Safe (14-22 главы)

Генри находит их крепко спящими рядом друг с другом, когда спускается в гостиную в первой половине дня. В тех позах, в которых они отдыхают, когда он видит их, нет ничего чересчур странного или компрометирующего. Реджина расслабленно лежит через весь диван, укрытая колючим коричневым пледом, в который завернуты, в основном, ее бедра и лодыжки, в то время как ноги Эммы спущены на пол, так что она спит в этаком полусидячем положении. Однако вовсе не способ сна привлекает внимание их одиннадцатилетнего сына, чьи зеленые глаза задумчиво прищурены, когда он рассматривает то, что заинтересовало его. А именно, он смотрит на руки женщин. Те по-прежнему сцеплены, пальцы плотно переплетены вместе так же, как и несколько часов назад. Генри еще ребенок, он мало что знает обо всех этих взрослых взаимоотношениях и эмоциях, но даже ему ясно, что картина перед ним – это нечто интимное и новое. Он не может оторвать от них глаз. Или от их сцепленных рук. - Генри, - бормочет Эмма, заставляя его буквально подпрыгнуть от неожиданности. Его взгляд становится отчетливо виноватым, как и выражение лица, и на мгновение Эмме становится любопытно, отчего мальчик столь смущен. И тогда она чувствует, как тонкие пальцы Реджины сжимаются вокруг ее собственных – это действие, по всей видимости, чисто инстинктивное, а не намеренное. Она вновь переводит взгляд на Генри и видит, как тот пристально смотрят на их руки. - Это была сложная ночь, - со вздохом говорит Эмма. К счастью, он, кажется, понимает. Каковы бы ни были иные мысли в голове Генри по отношению к увиденному, он отводит взгляд в сторону и хмурится, его любопытство сменяется обеспокоенностью. Эмма следит за этим со странным облегчением, поскольку не знает, что за дивные выводы из представшей перед ним сцены мог сделать мальчик. Его забота о приемной матери пересиливает все остальное. Последние шесть недель переживания о Реджине были для него важнее его отношения к обеим матерям по отдельности. - Но она в порядке? – требовательно спрашивает Генри, его глаза расширяются от беспокойства. Эмма поворачивает голову и смотрит на бывшую королеву, которая все еще спит. Темные волосы женщины растрепались и частично скрывают глаза. Мысль о том, что Реджина удивительно красива сейчас, приходит в голову совершенно некстати, и Эмма стремится затолкать ее как можно дальше в тайник своего разума, ведь, по сути, ничего не изменилось между ними лишь оттого, что они заснули, держась за руки. Есть масса причин, по которым ни одна из них больше не должна возвращаться мыслями к поцелую. Существуют также причины, по которым им лучше вовсе забыть о том, что подобное когда-либо случалось. Хотя не похоже, что они когда-нибудь, в самом деле, сумеют это сделать. Однако же в том факте, что их руки до сих пор касаются друг друга, нет ничего сексуального. Это целиком и полностью эмоциональный контакт. Все это связано с тем, кем Реджина попросила ее быть. Речь о дружбе и поддержке. Речь о том, чтоб дать бывшей королеве понять, что она не одинока больше. Особенно если учесть, что этим вечером им предстоит еще одна тревожная и трудная беседа. Реджина просила шерифа помочь с разговором о своей матери, и Эмма чувствует, что немного волнуется и боится того факта, ведь ей действительно придется сдержать свое обещание. Они находятся здесь, в этом доме, вместе, потому как сотни ужасных вещей случались с ними на протяжении всей их жизни. Но если говорить более конкретно, они здесь, потому что мать Эммы убила мать Реджины. И они здесь, потому что у них обеих имеются одинаковые вопросы, требующие разрешения: о родителях, контроле, управлении гневом, самоуважении… Из всего этого они пытаются найти выход все последнее время. Так что, да, этот разговор точно будет не из легких и не доставит им удовольствия, но, может быть, он еще никогда не был столь необходим, как сейчас. И пусть Эмма содрогается при одной мысли о тех эмоциях, которые ей придется испытать сегодня, она собирается сделать все для того, чтоб разговор состоялся, пусть даже он оставит их обеих целиком эмоционально выжатыми. Она собирается выполнить свое обещание Реджине, даже если это и заставит бывшую королеву говорить о тех вещах, которые – они обе это знают – приведут их к ощущению, что их сердца разбиты еще больше. Когда приходит время встретиться лицом к лицу с истиной, вы уже не можете обратить это вспять. Эмма знает наверняка, что когда-нибудь Реджина полностью осознает и примет то, что Кора сделала с ней, после чего бывшая королева едва ли будет прежней. Кора Миллс сотворила для своего ребенка поистине чудовищный путь. И да, возможно, у нее не было сердца в тот момент, но это ничуть не умаляет того, какой урон она нанесла своими действиями. Они здесь для того, чтоб Реджина могла столкнуться со своим прошлым, и – за последние несколько недель Эмма окончательно пришла к подобному выводу – это также означает, что бывшая королева должна принять не только то, кем является, но и то, почему она стала такой. Суть в том, чтоб узнать всю историю от начала до конца для того, чтоб можно было, наконец, двигаться дальше. - Она будет в порядке, - Эмма мягко улыбается сыну, желая убедить его. - Ей опять снились сны? - Да. - Она видела…? - Свою мать, - отвечает Эмма после короткой паузы. Она не уверена в том, должна ли обсуждать подобное с Генри, однако он, возможно, также должен понимать, каким в действительности человеком была его мама. Может быть, для этого ему нужно знать часть тех демонов, которые ее гложут. Не в деталях, конечно. - Ох, - сглатывает он, а затем кивает головой, выглядя при этом совсем встревоженным. - Я в порядке, дорогой, - раздается тихий, чуть хрипловатый ото сна голос. Реджина смахивает с лица темные пряди, пальцами пытаясь распутать их после ночи, чтоб придать более-менее нормальный вид. - Мама, - выдыхает Генри, и в его голосе слышится откровенное облегчение. Реджина улыбается ему. При этом у нее настолько светлое и доброе выражение лица, что Эмма на мгновение ощущает, как у нее буквально захватывает дух от этого зрелища. - У меня все хорошо, - повторяет женщина. – Это всего лишь сон. - Но твои сны причиняют тебе боль. - Нет, родной, мои сны проходят. Больше они не могут причинить мне боль. Подобная ложь не служит какой-либо злой цели, однако она настолько откровенна (по крайней мере, для глаз и ушей Эммы), что светловолосый шериф приподнимает бровь с любопытством. Она не противоречит Реджине, однако не может удержаться от того, чтоб наблюдать за ней в этот момент. - Хорошо, - произносит Генри с усмешкой. Его глаза вновь скользят к их рукам, которые все еще соединены, и тогда Реджина, наконец, тоже замечает это. Она отстраняется, пусть и не резко, но все же достаточно поспешно. Кажется, Реджине действительно неудобно в подобной ситуации, Эмма почти явственно может видеть, как женщина быстро возводит защитные стены вокруг себя. Шериф видит, что Реджина стыдится произошедшего. И это чертовски смущает саму Эмму. Часть ее хочет потребовать объяснений прямо сейчас, но шериф вовремя прикусывает нижнюю губу, борясь с вопиющей абсурдностью подобного глупого действия со своей стороны. У Реджины есть причины для того, что реагировать подобным образом, пусть даже Эмма и чувствует расстройство от того, что женщина отстраняется от нее. В конце концов, разве вчера Реджина не была иной? Разве она не позволила им обеим быть гораздо ближе, чем просто держась за руки? Да, именно так и было. И да, это было куда более личным и не близким, чем сейчас. Столь близким, на самом деле, что это привело к настоящей буре эмоций со стороны Реджины, из-за чего та, словно раненый зверь, сбежала, чтоб зализывать раны в баре в компании виски. Из-за этого затем случилась та история с магическим всплеском, когда они с Эммой столкнулись с кучкой пьяного быдла, пожелавшего познакомиться поближе. В том, что произошло вчера, было много интересных подробностей, произошедших между ними, но по мнению Эммы самыми серьезными были поцелуй и магия. - Ты голоден, дорогой? – тем временем, спросила Реджина у Генри, чем прерывает мысленный диалог Эммы, и та перестает на время мучить себя неразрешимыми противоречиями разума. На самом деле, она просто понятия не имеет, как все это воспринимать. - Хэй, я голодна, - преувеличенно весело восклицает Эмма, вскакивая на ноги. Ее спина хрустит при этом, но если Генри и замечает это, то ничего не говорит. Реджина же просто ухмыляется, так что становится ясно, что от ее внимания не ускользнул этот факт. - А когда вы не голодны? – поддразнивает ее Реджина, и хотя тон при этом сухой, точно наждачная бумага, все же в нем нет злости. Это, видимо, означает что-то новое. Дружба. Странно. И круто. Но да, безусловно, странно. - Генри, - тянет Эмма. – Напомни своей маме, что мы с тобой – молодые развивающиеся организмы, так что подшучивать по поводу еды – очень грубо с ее стороны. - Ну, она ведь сказала правду, - отмечает Генри. – Хотя… - Стоп, - предупреждающе говорит Эмма. – Я молода, и я расту. - Ну, вы действительно молода, это уж точно, - Реджина вздыхает с утомленным видом. При этом Эмма видит ее насквозь. После всех этих недель вместе она уже научилась различать, когда Реджину действительно что-то раздражается, и когда она просто играет роль. Прямо сейчас, явно, второе. – Наверное, правильнее будет сказать, что вы оба – дети, - добавляет Реджина с улыбкой, качая головой, когда Эмма и Генри переглядываются, а затем смеются. Смеются над ее словами. Над собой. Над всей этой ситуацией. Реджина думает, что, возможно, она должна почувствовать себя слегка оскорбленной из-за смеха Генри и Эммы, ведь они, похоже, смеются и над ней тоже. Но это всего лишь взаимный обмен шутками, и это выглядит столь легко и естественно для этих двоих. Эмма кладет руку на плечо Генри, наклоняясь вперед и вся буквально излучая радость и веселье. Это кажется столь красивым и идеальным, и да, Реджина почти безумно завидует тому, что видит. Но это также странным образом приятно для нее, так что женщина совершенно не представляет, что делать со всеми этими чувствами, поскольку они просто не имеют смыла. Ей никогда не доводилось ощущать приязни к кому-то, кто владел тем, чего хотелось Реджине. И все же, когда речь шла об Эмме… Она быстро сметает эти мысли прочь, закатывает глаза и почти резко встает на ноги. В этот момент ее вдруг пронзает ностальгия по своим вечным туфлям на каблуках, с которыми она могла бы сейчас выглядеть выше и солиднее. - Я ухожу на кухню, чтоб приготовить завтрак. Когда вы двое перестанете вести себя, как мартышки в цирке, сможете присоединиться ко мне. - Между прочим, ты когда-нибудь была в цирке? – спрашивает Эмма. – Кто-нибудь из вас? – по сути, она спрашивает у них двоих, но, глядя на внезапно напрягшиеся плечи Реджины, с ясностью понимает, что бывшая королева едва ли охотно ответит на этот вопрос. Это довольно странная мысль, но Эмма старается выбросить ее из головы, сосредотачивая внимание на сыне, хмурящемся в раздумьях. - Нет, - наконец, отвечает Генри. – Мы никогда не ходили туда в Сторибруке, - он смотрит на приемную мать. – Почему бы нам не сходить здесь? - Я не фанат подобных развлечений, - говорит Реджина просто и лаконично, и ее прохладный тон совершенно ясно дает понять, что это не то, о чем ей хочется говорить. Решив дать женщине немного передышки (Реджина должна знать, что шериф не собирается ни к чему принуждать ее), Эмма обращается к Генри: - Ну, наверное, я могу быть уверена, в таком случае, что твой старый страх перед клоунами не появится снова, да? - Ага, - Генри усмехается. – Кстати, хорошая попытка. - Когда-нибудь я заставлю вас двоих рассказать мне ту историю во всех подробностях. - О, продолжайте верить в это, шериф, - произносит Реджина, растягивая слова. Она стоит у входа в кухню, наблюдая за ними с некоторой задумчивостью. – Однажды, возможно, вы добьетесь своего, кто знает. А теперь, может быть, мы уже, наконец, приступим к приготовлению завтрака или вы двое предпочитаете еще поголодать? - Конечно, разумеется, но знаешь что, Реджина? Чисто для протокола. Когда-нибудь я узнаю все жуткие подробности про Адового Клоуна, - дразнится Эмма. – Я узнаю. - Разумеется, дорогая, раз ты так говоришь. Женщина разворачивается и идет в кухню, после чего встает за стойкой. За ней по пятам следуют Эмма и Генри. Мальчик тут же взбирается на стул, а Эмма идет, чтоб присоединиться к Реджине у плиты. Затем, решая, что пришло время немного нажать и выяснить, что не так с этой цирковой фигней, Эмма достает коробку с яйцами из холодильника и как бы невзначай спрашивает: - Итак, что там насчет цирка? Ты когда-то уже была на представлении, а? - Разумеется, - когда Реджина отвечает, ее голос звучит жутко «дозировано», как будто она действительно надеется, что Эмма оставит эту тему. Той, в самом деле, следовало бы уже получше понимать такие вещи, на сегодняшний момент. – Как Королева я обязана была присутствовать на подобных мероприятиях несколько раз в год для того, чтоб поддержать артистов своего королевства. - Пятнадцать карликов, едущих на автомобиле, тебя не веселят? - В моем мире не было автомобилей, - напоминает ей Реджина. - Эй, ты поняла, о чем я. - М-м… Как я уже говорила раньше, цирковые представления нисколько меня не радуют. - Почему, мама? – спрашивает Генри, опираясь локтями о столешницу и наклоняясь вперед, в его ярких глазах горит любопытство. Мальчик не представляет, что подобная, казалось бы, невинная тема, может представлять собой нечто болезненное. Несколько мгновений Реджина молчит. Ей нужно время, чтоб суметь проконтролировать голос, и когда она начинает говорить, тот звучит спокойно. - В этом мире цирки часто считаются жестоким местом, поскольку там собираются вместе изгои, которые вынуждены корчить из себя дураков, чтоб угодить массам. Мой мир в этом плане не сильно отличается, разве что в Зачарованном Лесу все было еще хуже для тех, кто… не мог развлечь правителя. - Что это значит? – задает вопрос Генри, и Эмма вдруг совершенно отчетливо понимает, что не желает слышать ответ Реджины. Мир, из которого пришла Королева, был намного темнее и злее, чем описывалось в книге Генри, так что сложно даже предположить, что сейчас может рассказать Реджина. Зачарованный Лес считался родиной истинной любви, не так ли? Да, возможно. Для некоторых счастливчиков вроде родителей Эммы это, без сомнения, было именно так. Но что касается всех остальных, похоже, тот мир был местом, полным страданий, боли, ненависти и отчаяния. - Это означает, что… - медленно произносит Реджина, несколько нервно облизывая губы. – К примеру, если артисты не могли развлечь короля, или королеву, или какую-то еще часть их зрителей, их могли… Она замолкает, выглядя при этом очень смущенно и грустно. Ее глаза обращаются на Эмму, и шериф видит, сколько сожаления светится в них. - Убить? – требовательно заканчивает Генри. – Циркачей могли за это убить? Весь этот разговор вдруг превращается в совершенно неуместный фарс, однако Эмма едва удерживается от того, чтоб рассмеяться – настолько нелепо звучит вопрос Генри. Действительно, это совершенно глупо. И все же это столь реально. - Иногда, - Реджина отвечает тихо, на мгновение прикрывая глаза. - Значит… ты… убила кого-то из-за того, что тот хотел развлечь тебя? – спрашивает мальчик. О да… Именно этого вопроса Реджине явно хотелось избежать. Эмме хочется ударить себя за то, что она прохлопала все сигналы, говорившие об этом. - Генри, - предупреждающе говорит Эмма, не совсем уверенная в том, что еще должна добавить. - Нет, я… Это не совсем тот разговор, который… Но я обещала говорить тебе правду, Генри. Я имею в виду, что это единственное обещание, которое я могу тебе дать, - бормочет Реджина дрожащим голосом. Она смотрит на сына, пытаясь установить с ним зрительный контакт. – Ты уже знаешь, что я делала ужасные вещи, когда была Злой Королевой, правда? Он кивает, наморщивая лоб и пытаясь вникнуть в то, что она объясняет ему. - Это случилось немного раньше. То был мой первый раз в цирке, и я не знаю… это ведь не имеет значения, да? Я была зла, и мне не хотелось там находиться, в общем, дело было вовсе не в том молодом человеке, который пытался развеселить короля. Боюсь, в тот момент я не понимала, что мои действия и их последствия могут стоить кому-то жизни. - О, - бормочет Генри, глядя с отвращением. Он смотрит куда-то вниз и в сторону, и Эмме не нужно видеть выражение лица Реджины, чтоб знать, насколько оно пропитано горечью и болью. Этот разговор и реакция сына вызывают куда больше боли, чем можно было ожидать. - Генри, - зовет Эмма мягким голосом. – Почему бы тебе до завтрака не принять душ, а? Завтрак уже будет готов к тому моменту, когда ты спустишься. - Да, хорошо, - он бросает еще один нечитаемый взгляд на Реджину, а затем разворачивается и выходит из комнаты. Его шаги тихие и почти незаметные, как будто мальчик решил затаиться. - Настоящий прогресс, - почти шепотом говорит Реджина, не глядя на Эмму. Рука бывшей королевы поднимается и прислоняется к виску на мгновение, прежде чем женщина понимает, что делает. В следующую секунду она уже резко отстраняет пальцы от лица и прижимает ладонь к бедру, чтоб тем самым удержаться от столь явного выказывания эмоций. - Эй, все будет в порядке, - обещает ей Эмма. – С ним все будет хорошо. - Ты продолжаешь говорить мне это, - Реджина отвечает с горьким, болезненным смешком, резко вскидывая подбородок, и ее голос в этот момент больше похож на рыдание. – По какой-то причине, я не знаю, отчего, я продолжаю верить тебе, Эмма. Когда он начинает задавать мне вопросы, мне нужно рассказывать ему о том, кто я есть, - она пожимает плечами, вновь пытаясь контролировать свое тело, желая сдержать чувства внутри себя. – Это означает, что мне нужно теперь зарабатывать его прощение всякий раз, когда речь заходит о правде? - И в чем эта правда, Реджина? В том, что до того, как ты стала Злой Королевой, ты также совершала плохие поступки и лажала? Он и так уже знает это. - Действительно? Ты видела его лицо… Он не просто уверен, что я монстр… Теперь он знает, что я была такой всегда, что я буду чудовищем всю свою жизнь. - При всем моем уважении, Реджина, но мне кажется, будто ты считаешь, что Генри прав. - Разве? Ладно, в таком случае, шериф, скажите мне, каким образом мыслит мой сын? Поскольку, очевидно, вы знаете его гораздо лучше, чем я, по всей видимости. Эмма старается не жмуриться, когда чувствует этот эмоциональный удар со стороны Реджины, сделанный исключительно в целях обороны. Это не является неожиданностью, на самом деле. Когда бывшей королеве больно, она атакует. - Наверное, Генри думает о том же самом, о чем и я: что, в целом, ваш мир – полная лажа. Реджина смеется над этим, и, если учесть, насколько мрачными были ее эмоции чуть раньше, это просто замечательный звук. - Я действительно надеюсь, что Генри все же не думает так, как вы. Мне бы не хотелось, чтоб мой мир казался ему столь ужасным. - Ладно, проехали. Тебе уже лучше? – спрашивает Эмма с улыбкой. - Оттого, что оскорбила тебя? - Э-м, точно. - Немного. Спасибо. - Обращайся, - она вновь слабо улыбается Реджине, после чего тянется вперед и забирает яйцо из руки бывшей королевы. – Завтрак – моя привилегия, Реджина. Садись. То, что своим жестом она пытается помочь женщине, руки которой заметно дрожат, понятно без слов, им не нужно говорить об этом. Реджина садится на один из стульев, и шериф не может не отметить в очередной раз, насколько размашистыми смотрятся фланелевые брюки на ее изящных ногах. - Так что насчет концовки той истории? – на пробу забрасывает удочку Эмма. - Может, отдохнем от этого? - Я уверена, что не все так просто. Люди умирали не только из-за того, что не нравились тебе. - К сожалению, моя дорогая, вы не слишком близки к истине, как мне или вам того хотелось бы. Король представлял меня членам его свиты, которые присоединились нам. Я была… в депрессии, по-другому не скажешь, и мне сложно было скрывать свое состояние. Это было через несколько месяцев после свадьбы, и я уже начала понимать, на что будет похожа моя жизнь впереди. Когда цирк приехал в наш город, вашей матери захотелось пойти и посмотреть представление. Мне также пришлось пойти, хотя я просила позволения у короля, чтоб воздержаться от этого. Он мог бы разрешить мне вначале, если бы не тот факт, что ваша мать пожелала моего присутствия. - Только не говори, что ты обвинила мою мать и за это тоже… Реджина издает короткий, резкий смешок. - Меня бы вообще там не было, если бы не она, так что да, в то время это был всего лишь еще один камень в стене, существовавшей между нами. Не то, чтоб она догадывалась об этом тогда. - А сейчас? - Сейчас я думаю… Я понимаю, что смерть того мальчика лежит на моей совести, - холодно отвечает Реджина. – Это – то, чего вы добивались от меня, не так ли? - Ну, на самом деле, нет. Мне казалось, мы уже сто раз проходили через этот разговор, когда ты подозревала, будто я имею что-то против тебя, хочу тебя в чем-то уличить. На самом деле, это не так. Может, мы уже перестанем возвращаться к этому? Я имею в виду, ту часть нашего общения, где ты не веришь, что я действительно на твоей стороне. Я не собираюсь судить тебя, Реджина. Мне просто хочется понять, о чем ты думаешь. Реджина вздыхает, устало опуская плечи. - Ты права… Мне жаль, я… Она резко замолкает, судорожно сглатывая и глядя на свои руки так, будто те были каким-то ужасным, мерзким оружием – самым кошмарным из когда-либо созданного. - Ты боишься потерять его, - заканчивает за нее Эмма, и ее тон необычайно мягок. Бывшая королева медленно кивает, выглядя при этом совершенно разбитой и побежденной. - Каждый раз, когда он узнает какую-либо новую деталь о моем прошлом, я лишь подтверждаю его самые худшие предположения на мой счет. Все это – зло, которое я совершила – было столь далеким, когда Генри всего лишь читал о моем прошлом на страницах своей книги. Но теперь он видит это – видит меня такую, какая я есть на самом деле. Я живое воплощение всех его самых страшных кошмаров, какие когда-либо у него были. - И все-таки, несмотря ни на что, он любит тебя. Реджина отрицательно качает головой, не желая верить в слова, которые слышит. - Что заставляет вас столь сильно верить в это, моя дорогая? - Потому что я не допущу иного варианта. Ни я, ни Генри не допустим того, чтоб ты потеряла его. Генри нужны мы обе, и он хочет быть с нами обеими. А все остальные проблемы мы будем решать по мере их поступления, окей? – серые глаза Эммы впиваются в карие – Реджины почти как в то время, когда они обе люто ненавидели друг друга. Но в этот раз шериф пытается показать женщине свою уверенность и силу. И это срабатывает. Реджина вздыхает. - После того, как король… умер, - с остановкой говорит она, - я перестала посещать цирк. Более того, как только я взяла бразды правления в свои руки, цирковые представления были объявлены вне закона. - Это хорошо. - Боюсь, вы едва ли не единственный человек, кто думает подобным образом. Мое решение не было встречено бурной радостью со стороны крестьян. Это было их развлечением, и я, Злая Королева, отняла у них возможность веселиться, чтоб показать свою власть над ними. Впрочем, к тому времени, мне кажется, мне уже было все равно, что они думают обо мне. - Ну, так что же они понимаю, в таком случае? Чертовы крестьяне. - Действительно, - усмехается Реджина. - В общем, у меня есть к тебе вопрос. Или, по крайней мере, еще один вопрос, - говорит Эмма, разбивая яйцо в кастрюлю. – Почему ты не говоришь Генри правду о своих ночных кошмарах и не можешь рассказать о том, что произошло в цирке? - Не понимаю, о чем вы. - Да все о той же фигне. Хочешь попробовать снова? Очередной раздраженный вздох был ей ответом, после чего Реджина отвечает: - Ему не следует знать. То есть, ты собираешься выбирать между правдами, которые расскажешь ему. - Как вы считаете, если бы я рассказала ему все, это не оттолкнуло бы его от меня? Как вы можете быть в этом столь уверенной? – резко произносит Реджина, вскакивая на ноги. Она отходит на шаг от стула и начинает в нетерпении ходить туда-сюда. - Ты даже не представляешь, насколько я порой понимаю тебя, Реджина. Существуют вещи о тебе, обо мне, которые, я думаю, действительно не должны быть озвучены. Ты рассказываешь Генри об ужасных событиях из своего прошлого, о своих страшных и жестоких делах… Но ты отказываешься говорить о том, насколько тебе больно от этого. Я не могу добиться этого от тебя, у меня не получается… Наверное, я что-то делаю не так, я просто не… Реджина перестает ходить, она вновь смотрит в упор на Эмму, но при этом ее взгляд уже не враждебен, она не пытается защитить себя через нападения. В ее глазах можно прочесть то, что она понимает правоту Эммы. - Просто скажи мне, почему? – с нажимом требует блондинка. – Почему ты не позволяешь ему увидеть, насколько тебе больно? Почему ты не хочешь, чтоб он видел твою уязвимость? - Потому что он ребенок, а я его мать, и я обязана защищать его. - Он уже достаточно взрослый, чтоб слышать о твоих грехах, но, черт возьми, недостаточно большой, чтоб знать о твоих душевных ранах, серьезно, Реджина? – восклицает светловолосый шериф, резко упирая руки в боки и отвечая женщине тем яростным взглядом. - Да, - просто отвечает Реджина. – Он никогда не будет достаточно взрослым для этого. - Звучит как просто очень завуалированный способ, который гарантирует тебе, что Генри никогда не станет любить тебя так, как тебе бы того хотелось, - комментирует Эмма. - Из ваших уст это звучит так, будто я пытаюсь манипулировать им. - Не намеренно, конечно, но это действительно манипуляция. - Я не… Это не так… - Ты делаешь именно это. - Нет, нет… я не… - пытается оспорить ее слова Реджина, ее лицо кривится даже при одной мысли об этом. Она выглядит возмущенной и огорченной подобной идеей, и этого почти достаточно для того, чтоб сбить Эмму с курса. Почти, но недостаточно. Потому что Эмма права в своих суждениях, даже если Реджина пока еще не осознала этого. - Да, именно так ты и делаешь. Ты пытаешься понять, способен ли он любить в тебе все грани тебя, но, Реджина, ты ведь даже не пытаешься показать ему настоящую себя, не так ли? - Я понятия не имею, о чем вы, черт возьми, говорите, - шипит бывшая королева, ее темные глаза горят почти зло. – И я бы сказала, что в ваших же интересах, дорогая, прекратить муссировать эту нелепую тему нашей дискуссии прямо сейчас. - Возможно. Но, как мы обе знаем, меня едва ли получится удержать на безопасном расстоянии от бывших Злых Королев, которые нуждаются в тренинге по управлению гневом. Реджина фактически рычит, крепко сцепив зубы. Это выглядело бы очень забавно и даже смешно, если бы при этом женщина не казалась до одури смертоносной. Однако дело в том, что Эмма достаточно умна, чтоб понимать: рядом с Реджиной всегда будет довольно опасно находиться, так что нельзя сказать, будто шериф все еще боится бывшей королевы. Она считает, что путь, по которому они прошли вместе, уже привел их к тому моменту, когда Реджина не является угрозой для нее. - Очень красноречиво, - с усмешкой замечает Эмма. – А теперь вернемся к разговору о правде. - Обо мне или о вас? – гневно ворчит Реджина. - Ну, моя правда состоит в том, что я считаю, ты просто не веришь, что он может любить тебя – все твои черты характера, твое прошлое, негативные части тебя. И ты намеренно демонстрируешь ему лишь плохое в себе, чтоб доказать это. - Чего ради? Полагаете, я хочу потерять его? Разве мы уже не проходили несколько раз тот этап нашего общения, где вы обещали мне, что не позволите подобному случиться? - Проходили. И нет, я не думаю, что ты сознательно пытаешься оттолкнуть генри. Я думаю, если такое вдруг произойдет, ты будешь совершенно опустошена. Но мне все же кажется, что какая-то часть тебя полагает, что ты по какой-то причине «не достойна новой любви». - Так и есть, - соглашается Реджина. – Но это не означает, что я не хочу его любви, в любом случае. - Окей, это здорово. Потому что Генри хочет любить тебя. И, может, уже пришло время, наконец, позволить нашему сыну узнать всю тебя. Даже те грани, которые тебя пугают. Ты больше, чем просто Злая Королева, Реджина. Ты была ею. Пусть Генри увидит, кто ты сейчас. Пусть он увидит то, что вижу я. - А что ты видишь? - Человека, который прикладывает адские усилия, чтоб быть тем, кем хочет стать. Стать лучше. Ты должна позволить ему также понять это и разглядеть в тебе. - Что же насчет тебя, Эмма? – огрызается Реджина. – Он видит тебя целиком? - Нет, - признается та с намеком на грусть, которая, кажется, моментально замораживает гнев в бывшей королеве. – Он видит во мне Спасителя, но не мать. - Это абсурд. - Так ли? Когда ему больно или страшно, когда он плохо себя чувствует, он идет к тебе. Когда ему нужен кто-то, чтоб спасти кого-то или ринуться на дракона с мечом, он приходит ко мне. - Существуют вещи и похуже тех, чтоб быть героем для своего сына. - Пока что как герой я едва ли справляюсь с возложенными на меня обязанностями, - бормочет Эмма. – И давай будем честны, хорошо? Мы обе прекрасно знаем, что я подведу его, в конечном счете. Но мне кажется, что правильно будет, если хотя бы недолгое время Генри сможет видеть все так, как он хочет. - Верите или нет, я не хочу, чтоб ты оказалась на моем месте, - признается Реджина. – Я не хочу, чтоб он отдалился от тебя так же, как от меня. - Нет? Было время, когда именно этого ты хотела сильнее всего. - Времена меняются, не так ли? - Да, думаю, такое случается, - отвечает Эмма с улыбкой. – В конце концов, тебе же удалось, наконец, увидеть во мне «Эмму», а не «мисс Свон», хотя всего пару минут назад ты была чертовски зла на меня. Ты знаешь, я думаю, ты на самом деле очень нравишься мне. - Да, хорошо, - быстро говорит Реджина, и, если бы Эмма не знала ее лучше, она бы подумала, что бывшей королеве немного неловко и неудобно от того, что блондинка сказала только что. – Полагаю, я просто привыкаю к тебе постепенно. - Точно. Ну, для тебя в особенности, - подтверждает Эмма, встречаясь с глазами брюнетки. Ей вдруг становится очень важно, чтоб Реджина поняла, насколько искренне и открыто она говорит, за ее словами нет скрытого подтекста или наигранности. Ответная улыбка Реджины освещает ее лицо. - Это все просто прекрасно, дорогая, однако мне кажется, что ты сейчас спалишь яичницу. Постарайся сконцентрироваться на приготовлении завтрака, а я пока пойду выясню, чем Генри так долго занимается в душе. - Оу, думаю, ты можешь действительно не захотеть узнать ответ на этот вопрос, - подкалывает Эмма. Брови Реджины приподнимаются: - Понятия не имею, о чем ты. - Ему одиннадцать, - ухмыляется Эмма, с намеком шевеля бровями. - Сосредоточься на яичнице. - Слушаюсь, Ваше Величество. - И Эмма? Шериф поднимает глаза от скворчащей сковородки: - М-м? - Спасибо за прошлую ночь. То есть, я имею в виду, за то, что разбудила меня и осталась со мной до утра. Ты могла бы… дистанцироваться и позволить мне самой разбираться со своими снами, и это было бы понятно, привычно… Но ты не сделала этого, и… В общем, спасибо. - Рада, что смогла помочь. - Ты помогла, - подтверждает Реджина. – В моей жизни редко были люди, которые действительно хотели дать мне что-то, не требуя при этом чего-то взамен. - Сейчас у тебя есть я. - Я никогда не забуду этого, - тихо говорит Реджина, а затем разворачивается и уходит. Эмма смотри ей вслед и думает о том, как, на самом деле, все изменилось. И как изменилась она сама и Реджина. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- - Хэй, - произносит Эмма, когда подносит сотовый телефон к уху. Ее волосы все еще мокрые после душа, и она одета лишь в пару выцветших джинсов и белый лифчик, но все же решает ответить на звонок, поскольку на дисплее телефона высвечивается имя Дэвида, а не Нила (Эмма знает, что тот все еще ждет ее ответа насчет Генри). - Хэй, - усмехается Дэвид в трубку, и шериф слышит намек на юмор в его теплом, мягком голосе. – Мы уже так давно не созванивались, - слова звучат, как легкий нагоняй невоспитанному ребенку, но этого недостаточно, чтоб вызвать раздражение. - Да, к сожалению, - отвечает она. – Тут происходили совершенно безумные вещи. - Да? Насколько безумные? В смысле, ты в порядке или ты хочешь сказать, что Реджина… - Дэвид, - Эмма тяжело вздыхает. - Ладно, я понял. Окей. Хорошо. - Так и есть, - заявляет она. – Все хорошо. Или, по крайней мере, теперь уже гораздо ближе к хорошему, чем было раньше. - Действительно? - Да, правда, - Эмма уверяет его. Наступает пауза, во время которой она думает, нужно ли сказать ему больше, но затем не произносит ни слова. Не предаст ли она доверие Реджины, если расскажет что-то своему отцу? Как ей следовало бы объяснять тот факт, насколько сильно они продвинулись в их с Реджиной отношениях? И это если не считать поцелуя. В самом деле, каким образом она может сказать все это так, чтоб он понял? Он давным-давно поместил Реджину в категорию «злодеев», так что едва ли часто вспоминает, что она еще и просто человек. Дэвид всегда будет относиться к ней с недоверием и ожидать подвоха в любых ее действиях. Эмма любит его, но даже она видит его предвзятость. Это не означает, что он целиком и полностью ошибается в своих чувствах насчет Реджины. Бывшая королева, безусловно, когда-то представляла серьезную угрозу и была врагом родителям Эммы. Она разлучила их семью на три десятка лет лишь из-за своего ошибочного стремления к мести. И вся их история в прошлом была достаточно непритязательной. Но Эмма не была частью той истории. И хотя она одновременно не может просто игнорировать вопросы Дэвида, шериф также понимает, что ни в коем случае не желает обсуждать с ним что-либо слишком личное в отношении Реджины. Точно так же, как она не хочет ставить крест на ней. Если Дэвид хочет быть более осторожным в отношении Реджины, Эмма согласна понять это, но это вовсе не означает, что она примет подобное решение сама и позволит мужчине высказывать скептицизм насчет прогресса в характере бывшей королевы. Этого прогресса они добились вместе, она и Реджина. - Ладно, - наконец, говорит он. – Ну, в таком случае, как ты сама? Как Генри? - С ним все в порядке. Мне кажется, сейчас они с Реджиной на пляже. - Ему это нравится? – в вопросе Дэвида звучит неподдельное любопытство. - Я думаю, он определенно рад, что обе его матери рядом с ним, рад осознавать, что он пуп земли и центр нашей вселенной. Кроме того, он такой же нахальный, надменный засранец, как и она… Громкий, отчетливый хохот Дэвида заставляет ее прервать тираду. На удивление приятно слышать это, обстановка становится заметно легче. - Гм, ну, удачи тебе с этим, - все еще посмеиваясь, говорит он. - Спасибо. Ну, в общем, я не то, что не рада была услышать твой голос, но мне интересно, это всего лишь дежурный звонок или есть что-то еще, о чем ты хотел поговорить со мной? - Кое-что есть, - произносит он, и Эмма может слышать, как мужчина при этом буквально светится от счастья. – Твоя мать сегодня снова вышла на работу. - Вышла на работу? - Именно. Это были очень долгие шесть недель, но сегодня она, наконец, проснулась, встала и вновь превратилась в саму себя. Она вернулась к нормальной жизни и вновь хочет общаться с людьми. - Здорово. Это хорошо… хорошо для нее, - медленно отвечает Эмма, слегка хмурясь. - Или мне кажется, или твой голос звучит не слишком радостно по этому поводу? Он, разумеется, прав. Не то, чтобы ее не устраивало, что Мэри-Маргарет стало лучше. Не совсем так, во всяком случае. Скорее, ей не нравится, как чертовски легко это произошло. Последние полтора месяца она и Реджина столько раз оказывались на краю из-за любой эмоции когда-либо известной человечеству, и тот огромный прогресс, который был достигнут ими обеими… Это и то, какой путь они прошли к исцелению и восстановлению, - все это было сложным, и они вместе совершили каждый шиг. Так не бывает, чтоб кто-то просто проснулся однажды утром и решил для себя, что все в порядке, и можно жить дальше, как будто ничего и не было. Нельзя попросту сделать выбор в пользу того, чтоб не вспоминать о прошлом и вместо этого полностью сосредоточиться на будущем. Одно Эмма знает совершенно точно – и она думает, что так будет всегда – это то, что прошлое всегда имеет значение. Даже если она, в конце концов, придет к состоянию, когда полностью примирится с собой и окружающим миром, все равно то, что произошло за ее время ее сложной и бурной жизни, всегда будет тяготеть над нею, всегда останется на ее душе, подобно старым боевым шрамам. Всегда. И она действительно в какой-то мере рада этому. Она хочет, чтоб так и было. Однако же ее родители были иными. Ее родители смотрят на свое кровавое и ужасное прошлое и видят в нем лишь напоминание о том, как они смогли, в конце концов, восстать из пепла и завоевать свое «долго и счастливо». Они не пытаются смотреть под другим углом. Воспоминания о темных временах, об их борьбе и победах не служат для них предупреждающими знаками. Они не задумываются о том, что их победы, возможно, привели к падению кого-то, кто, вполне вероятно, не заслужил такой участи. Эмма качает головой и пытается не думать об этом. Ей кажется, что она, должно быть, несправедлива к ним. Время, проведенной вместе с Реджиной, заставило ее встать на сторону бывшей королевы и начать сопереживать ей. Возможно, это повлияло на объективность Эммы. Ее родители не были злодеями в этой странной маленькой сказке. Но, опять же, чем дольше она проводит время с Реджиной, тем больше она понимает, насколько подобные утверждения бесполезны, в действительности. Это не более, чем попытка поделить мир на «черное» и «белое» - слишком простая, наиболее легкая из всех возможных интерпретаций этой истории. Не говоря уже о все той боли, тех мучениях и крови, которые присутствовали в каждой главе ужасной сказки. - Я рада, - все же, говорит Эмма и улыбается прежде, чем вспоминает, что он не может видеть ее. – Я рада, что ей стало лучше. Хорошо, что она смогла жить дальше. - Но…? - Ну, действительно есть одно «но». - Продолжай. - Что она в действительности думает о том, что сделала? - С Корой? - С Реджиной, - поправляет Эмма. - Я думаю, что, - произносит он после долгой паузы, - если бы Реджина вернулась назад и попыталась начать все заново, все было бы немного иначе. Но, Эмма, Кору нужно было остановить, иначе она стала бы Темным магом. И тогда один бог знает, каким был бы ее следующий шаг, учитывая силу, которая попала бы в ее руки. - Мы говорили не об этом, - твердо говорит Эмма. – Мы обсуждали, было ли правильным со стороны Мэри-Маргарет добавлять еще больше крови на руках у Реджины. В особенности, когда это кровь ее матери. Все согласны с тем, что Кору нужно было остановить. Но это не оправдывает тот факт, что для этого использовали Реджину. Ты же понимаешь, что это бессердечно и жестоко… - Я знаю, - отвечает Дэвид тихо. – Мэри-Маргарет не говорит об этом. Наверное, не хотела врать. Но она на самом деле пытается снова стать такой, какой была раньше. - Ты имеешь в виду, она пытается сделать это, избегая мыслей о произошедшем? - Мы можем уже поставить точку в это вопросе? Что сделано, то сделано, - упрямо говорит мужчина. Он готов упереться рогом, как баран, когда ему кажется, что он обязан поддержать свою жену. Тем не менее, по его тону Эмма понимает, что он колеблется. - Так не получится. Невозможно двигаться дальше, пока прошлое действительно не станет прошлым, - настаивает Эмма. – Вот почему я здесь с Реджиной. Я пытаюсь помочь ей отпустить прошлое. - Твоя мать и Реджина не одинаковые, и они не нуждаются в одном и том же, - довольно жестко напоминает ей Дэвид, в его голосе начинает расти нетерпение и доля разочарования, как если бы он говорил с малым ребенком. – Мэри-Маргарет нужно помнить о лучшей части самой себя, а не окунаться во тьму, которая может поглотить ее. Внутренне Эмма содрогается от того, насколько смешно и попросту нелепо это звучит в ее ушах. Каждое слово буквально пропитано наивной надеждой и верой в совершенное «добро». Прекрасно. Просто очаровательно. И ошибочно. - Она убила человека, Дэвид, - пытается напомнить ему Эмма. – И, пожалуйста, не нужно говорить, будто, на самом деле, это совершила Реджина, потому что ты прекрасно знаешь, что это не одно и то же. И дело вовсе не в том, что Кора, вероятно, вполне заслужила свою участь. Это не имеет значения. Все, что имеет значение, так это кровь на руках Мэри-Маргарет. - Но это была не она, - отчаянно защищается Дэвид. – Она была сама не своя. - Ты прав. Это была не она. И вот почему так чертовски важно, чтоб Мэри-Маргарет не просто делала вид, будто всего этого никогда не происходило. Прошлое все равно будет сидеть в ней до тех пор, пока не выйдет наружу. Нельзя так легко отмахнуться от этого. Она убила человека, и должна нести этот крест точно так же, как Реджина носит свои грехи. - Они не одинаковые, - повторяет Дэвид. В его голосе звучит столько отчаяния, как будто он действительно готов оправдать поступок жены. - Я знаю. Но я также знаю, что это скользкий путь – путь вниз, когда ты пробуешь оправдать собственные действия понятиями вроде «добро» и «зло». Поэтому я прошу тебя, Дэвид, пожалуйста, не позволяй ей просто похоронить в себе это, иначе в один прекрасный день она проснется, посмотрит на себя в зеркало, и ей точно не понравится то, что она увидит. Она моя мать и мой лучший друг, и я хочу для нее лучшей судьбы, нежели эта. Пожалуйста. Пообещай мне, что не оставишь это без внимания. Даже если тебе не хочется этого, пообещай, что ты все равно сделаешь для Мэри-Маргарет то, о чем я прошу тебя. Она сама чувствует, насколько ее слова созвучны тому обещанию, которое взяла с нее Реджина этой ночью. Однако Эмма понимает целесообразность сказанного. Видимо, пришло время для них всех поработать над одной и той же проблемой. Время для каждого из них, чтоб перестать прятаться за ярлыками и «добрыми намерениями». Если она и Реджина должны разобраться в прошлом, значит, и все остальные тоже. - Я обещаю, - наконец, отвечает Дэвид со вздохом. - Это правильно, - убеждает его Эмма. – И я знаю, что это нелегко сделать, но, Дэвид, существует одна вещь, которую я поняла за последние двадцать девять лет, – подобные решения никогда не бывают слишком простыми. - Я обещаю, - повторяет он, и на этот раз его голос звучит тверже. - Спасибо тебе, - произносит она с улыбкой. – Я скучаю по вам, ребята. - Ты можешь вернуться домой в любое время, когда захочешь. - Она нуждается во мне, - говорит Эмма просто. – И я действительно не против быть здесь. - Так вы двое теперь друзья? – проницательно интересуется мужчина. - Это тебя беспокоит? - Немного, - признается он. – В конце концов, она забрала тебя у нас почти тридцать лет назад. - Не совсем так. Я точно не собираюсь оправдывать или защищать все то дерьмо, которое она совершила в том мире, откуда вы пришли, потому что это непростительно. Но все же вы двое, ты и Мэри-Маргарет, сделали свой выбор, когда засовывали меня в шкаф для одежды. Она виновата во многом, в том числе и в этой ситуации, но выбор все-таки был за вами, ребята. - Наступит ли когда-нибудь день, когда ты сможешь простить на за это? - Я думаю, это и есть семья, - она отвечает так, хотя понимает, что не такие слова Дэвид хотел бы услышать от нее. Однако Эмме не хочется врать ему, не хочется говорить лживые слова лишь для того, чтоб он почувствовал себя лучше. Она обязана быть выше этого. - Ну что ж… - она почти может видеть его глаза, излучающие печаль из-за ее ответа. – Просто пообещай мне, что будешь осторожна, хорошо? Пусть даже ты уверена, что она изменилась. - Я знаю, что она действительно изменилась, - немного резко перебивает Эмма. – Я знала это и несколько месяцев назад. В тот момент я проигнорировала свои инстинкты, но я не совершу этой ошибки дважды. Она изменилась. Конечно, она все еще та же высокомерная, заносчивая, злобная, помешанная на контроле, фриканутая стерва… - Это звучит почти ласково, - вставляет Дэвид. - У нас было много времени для того, чтоб поговорить, - признается Эмма, тут же прикусывая язык. Она и так сказала уже гораздо больше, чем следовало бы, так что не стоит продолжать откровенничать. - Знаешь, твоя мать до сих пор любит ее, - замечает мужчина. – Она никогда не переставала ее любить. - Ну, в таком случае, может быть, если нам повезет, когда-нибудь мы сможем прийти к моменту, когда они простят друг друга за прошлое и будут двигаться вперед. - Когда ты говоришь это, звучит очень легко. Эмма смеется: - О, если бы ты только знал… - Возможно, в один прекрасный день ты расскажешь нам. Она улыбается, поскольку понимает, что вероятность подобного стремится к нулю: - Да, может быть. - Да, - бормочет Дэвид в ответ лишь для того, чтоб сказать что-то, ведь он прекрасно может расслышать скептицизм в ее голосе. Через некоторое время он вздыхает. – Дико не хочется этого делать, но мне, наверное, уже пора идти. Мне надо попасть в офис шерифа прежде, чем будет слишком поздно. - Ну да, в городе же столько плохих парней, за которыми нужно гоняться. - Вот это вряд ли, - смеется он. – Мы с Лероем стараемся не спускать с этого нового парня, Мэнделла. Он ни в какую не желает покидать город, так что мы стараемся сделать все, чтоб он не увидел чего-то, что не должен видеть. - Ты сделал Лероя помощником шерифа? - Ага, временно. Просто пока ты не вернешься обратно. Выбор стоял между ним и Бабушкой, так что теперь я немного беспокоюсь о том, что не выбрал ее. Она громко смеется, чувствуя себя в этот момент совершенно спокойно и хорошо. Это тот редкий, идиллический момент, который можно увидеть по телевизору в одном из фильмов, что крутят обычно по семейным каналам. Типа того, что любовь и семья могут победить все зло на свете. Она никогда не верила в подобную чушь, но это не значит, что ей бы не хотелось почувствовать что-то похожее. - Здравое опасения, - соглашается она, отсмеявшись, наконец. Она мягко добавляет: - Скажи Мэри-Маргарет… ну, передай ей что-нибудь от меня. То, что ей бы хотелось услышать от дочери, которую ей бы хотелось иметь. - Ты и есть именно та дочь, которую ей хотелось бы иметь, - настойчиво заявляет Дэвид, и его тон звучит совершенно твердо, даже безапелляционно. От этих слов Эмме кажется, будто из нее выбили дух, она чувствует, как в горле встает комок. Потому что несмотря на всю ту эпичную хрень, которой является ее жизнь, несмотря на весь хаос, которым она сама была, на двадцать восемь лет разлучи, ее родители все равно любят ее и не отказываются от нее. Она сглатывает, пытаясь прогнать давящее чувство. Наконец, когда она говорит, ее голос чуть хриплый от волнения: - Спасибо. Я позвоню вам, как только смогу. - Мы тоже скучаем по тебе, - просто говорит мужчина. - Скоро позвоню, - говорит она и вешает трубку прежде, чем успевает сказать что-то глупое или смешное. Или заплачет. Он ее отец, но она едва знает его. Он ее отец, а она так далеко от него. Он ее отец, и, несмотря ни на что, скучает по ней. Эмма делает резкий вдох, чувствуя, как тело дрожит и трясутся руки. А затем она смеется (просто потому, что это лучше, чем плакать), потому что это все – просто какое-то чудо, и едва ли она когда-нибудь сможет привыкнуть к чему-то подобному. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Он молчит почти целый час – все то время, что они были здесь. Она пыталась завязать разговор несколько раз, задавая ему различные вопросы – в основном, о несущественных вещах вроде тех, какие комиксы он читал на ночь или понравился ли ему завтрак. Он отвечал практически односложно, после чего вновь возвращался к строительству своей крепости. От этого она чувствует себя так, будто весь их прогресс, которого удалось добиться за последние шесть недель, рухнул в одночасье. Ей так больно от этого, что внутренности буквально скручивает жгутом. Воспоминания в ее голове переплетаются с тем, что происходит теперь, и это вызывает в ней ощущение жгучей агонии. Пару дней назад перед тем, как они с Эммой и Генри ездили в город, все было по-другому, а теперь пропасть между ней и сыном настолько огромна, что Реджина чувствует себя беспомощно – как человек, попавший в катастрофу. Невыносим наблюдать за ним, быть столь близко физически и осознавать, насколько далек он на самом деле. То, что она считает, что это ее собственная вина, не добавляет комфорта. - Генри, - зовет Реджина тихо, и ее голос ломкий от тревоги. – Мы могли бы… могли бы поговорить? Он поворачивает голову в ее сторону и смотрит с нечитаемым выражением. - Пожалуйста? – просит она отчаянно, когда думает, что он может отказаться. - Конечно, - говорит Генри, пожимая плечами, как будто это, на самом деле, мало его волнует. Он сжимает в руках разбухшую от воды ветку и едва не попадает себе ею по лицу неловким движением. Реджина думает про себя (и в этот же момент ругает себя за абсурдность подобной мысли), что Эмма, наверное, рассмеялась бы, увидев подобную сцену. Она подходит к сыну, машинально засовывая руки в карманы, чтоб скрыть их от его взгляда. - Мне очень жаль, - начинает она, с трудом сглатывая. Он склоняет голову, глядя странно пугающе и пристально: - Отчего? - Я снова разочаровала тебя. - Это из-за той истории про цирк? – спрашивает мальчик, упираясь концом ветки в песок. - Из-за этого и… других вещей. Я была очень зла тогда, и мне было страшно… Мне было больно тогда, и оттого я пугала других людей. Даже в той ситуации с тем мальчиком в цирке, когда я не понимала и не собиралась делать кому-либо зло, я все равно сделала это. Я была… Я была Злой Королевой, как ты и подозревал. - Я знаю, - отвечает он. Женщина заметно вздрагивает. Одно дело, когда Генри читал о ней и верил в те истории подобно ребенку, верящему в Санта-Клауса, но совсем иное, когда он полностью, в самом деле, понял, каким монстром она была. И все так и есть. Ее горло внезапно пересыхает, а сердце начинает болезненно биться в груди так, словно вот-вот взорвется. На мгновение ей кажется, что так и произойдет. Ей хочется ответить сыну что-то, однако прежде, чем удается выдавить из себя хоть звук, Генри произносит: - Но ты все еще моя мама. - Генри, - задыхаясь, бормочет она. – Я… Его слова врезаются ей в душу. Он говорит столь искренне, с такой праведной смелостью, как могут только дети. Это совершенно очаровывает. - В ту первую ночь, когда мы были здесь, Эмма сказала мне, что тебе сделали очень больно, потому ты такая. Это правда? На ее лице появляется натянутая улыбка, за высокой бетонной стеной которой она пытается скрыть охватившие ее негативные эмоции. - Да, - подтверждает Реджина, но не добавляет, что далеко не единственные эпизод и не один человек из ее жизни привел к тому, что она стала той, кем является. Может, Реджина и не была лучшей матерью на свете, но если она в состоянии уберечь его хотя бы от части ужасной правды о своей судьбе, значит, она приложит к этому максимум усилий. Она все еще не уверена в правильности тех слов, которые говорит ему. Но именно эти слова, как думает Реджина, способны удержать Генри о того, чтоб повторить ее собственный путь. Даже не будучи лучшей матерью на свете она может хотя бы попытаться удержать его от шага во тьму. - Эмма сказала, что иногда в жизни нужно не оправдание поступков, а их понимание, - утверждает Генри, и его зеленые глаза горят силой и уверенностью. - Она действительно так сказала? Он кивает. А затем говорит, хмурясь: - Ты всегда выглядел так, будто тебе это не нужно. Наверное, я никогда не думал о том, что что-то может причинить тебе вред или боль. - О, мой дорогой мальчик, как же я хотела бы, чтоб это было так. - Почему ты никогда не говорила мне об этом? - Потому что я не… Потому что я хочу быть сильной в твоих глазах. Я хочу быть тем, кто тебе нужен, а не сломленным человеком. Я должна быть большим для тебя, чем весь этот хаос. - Но ты не сломлена, - уверенно говорит он, вскинув подбородок. - Тогда кто же я, дорогой? - Ты мама, - повторяет он вновь. Это почти то же самое, что он сказал несколько минут назад, и все же его слова имеют совершенно иное значение. Они подразумевают пусть даже еще не прощение, но принятие. - Генри, - шепотом произносит она снова, не зная, что еще сказать, будучи слишком испуганной, чтоб попытаться высказать свою мысль. Она боится, что сможет попросту расплакаться перед ним. - Когда я сказал, что не хочу, чтоб ты лгала мне больше, я имел в виду, чтоб ты говорила мне правду обо всем, - серьезно говорит он, поджав губы. Сейчас он слишком сильно напоминает ей своего деда, но она старается не придавать значения этому чувству. - Существуют некоторые вещи, которые я не могу тебе рассказать, - настаивает она, ее голос звучит низко из-за обуревающих женщину эмоций. – Некоторые вещи… Я не хочу, чтоб ты знал о них, потому что ты не должен знать… ты не должен знать о том, что я делала. Никто не должен. Я так сильно люблю тебя, генри, и я буду делать все, что только в моих силах, чтоб быть честной с тобой настолько, насколько я вообще способна. Но мне нужно, чтоб ты понял, существуют вещи, которые я не могу обсуждать с тобой. Прошу тебя, поверь, мои причины, по которым я не могу говорить с тобой об этом, никак не связаны с тем, чтоб обмануть тебя. Повисает долгая пауза. Затем она, наконец, говорит тихо, но твердо: - Я тебе верю. Она коротко моргает, а затем улыбка расцветает у нее на губах. Ее выражение лица по-прежнему носит оттенок грусти, но также и облегчения, и радости. Ради этого ребенка она сделает что угодно. Для Генри она свернет любую гору. В одиночку. Ради его любви и признания она готова исповедоваться во всех своих грехах. Она не в состоянии понять, отчего он так сильно нуждается в ней. Она уверена, что не заслуживает подобного подарка небес. Но на этот раз, может быть, она сумеет принять это, вопреки всему. Может быть. - Мы почти закончили, - произносит Генри, вновь привлекая внимание. - Закончили? - С фортом. Я думаю, что буду немного скучать по этой работе, - он указывает в сторону их деревянной крепости, но Реджине кажется, будто слова Генри обращены также к чему-то невидимому. Она думает, что, в действительности, еще очень многое предстоит совершить. У них будет много работы, когда следующая буря вновь разрушит то, что они построили, еще раз. - Это все еще наше дело, - говорит она, молясь, чтоб Генри не отказался от ее слов. Молясь, чтоб он не бросил эту работу. Не отказался от них. Он не отказывается. - Да, - кивает Генри. – Точно, - он поднимает ветку и протягивает ее Реджине. После краткого колебания ее рука накрывает его ладонь и смыкается вокруг влажной древесины. Генри еще ребенок, он не понимает сложных метафор и прочих вещей, но все же его последние слова имеют для нее особое значение. Все это похоже на знак. Все это дает надежду. Она закрепляет палку на вершине форта. Он усмехается, глядя на мать, а затем сам ставит кусок коряги рядом с ее веткой. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Светловолосый шериф тренируется в гараже, когда Реджина и Генри возвращаются домой около полудня. Эмма одета в тренировочный костюм, ее волосы завязаны в хвост резинкой, и, хотя сегодня довольно прохладный день, по ее телу стекают струйки пота. Мышцы на ее руках напряжены, когда она босиком кружит вокруг тяжелого боксерского мешка. - Ты в порядке? – спрашивает Реджина, стоя на пороге гаража и глядя, как Эмма дважды впечатывает в качающейся мешок особенно жесткие удары. Нечто похожее уже было пару раз несколько недель назад. Реджина оборачивается к дому и видит через оконное стекло, как Генри идет на кухню, чтоб приготовить обед на троих. Эмма склоняет голову и сухо улыбается, что совершенно никак не отражается в ее глазах. - Похоже, это и есть ответ, - отмечает Реджина спустя несколько секунд. - Звонил Дэвид, - коротко произносит Эмма, отворачиваясь от мешка. Ее пальцы немного нервно поправляют тесьму на руках. - И? - Мэри-Маргарет уже вернулась к работе. - Понятно. - И это все? Все, что ты можешь ответить на то, что твой смертельный враг вновь вернулся к обычной жизни? – вскидывает брови Эмма, подходя ближе к Реджине. В серых глазах тускло светится упрямство, как будто ей не терпится побороться с кем-то. Реджина прямо смотрит на нее, на ее вскинутый подбородок. - Ты этого от меня ожидаешь? Резкой реакции? Потому как мне казалось, что ты только и мечтала о том, чтоб я отпустила свою ненависть к твоей матери, а не упивалась ею снова и снова. Разве я не права? Или ты предпочла бы, чтоб я наслала новое Проклятье? Эмма вздыхает: - Господи, нет, конечно… Черт, я просто овца, и я прошу прощения. - Вряд ли этот именно тот термин, который я бы хотела использовать в отношении тебя. А теперь не могла бы ты сказать мне, из-за чего ты акцентируешь внимание на этом? Ведь, как ты сказала, я должна была разозлиться. - А разве нет? – задает вопрос Эмма с интересом. - Возмущена? Немного. Удивлена? Вовсе нет. Снежка всегда обладала довольно гибкой психикой. Это одновременно и ее негативная, и положительная черта характера. То, что она сумела выбраться из этой ситуации раньше, чем я, наверное, имеет под собой смысл, я полагаю. - С чего вдруг? - Ну, она ведь добро, а я зло, разве нет? - Я думаю, ты в курсе, что я не куплюсь на всю эту «черно-белую» хрень. Реджина склоняет голову, признавая ее правоту. - Что касается того, зла ли я… Ну, часть меня, определенно, все еще желает, чтоб Снежка рыдала каждую минуту каждого дня. Это та часть, которая хочет, чтоб она узнала, что чувствую я сама. - Всего лишь часть? Реджина усмехается: - Наверное, это немного странно, но за последние несколько недель я поняла, что меня куда меньше заботит то, что думает и чувствует Белоснежка. У нее есть своя маленькая семья, и я ничего не могу с этим поделать. К тому же, не уверена, что мне бы хотелось этого теперь. - Почему? - Как много вопросов, - шумно вздыхает Реджина. – Мне показалось, или вначале это я спрашивала о тебе, а не наоборот? - Да, но мои проблемы просто смешны, - говорит Эмма. Она кладет руку на боксерскую грушу, останавливая ее раскачивание. После этого она вновь опускает ладонь, прижимая ее к бедру. - Хорошо, - позволяет ей перевести тему Реджина. Ей хочется скрестить руки в защитном жесте, как и всегда, когда ей кажется, что слова вот-вот готовы сорваться с ее уст, но она не хочет произносить их. Она вновь пытается возвести вокруг себя стены. И этого достаточно, чтоб Эмма заметила перемены в ее настроении. – Я не уверена, что хочу что-либо сделать с ней теперь, потому что из-за этого будет больно тебе и Генри… Я не хочу этого. Ни для кого из вас. Это своего рода признание, которое просто невозможно было представить шесть недель назад. Возможно, тогда подобного и не существовало между ними вовсе, но время все изменило, и все дело в той искре, проскакивающей между ними каждый раз, когда они смотрят друг на друга. Реджина опускает взгляд, чувствуя смущение и некоторую неловкость от подобной мысли. - Не надо, - просит Эмма. - Что? - Не отводи взгляд. Когда ты смотришь так… я не могу… Это значит… это значит, как если бы кто-то… - она останавливает саму себя и делает глубокий вдох перед тем, как попытаться снова. – Сегодня утром ты сказала, что никто никогда не был к тебе добр просто так. Знаешь, я тоже никогда не была популярной персоной, никто не выстраивался в очередь для того, чтоб оказать мне внимание. Нил сделал выбор за меня, и мои родители… Мы обе знаем всю эту историю… - она замолкает, прикусывая нижнюю губу. - Твои родители любят тебя, Эмма, - негромко говорит Реджина. Она подходит ближе к блондинке – достаточно близко, чтоб коснуться ее запястий. – Что бы ты ни думала о них или о ваших отношениях, они любят тебя. - Потому что я их дочь, и так положено. - Потому что они просто любят, - Реджина выпускает ее руки и кладет ладони на обнаженные плечи Эммы, желая передать немного тепла и поддержки. – Ты знаешь, как я отношусь к ним. Ты знаешь, что у меня нет ни малейшего желания когда-либо хорошо отзываться об этих двоих, так что выслушай меня сейчас, хорошо, чтоб мне не пришлось повторять этого снова? Эмма кивает, и ее зеленые глаза встречаются с глубокими карамельного цвета глазами Реджины. - Когда до твоего рождения было около месяца, твоя мать (не обсудив это с твоим отцом, я полагаю) прислала эмиссара в мой замок с предложением о перемирии. Точнее, это была предложение о полной капитуляции Белоснежки и обещание мира взамен на мое обещание не причинять тебе вреда. Она предлагала мне все мои титулы и все земли обратно. - Ты наслала на нее заклятье? - Нет, но ее эмиссара избили до полусмерти, так что он вернулся обратно к Белоснежке вместе с посланием, в котором я сообщала о своей предстоящей мести, - жестко бросает Реджина. Эмма моргает. - Гм, ладно. Я думаю, это и было твоим окончательным ответом. - Но не для Снежки. Она не посылала больше посланников, но все же ко мне приходили ее письма другими… способами. Если быть честной, твоя мать буквально забрасывала меня посланиями. Она продолжала пробовать снова и снова, предлагая мне чуть ли не солнце и звезды с неба в обмен на твое благополучие. - Для того, чтоб защитить меня… - Именно так. В ее последнем письме она даже предлагала мне свое королевство. Это было смешно, ведь мы обе понимали, что это уже не имеет значения. Но она должна была попробовать, что и сделала. После того, как я отвергла ее последнее предложение, полагаю, она и твой отец отправились к Румпельштильцхену. - То есть, они шли прямиком в расставленную им ловушку? - Боюсь, мы все в тот момент были марионетками в его руках, - медленно говорит Реджина. – Я, разумеется, была самой большой дурой, но мы все приняли участие в этом его маленьком кукольном представлении. - Действительно, - Эмма качает головой. – Ладно, я понимаю, они любят меня и хотят, чтоб я была с ними, но я не понимаю, почему они бросили меня. - Потому что они не хотели, чтоб ты разделила их трагедию. - Ты имеешь в виду, потому что они хотели, чтоб я спасла всех. Минуту Реджина думает, после чего начинает рассказывать: - Однажды Генри сказал мне кое-что. Это было после того, как он вернулся из Бостона, и я сказала сыну, что ты отказалась от него. В тот момент Генри заявил, что это не правда. Он сказал мне, что ты сделала это, чтоб дать ему шанс на лучшую жизнь. И хотя в тот момент я была чертовски недовольно подобными его рассуждениями, я думаю, что он был прав. И я верю, что Снежка и Прекрасный руководствовались точно такими же мыслями, что и ты. - Почему ты говоришь мне все это? – спрашивает Эмма, склоняя голову. – Не проще ли было бы отомстить, настроив меня против моей матери? - Разумеется, проще. Но, как я уже сказала, мне больше не хочется причинить тебе вред. Больше нет, - ее ладонь поднимается от левого плеча Эмма и мягко ложится на щеку блондинки. Она поражена, когда чувствует, как Эмма прижимается щекой к ее руке в поисках ласки. – Я знаю, что едва ли являюсь экспертом во взаимоотношениях матерей и дочерей. Я потерпела неудачу в обоих случаях, - она поднимает левую руку, останавливая протест, уже готовый сорваться с языка Эммы. – Но я не желаю смерти твоих родителей теперь, в особенности твоей матери. Я уверена, что она пожалела о своем поступке в следующую же секунду, как была вынуждена отпустить тебя. И если бы твои родители могли вернуть все назад, вернуть утраченное, они бы все изменили для того, чтоб всегда быть с тобой. Слова эхом отдаются внутри Эмма, и на мгновение у нее под тяжестью эмоций и чувств, от разлившегося по телу тепла у нее перехватывает дыхание. Она просто смотрит в лицо Реджины и видит честность в ее глазах. - Кто бы мог подумать, что единственным человеком, кто станет помогать мне разобраться в поросами о родителях, будешь ты, - смеется Эмма. Ее рука скользит вверх и накрывает кисть Реджины. Эмма рассеянно, почти автоматически трет большим пальцем костяшки ее пальцев. Это непреднамеренный, но очень интимный жест. - Никто в здравом у меня не мог бы и предположить такое, - хмыкает Реджина. Она вздыхает, а затем неохотно убирает руку, делая шаг от Эммы. Она не уверена, откуда в ней эта внезапная необходимость прикасаться к светловолосому шерифу. Женщина лишь осознает, что при каждом их контакте чувствует странное тепло, волнами расходящееся от середины груди по всему телу. Ей хорошо от этого. Им обеим хорошо. Тем не менее, Эмма вполне ясно выразила свое отношение к подобному развитию событий, так что Реджина собирается уважать ее настороженность и страх, которые они обе ощущают. - Это точно, - кивает Эмма, сжимая руки в кулаки, чтоб не выдать дрожь, пронзающую их. Пространство внутри помещения вдруг как будто сгущается вокруг них, становясь тяжелым и вязким, но это странным образом не влияет на их хаотичные эмоции по отношению друг к другу. Они как будто бы наоборот начинаю осознавать, что все время, так или иначе, движутся по траектории навстречу друг другу. Они могут остановить это, если захотят, но, возможно, для обеих будет лучше просто пойти навстречу этому чувству. Может быть, им следует позволить событиям развиваться так, как те желают, не пытаясь искусственно подавить в себе эмоции и мысли. Просто идти вслед за ними. Возможно, они должны позволить этим изменениям вокруг них произойти, и посмотреть, что из этого получится. - Генри, наверное, интересно, куда мы запропастились так надолго, - отмечает Реджина. - Да, наверное, - соглашается Эмма. - Тогда мы оба будем ждать тебя на кухне, когда ты принесешь фильм и примешь душ, - Реджина уже разворачивается, собираясь сделать шаг к открытой двери, чтоб пойти в дом. Становится ясно, что таким образом она стремится убежать. Это очевидная попытка с ее стороны дать им немного пространства между собой, разрядить ситуацию. - Подожди, - вдруг доносится ей вслед со стороны шерифа. Ей хочется спросить, в чем дело, но она чувствует ладони Эммы на своих предплечьях. Реджина открывает рот, чтоб высказать протест на это чересчур крепкое касание, однако потом вдруг разворачивается назад к Эмме. Они просто смотрят друг на друга, зеленые глаза сталкиваются с карими, и обе пытаются осознать, что происходит между ними в этот момент. Эмма склоняет голову и неуверенно облизывает губы. Реджина едва заметно кивает. Это своего рода странное молчаливое согласие. Это понимание того, что существует тяга между ними. Эмма делает осторожное движение вперед и касается губ Реджины в мягком, почти невесомом поцелуе. Ее руки тянутся вверх, одной она нежно обнимает Реджину за шею, а другой ласкает ее щеку, таким образом, притягиваю брюнетку еще ближе к себе. Их поцелуй чуть соленый и с легким привкусом апельсинового сока. Их поцелуй имеет вкус пота и острый аромат яблока с корицей. Их поцелуй ласковый и очень нежный, он изучающий. Он становится более страстным, когда Эмма чуть прикусывает губу Реджины перед тем, как углубить поцелуй, исследуя языком ее рот. Ей хочется попробовать, какова Реджина на вкус, хочется почувствовать это. Их тела прижимаются друг к другу так плотно, как только могут, пальцы хватаются за одежду друг друга, не давая отстраниться. Реджина стонет, и Эмма едва слышно смеется ей в губы. Наконец, после того, как этот кратчайший момент вечности проходит, Реджина разрывает поцелуй, на этот раз первой прекращая его. Ее глаза, потемневшие от переполняющих женщину противоречивых эмоций, широко раскрыты. - Что это было? – задыхаясь, выдавливает она из себя. - Моя попытка сказать «спасибо», - так же задыхаясь, шепчет Эмма. Она наклоняется вперед, упираясь своим лбом в лоб Реджины. От ощущения их близости у бывшей королевы подкашиваются ноги, она чувствует себя опьяненной. – Ты не должна была выслушивать меня, не должна была тратить на меня время, но ты все равно сделала это. Поэтому я хочу сказать тебе спасибо за это. Спасибо за то, что не ушла, что тебе не все равно. Реджина вздыхает и в течение нескольких долгих секунд просто наслаждается их контактом. Часть ее хочет спросить, означает ли это, что теперь что-то между ними изменится (в конце концов, лишь вчера Эмма настаивала на том, что во время их странной терапии никакая близость подобного рода не может иметь место). Однако на этот раз Реджина подавляет в себе желание задать вопрос, боясь разрушить ощущение чуда от этого мгновения. - Обед, - бормочет Эмма спустя почти две минуты молчания, но все так же не стремится отойти. - Пора в дом, - соглашается с ней Реджина. – И да, тебе следует, в первую очередь, зайти в душ. Эмма громко и легко смеется. - Так точно, - она делает шаг назад, разрывая, наконец, физический контакт и позволяя Реджине также отстраниться. Неохотно Реджина следует ее примеру, вновь направляясь к двери гаража. - Кстати, шериф, - будто невзначай роняет она перед тем, как покинуть помещение. – Мне понравился вкус вашего блеска для губ: яблоко с корицей. Довольно дерзко, моя дорогая. - Что я могу сказать, Ваше Величество? Я стараюсь. Они разделяют еще одну улыбку перед тем, как Реджина уходит. Уходит, оставляя Эмму смотреть ей вслед. Оставляя Эмму, размышляющую над тем, отчего ей совершенно не страшно сейчас, как должно было быть.