что я вру-то себе? Я знал, что так будет, Эри. На что только надеялся?» Князь подъехал ближе, обнял за плечи, прижался щекой к его щеке. «Все хорошо, мой государь. У меня есть ты, Даарри, маленький Боррин, и Ланна с Иннае. Остальное можно пережить. Все хорошо, ми асте». Айр вздохнул, словно сбрасывая с себя тяжкую ношу. Достал подарок сестер, улыбнулся, показывая князю: куколка должна была изображать его самого, вероятно. На серой холстине угольком были вычернены пятнышки, а вместо глаз пришиты две мутно-голубые топазовые бусинки. И черная пряжа вместо гривы и хвоста. — А знаешь, даже сходство есть, — Эримин засмеялся. «Ланна делала» — Айр улыбался, но в глазах затаилась печаль, отчего они казались не голубыми, а цвета туманного утра.