Safe (14-22 главы)

Довольно любопытное свойство имеет человеческая психика. Когда ты целуешь человека, который тебе нравится, потом зачастую обнаруживается, что тебе хочется сделать это снова. У тебя появляется странная потребность дотронуться до него, почувствовать, как ваша кожа соприкасается. Хочется подойти к этому человеку как можно ближе, обернуть руки вокруг его талии и прижать к себе. Это желание столь жгучее и страстное, что справиться с ним удается лишь титаническим усилием воли. Оно настолько сильно, что стоит лишь закрыть глаза и представить… С губ Эммы срывается громкий стон протеста, поскольку она чувствует опасность от подобных мыслей, чувств и эмоций. И да, подобные желания также опасны. После того, что произошло между ними в гараже, Эмма дала Реджине несколько минут форы перед тем, как последовать за ней в дом. Там девушка пробормотала суетящемуся на кухне Генри что-то вроде «Сейчас вернусь» и умчалась в ванную комнату. Это было похоже на трусливое бегство с места происшествия, потому что она, в самом деле, не хотела, чтоб Генри или Реджина увидели выражение ее лица. Она не хотела, чтоб весь тот спектр эмоций, что обуревал ее в тот момент, стал очевиден. Так что теперь она была в одиночестве, стоя под душем и чувствуя, как прохладная вода стекает по ее обнаженному телу, смывая пот и напряжение. Однако если вода прекрасно справлялась со своей работой, когда дело касалось грязи, это вовсе не означало, что холодным струям удалось справиться с терзавшими Эмму сомнениями и страхами, порожденными настоящим водоворотом противоположных чувств. Говоря начистоту, не все они были о Реджине. Некоторые мысли витали, скорее, рядом с родителями и Генри, а часть касалась Нила. Кроме того, ее никак не отпускала чертова пресловутая роль Спасителя. И, тем не менее, большая часть размышлений, проносящихся в ее голове прямо сейчас, все же касалась именно Реджины. Там, в гараже, казалось столь естественным дотронуться до рук Реджины и притянуть ее обратно. Было так хорошо, когда она поцеловала женщину, когда могла просто находиться рядом с ней, чувствовать ее возле себя. Эмма понятия не имела, когда именно подобное изменение произошло между ними двумя. Было ли причиной тому какое-то одно событие из их жизни? Их столь сильно изменил день, проведенный втроем в баре? Случилось ли это потому, что они разделили тот день все вместе, как семья? И стоял ли вообще подобный вопрос, имеет ли значение то, когда и почему подобное случилось? Да, это имеет значение. Это важно, поскольку единственное, в чем Эмма была абсолютно уверена, так это то, что она совершенно точно хотела быть с Реджиной в тот момент. На самом деле, они обе остро нуждались – действительно нуждались – в том, чтоб кто-то коснулся их ласковой рукой, не желая при этом причинить вред. Эмме кажется, что это немного странно, однако это именно то, что она чувствует и желает. Но также она знает и то, что самое важное для них обеих сейчас – это чтоб кто-то просто остался рядом, выслушал, стер слезы с лица и помог избавиться от кошмаров, когда те были слишком страшны. Это нужно им обеим. Они нуждаются в подобном отношении и должны помочь друг другу, пусть даже наиболее легким выходом было бы просто развернуться и уйти. Разумеется, Реджина всегда нуждалась в такого рода поддержке. Но если Эмма хочет быть действительно честной перед самой собой, она должна признать, что ей также необходима помощь. На протяжении всей ее не слишком легкой жизни люди постоянно оставляли ее позади или подталкивали к чему-то против ее воли, заставляя оставаться на месте или сражаться, никогда не считаясь с ее собственным мнением и желаниями. Ее отношения всегда заканчивались одинаково плохо, если уж на то пошло. Те люди, которые действительно были близки ей (а после Нила таковых было очень и очень не много, на самом деле), всегда, в конечном итоге, отказывались от нее, покидая в одиночестве и слезах. Потому что лишь малая часть людей, пусть даже самых хороших, честных и благонамеренных, имеет достаточно сил, чтоб оставаться рядом, когда старый скрипучий шкаф прошлого Эммы открывается и оттуда начинают вылезать все ее темные кошмары и тайны. Очень мало людей в ее жизни, на самом деле, пытались хоть немного понять ту боль, которая терзает ее. Мало кто в действительности желал знать правду о том аде, в котором жила Эмма, знать, через что ей пришлось пройти, что оставило на ее сердце незаживающие раны и пепелище. Для всех ее так называемых возлюбленных и приятелей было куда проще разыгрывать из себя участие, в то время как сама Свон с легкостью притворялась, будто все ее проблемы, на самом деле, не имеют для нее особого значения. Так было безопаснее – хранить эту ложь, нести ее за плечами. Но все это имело значение. Разумеется, имело. Просто она пыталась задвинуть это на самый край сознания, закрыть в темном чулане своей памяти и выбросить ключ. Ведь примерно так поется в какой-то песне, да?* О, она абсолютно точно была помешана на чем-то, вроде этой мелодии очень долгое время. Год назад она сидела в своей одинокой маленькой квартире в Бостоне, чертовски уставшая ото всех друзей и любовников в своей жизни. Она размышляла о том, что будет с ней, если она решится оставить все это позади и просто уйдет. Эмма думала, сможет ли она изменить свою судьбу, сделать свою жизнь лучше таким образом. Легче сказать, чем сделать. Весь этот образ жизнь был тем, чем она занималась всегда. И тогда Генри постучал в ее дверь. Все действительно стало меняться для Эммы к лучшему после того, как она приехала в Сторибрук и встретила Мэри-Маргарет и Руби. Нет, они вовсе не стали любовниками (при одной мысли о подобном Эмму передергивает, учитывая, что она знает об этих людях теперь), но зато впервые перед Эммой появился шанс получить нечто-то новое: настоящую дружбу. Многое из этого теперь было потеряно, и от осознания этого Эмма чувствует лишь печаль и горечь. После того, как она узнала правду о своем происхождений, что-то очень важное умерло между нею и той женщиной, которую Эмма зовет теперь матерью. И, на самом деле, она вовсе не уверена, что дружба и те приятельские отношения можно будет когда-нибудь восстановить. Потому что теперь Мэри-Маргарет не просто робкая учительница, страдающая от амнезии. Нет, это Белоснежка, а ее муж – Прекрасный Принцы, и они оба – господи Иисусе! – родители Эммы. Как бы там ни было, большая разница между тем, когда ты общаешься с матерью или просто с соседкой по квартире. Она скучает по своей соседке. Эмма понимает, что это глупо, потому что, черт возьми, все двадцать восемь лет она провела, втайне мечтая отыскать своих родителей. Однако так же четко она осознает, что отдала бы что угодно, лишь бы повернуть время вспять и изменить некоторые вещи. Какая-то часть ее хочет этого. Другая же ее часть понимает, что то, что произошло, было к лучшему. Человек, которым Эмма является сейчас, определенно, лучше, чем тот, кем она была год назад. Тогда она была закаленной жизнью и циничной, недоверчивой ко всем и вся. За каждым углом ей мерещились плохие парни, и она перестала верить в саму идею о надежде и любви, мысль об искуплении стала ей чужда. Теперь она вновь способна чувствовать все эти эмоции и идеалы благодаря своим новым друзьям. Ее отношения с ними хрупкие, но эти люди упрямы и явно готовы вновь и вновь демонстрировать Эмме, что собираются остаться в ее жизни навсегда. Генри был одним из них. Он верит в нее столь чистой верой, почти против собственной воли, что она, зараженная его чувствами, также готова позволить себе поверить. Она хочет верить, что сможет найти надежду, любовь и искупление. Она знает, что Реджина желает того же. Путь Реджины к вере сложнее и дольше, чем ее собственный, но бывшая королева также изменилась. Год назад Реджина была совершенно закрытой и полностью скрывала свои мысли и чувства за непроницаемыми стенами, глядя на всех с высоты своего высокомерия и невозможно высоких каблуков. Год назад все кругом было в ее власти, под ее рукой. Эта женщина старалась защитить себя совершенно неверными способами, но это было единственное, что она знала. Теперь же она больше не мэр. Так же, как и не Злая Королева. Она просто Реджина Миллс. Несовершенная мать, опустошенная дочь, женщина с разбитым сердцем. И Эмма начинает понимать, что она на самом деле очень любит Реджину. Действительно любит ее. Черт возьми. Эмма откидывает голову на прохладную плитку душа. Вода свободно льется по ее обнаженной коже, капли уже почти ледяные. Так она пытается взять свои эмоции и мысли под контроль. Она уверена, что, в конечном итоге, им с Реджиной предстоит разговор о том, что произошло в гараже. Возможно, не сразу, поскольку сегодня и без того надвигается разговор о Коре, и две столь сложные темы – это слишком для них обеих. В конце концов, вопрос состоит в том, почему Эмма вообще дотронулась до Реджины, притянула к себе и поцеловала, вновь будет поднят когда-нибудь… Тогда ей придется как-то объяснить тот факт, что она остро нуждалась в том, чтоб почувствовать Реджину рядом с собой в то мгновение. Отговорки вроде того, что ей хотелось просто поблагодарить женщину, явно не катят. Эмма пытается придумать, что скажет. И что скажет Реджина? Попытается ли она сделать вид, что ничего не было, захочет ли вернуть их отношения на прежний уровень или они попытаются шагнуть друг другу навстречу и довериться? Будут ли они обе в ужасе от того, что между ними происходит? Это ведь безумие – даже думать о развитии отношений? Да, наверное. Еще сутки назад она была полна решимости в том, что любые не платонические отношения между ними в принципе невозможны и опасны. Это должна быть лишь терапия и дружба, так она решила. Было неправильно позволить этому перерасти во что-то большее. Такой исход может принести куда больше вреда, чем пользы. Он может разрушить их обеих окончательно. Ничего не изменилось. Все изменилось. Потому что невыносимо эмоциональный момент, произошедший в гараже, был тому подтверждением и наглядным примером. Та искра, что родилась между ними, никак не была связана с давней тяжелой историей Белоснежки и Злой Королевы. Но это также не было и чем-то вроде взаимоотношений врача и пациента, Эмма поняла это совершенно отчетливо. Никаких злодеев и героев. В ту секунду она четко осознала, что в действительности существуют лишь их с Реджиной сломанные, поверженные жизни, лежащие перед ними двумя подобно руинам оскверненного храма. То, что произошло, касалось связи между ними. Той связи, которую они могли понять и почувствовать лучше, чем кто-либо другой. И не было никакого значений в тот миг, что послужило причиной создания подобной связи. Все, что имело смысл, это то, что кто-то, наконец, появился в жизнях Эммы и Реджины. Кто-то, кто на этот раз не собирался исчезнуть. Все это касалось того, что было между ними. Это и была их связь. Возможно, подобная связь присутствовала всегда. Даже тогда, когда эмоции, зашкаливавшие между ними двумя, подобно электрическому разряду, были ближе к ненависти и отвращению. Даже тогда, как думается Эмме, они понимали друг друга. Год назад Эмма бы просто не рассматривала подобный вариант. Но теперь она понимает, что, как бы банально не звучало, противоположные полюса магнита действительно притягиваются сильнее всего. И осознание этого на самом деле страшит ее. Потому что она так долго искала кого-то, кто бы не ушел и не оставил ее, что поверить в это теперь почти нереально. Ощущение потери и одиночество слишком сильно и свежо. - Ты слишком много думаешь, - говорит она сама себе с нервным смешком. В самом деле, она слишком эмоциональна, чересчур много беспокоится. Наверное, она придает их с Реджиной отношениям слишком много значения. И поцелую. Это ведь был просто поцелуй благодарности. Вот, что она скажет Реджине. Почему бы ему быть чем-то большим? Она все еще стоит под душем, но уже чувствует, как отчаянно пытается дать задний ход тем мыслям и выводам, которые приняла считанные секунды назад. Даже теперь, понимая собственные страхи, Эмма не может заставить себя не ощущать их, она боится зайти слишком далеко. Боится быть вновь покинутой. Какая-то грань ее хочет высокомерно рассмеяться: отчего вдруг Реджина должна отказать ей? Другая же часть – та, которой Эмме в действительности хочет быть – заставляет задуматься над этим вопросом получше, поскольку все это может привести к тому, что обе они потеряют контроль над ситуацией, а ведь именно контроля собственной судьбы всегда так не хватало им обеим в жизни. Как бы там ни было, что бы ни произошло или не произошло между ними дальше, это случится. И не потому, что кто-то в очередной скажет им, как поступить, а потому что они сами сознательно сделают выбор. Она не собирается делать то, что велит судьба, не собирается слушать приказаний свыше о том, какую жизнь вести или каких людей любить. Все эти манипуляции и ложные пути не для нее, она сама выберет собственную дорогу. Пришло время самой строить собственную судьбу, думает Эмма. Внезапный стук в дверь резко вырывает ее из размышлений. Ее сердце буквально подскакивает от неожиданности, и она готова выругаться от этого. - Эмма? – слышит она приглушенный голос Генри. – У тебя там все в порядке? - Да. Да, я в порядке, малыш. Что случилось? - Ты там как будто поселиться решила. Мама послала меня, чтоб я сказал, что обед готов. Она шумно вздыхает. Должно быть, она действительно слишком долго торчит тут, если Реджина послала Генри, чтоб тот проверил ее. - Сейчас буду, - отзывается она. Она ожидает, что сын скажет что-нибудь еще, но облегченно выдыхает, когда в ответ раздается лишь тишина. Выключив воду, она чувствует, как ее тело тут же окутывает холодный воздух ванной комнаты. Это единственный минус от ледяного душа, а так ее тело чувствует себя неплохо. С легкой дрожью блондинка оборачивает вокруг себя полотенце, ее немного качает из стороны в сторону. При взгляде в зеркало ей хочется рассмеяться, потому как та женщина, которую она видит в отражении, едва ли походит сейчас на Спасителя. И она уж точно не сильная. Но, дьявол, она хочет быть сильной. Должна быть. И, черт ее побери, если она не найдет способ быть таковой для Реджины. Может, и для себя тоже. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- - С ней все хорошо? – спрашивает Реджина, приподняв брови, видя идущего со стороны прихожей Генри. Он плюхается на табурет, ставит локти на столешницу и подпирает кулаками подбородок, глядя на нее. На секунду ей хочется сделать мальчику замечание, напомнив, что его шея может прекрасно держать голову сама по себе, но она вовремя прикусывает язык, вспоминая, сколько раз ее собственная мать повторяла подобную фразу. Будь она проклята, если когда-нибудь заговорит выражениями Коры и совершит в отношении Генри что-либо из того, что мать делала с ней самой. С некоторым удивлением она отмечает этот эмоциональный сдвиг в себе. Чуть больше, чем шесть недель назад, она и подумать не могла плохо о своей матери без того, чтоб моментально не почувствовать волны паники, накатывающие в глубине сознания. Ведь ее мать любила ее сильнее, чем кто бы то ни было еще. Верно? Нет. Нет, она не любила. - Я думаю, да, - между тем, говорит Генри, вновь притягивая ее внимание. Она награждает сына ласковой улыбкой, гораздо более широкой, чем, очевидно, он ожидал, поскольку мальчик бросает на нее странный взгляд. Ему не понять, насколько силен ее страх пойти по пути своей матери, насколько она боится сделать неверный шаг в своих отношениях с Генри. Реджина чувствует, как этот страх, поселившийся где-то в середине ее естества, буквально выламывает ребра, так что она невольно вспоминает эпизоды кошмара, случившегося прошлой ночью. Мать почти убила ее, когда ей было четырнадцать. - Она сказала, что скоро будет, - заканчивает Генри. - Хорошо, - Реджина кивает. Когда они вернулись в дом, Генри как раз готовил жареные бутерброды с сыром. Теперь эта нехитрая пища была готова и ждала своего часа, аккуратно сложенная друг поверх друга на столе, а томатный суп кипел в кастрюле на плите. – Что ж, почему бы нам, в таком случае, не начать? А Эмма сможет присоединиться к нам, когда будет готова. - Хорошо, - он спрыгивает со стула и уже собирается проделать короткий путь к столу, когда тихое жужжание привлекает его внимание. Он возвращается назад, глядя на стойку, где лежит вибрирующий телефон Эммы. – Это мой папа опять, - говорит Генри, поглядев на экран. Выражение его лица несколько невеселое, хотя он говорит, что не испытывает негативных эмоций к Нилу (Реджина знает, что Генри уже давно не воспринимает мир как «черное» и «белое», но у него все еще есть трудности с тем, чтоб не обожествлять кого-то вроде Эммы или Нила или наоборот не низводить их до ничтожества, если те вдруг подводили мальчика). Сейчас Генри хмурится, потому как думает, что реакция Реджины на звонок будет плохой. По его комментарию становится ясно, что Генри в курсе частых звонков своего отца. Что-то вроде проверки. Реджина смотрит на телефон в течение некоторого времени, а затем, поддавшись какому-то спонтанному чувству, похожему на безумие, протягивает руку к трубке и берет ее. Ее губы сами собой раздраженно расползаются в тонкую линию, когда она жмет на кнопку ответа. - Что ты делаешь? – требовательно спрашивает Генри. Его ярко зеленые глаза в ужасе широко распахиваются, как если бы он всерьез опасался того, что она найдет какую-либо возможность пронзить Нила магией прямо через телефонную линию. Ах, если бы это в самом деле было возможно. Она игнорирует вопрос и прикладывает трубку к уху. - Мистер Кэссиди, - лед фразы звучит так, что становится понятно ее нежелание общаться. Ее голос нисколько не мягок, он полон резкого недовольства и усталости. Нил является помехой для Реджины, и она хочет, чтоб мужчина знал об этом. В трубке повисает долгая пауза, во время которой ей кажется, что она может буквально слышать, как со скрипом вертятся шестеренки в голове Нила. Часть ее – ну, хорошо, наибольшая ее часть – надеется, что мужчина более, чем немного напуган в данный момент, потому как он действительно должен чувствовать страх. - Реджина? – наконец, выдавливает он в очевидном замешательстве. Первым ее побуждением было исправить его неподобающее обращение, однако женщина решает, что не стоит акцентировать на этом внимание. Она ответила на звонок, чтобы, наконец, расставить все точки над «i» и решить этот неприятный вопрос насчет Нила и его просьбы увидеться с Генри. Весьма вероятно, что требование называть ее «Ваше Величество» или «мисс Миллс» было не самой удачной идеей. Это, однако, не значит, что она позволит мужчине окончательно сорваться с крючка. - Как приятно знать, что все воспитание вашего отца прошло мимо вас, - шипит она. - Мама, - тихо и осторожно говорит Генри. - Где Эмма? – спрашивает Нил, и она слышит намек на подозрение и беспокойство в его голосе. Это почти заставляет женщину сказать, что Спаситель давно похоронена на заднем дворе. Не то, чтоб подобное место было рядом с этим домом. Впрочем, тут был пляж. Да мало ли, чего только не было вокруг, на самом деле… В конце концов, она всегда может бросить тело в Атлантический океан и… Нет, пожалуй, лучше не шутить столь жестким способом, настраивая мужчину еще враждебнее. - Эмма в душе, - Реджина отвечает со всем возможным холодом. – И если вы хотите спросить о чем-то, что касается нас обеих, я вполне могу ответить за нее. - Я… - Вы хотите увидеться с моим сыном, - тон, который она использует сейчас, как раз тот, что использовался бы по отношению к крестьянину, который пришел к ней с какой-то абсурдной просьбой или мелкой судебной тяжбой. И обратился явно куда выше, чем следовало бы. - Я хочу видеть моего сына, - исправляет Нил с нажимом. – Он… он мой сын, - вновь повисает пауза, а затем он заканчивает уже менее уверенно. – Тоже. Он и мой сын тоже. Все ее силы идут на то, чтоб не огрызнуться в ответ и ответить спокойно: - Не вы вырастили его. - И не она тоже, - напоминает ей Нил. - Из-за вас. - Это между мной и ей, - мужчина возражает, и она догадывается, что таким образом Нил пытается восстановить доверие к себе. Странно, думает Реджина, что он думает, будто, защищая себя в подобных недопустимых вещах, сможет добиться доверия. Странно. Потому что если ты причиняешь кому-то зло, творишь что-то ужасное, а потом утверждаешь, будто делал это из любви, из желания оберегать и заботиться, подобное всегда находится за пределами разумного объяснения и понимания. Она убила своего отца, желая сотворить Проклятье. Нет никакого прощения или искупления такому. Не внутри нее самой, во всяком случае. - Возможно, - соглашается Реджина с картонной улыбкой, которая не достигает глаз. – Однако мой сын, который имеет отношение к вам, также находится между мной и ей. - Мама, - зовет Генри в очередной раз, и ей кажется, что он начинает злиться. Из-за этого она чувствует беспокойство: возможно, было ошибкой брать телефон Эммы. Не потому, что это привело к довольно неудобному разговору с Нилом Кэссиди, а из-за того, что их только что налаженные отношения с Генри могут вновь испортиться, и Реджине страшно даже подумать об этом. А ведь это может произойти очень просто. Забавно, насколько просто происходят все худшие вещи в ее жизни. Из ее груди вырывается вздох. Увы, но правда неизбежна: Генри действительно желает иметь отношения с этим человеком. С человеком, которого считает своим отцом. Нил не заслуживает этот титул. Он не заслуживает того, чтоб Генри был в его жизни, но, возможно, тогда ни один из них – начиная с Реджины – не заслуживает называться родителем мальчика. Она рассеянно слушает, как Нил бурчит что-то гневное насчет того, что Эмма обещала ему, но не слышит ни слова. Вместо этого она думает о том моменте, когда Генри прыгнул в автобус до Бостона. Она думает о том, насколько закрытым был сын в то время. Как он смотрел на любые ее попытки сблизиться с ним как на нападение. Между ними была настоящая войны, и женщина не знала, как добиться обратного. Реджина размышляет о том, насколько близко к потере ребенка она пришла тогда. Она не может позволить этому случиться снова. Она не позволит. - Мистер Кэссиди, - прерывает она. Мужчина сразу же замолкает, по крайней мере, он не продолжает говорить. – Что именно вы предлагаете? - Предлагаю? - Вы хотели бы увидеться с Генри. Когда? Как? Где? Наступает еще одна пауза, и Реджина уверена, что Нил пытается сообразить, что произошло, отчего беседа совершила столь резки скачок. Похожих взгляд отражается и на лице Генри, мальчик явно запутался, как если бы пытался понять то же самое. Он смотрит в лицо Реджины так пристально, словно пытаясь отыскать в нем признаки лжи. Это буквально разбивает ей сердце, однако, в действительности, чего еще она могла ожидать? Да, их отношения улучшились – каждый день они становятся все крепче, но этот процесс займет уж точно не одну ночь. - Я хотел бы взять его к себе на выходные, - Нил, наконец, отвечает, и его голос никак нельзя назвать решительным. – Может быть, привезти его сюда, в Нью-Йорк, и сводить на бейсбольный матч. Первым ее побуждением было ответить категорическим отказом, но потом она слышит звук приближающихся шагов, и в ее голову приходит мысль о последних шести неделях, проведенных здесь, и о том, каким человеком она была раньше и каким хочет стать. Человеком, которым она отчаянно хочет быть. Реджина смотрит на ту, рядом с которой провела эти шести недель. С влажных волос Эммы все еще капает вода, но она уже одета в свободные джинсы и толстовку. Ее светлые брови взлетают вверх, когда она видит свой сотовый в руке у Реджины. - Кто позвонил? – спрашивает она. - Нил, - отвечает Генри, улыбаясь чуть нервно и скованно, он видит, что брови Эммы поднимаются еще выше – так, что теряются в линии спутанных волос. Ее выражение лица при этом почти паническое. И это выглядит гораздо забавнее, чем должно быть в подобной ситуации. - Реджина, - когда Нил вновь начинает говорить, в его голосе звучит безумное желание того, чтоб она поверила ему. – Слушай, я клянусь, что не сделаю ему больно и не допущу, чтоб ему каким-либо иным способом был причинен вред. Все будет в порядке, окей? Я просто… Я хочу узнать моего мальчика. Я не думаю, что прошу невозможного, тебе так не кажется? - Откуда мне знать… откуда нам знать, что вы просто не исчезнете вместе с ним? Помня о вашем криминальном опыте, вас нельзя назвать образцом честности. - Я бы ни за что не поступил так с ней. С Эммой. Я бы не посмел. Ее глаза вновь возвращаются к Эмме, и она дарит ей легкую успокаивающую улыбку, видя, насколько встревожена блондинка. - Вы позволили ей попасть в тюрьму. Из-за вас она оказалась там. Возможно, она вовсе не обязана вставать на защиту Эммы, и все же она чувствует странную необходимость сделать это, потому как Свон и без того потратила чертову уйму времени на то, чтоб вырасти, наконец, и найти понимание и прощение. Реджина ощущает желание постоять за Эмму, защитить ее, даже если не собирается сделать то же самое для себя. Не то, чтоб Эмма сейчас выглядит как человек, который ужасно ценит это. На самом деле, за время беседы Реджины и Нила в присутствии блондинки, последняя трижды менялась в лице. Она подняла руку и протянула ее к телефону, молчаливо требует, чтобы Реджина передала его ей, однако бывшая королева отрицательно кивает. - Из-за тебя она выросла без родителей, - огрызается Нил. Туше. Он, разумеется, прав. Понимание той роли, которую она сыграла в несчастном детстве Эммы, причиняет ей боль уже некоторое время. С тех пор, как Реджина начала понимать, насколько она на самом деле переживает о шерифе. И если Нил причинил Эмме зло, то по мнению самой Реджины ее вина равна этому, если не в два раза больше. Что ж, этот несчастный ублюдок знал, чем уесть ее. - Хорошо, - ворчит женщина в трубку. – Я обсужу это с Эммой, и мы решим. - Это не… - он резко замолкает на полуслове, как бы размышляя над ее словами. Точно понимая, наконец, что не имеет никакого контроля над этой ситуацией. Разрешение побыть с Генри должно быть дано ему на законных основаниях. У Нила не было родительских прав в отношении мальчика, если только он не хочет сбежать из страны. У него нет никаких прав – юридических, по крайней мере – в отношении Генри. Однако, в действительности, речь идет не о законности. Речь идет о том, что будет правильно и лучше для ребенка. - Хорошо, - произносит он тихо. – Когда? - «Когда» что? - Когда я смогу услышать от тебя или от нее ответ? Я спрашивал об этом уже… - Несколько дней назад, я в курсе. Я знаю, что вы стоили ей телефона, - она смотрит на Эмму и усмехается. К сожалению, блондинка вовсе не выглядит веселой. - Она злится на меня или что? - Я определенно зла на вас, - отрезает Реджина. – Что касается Эммы, мы дадим вам знать о том, что решили, этим вечером. - Спасибо, - говорит он удивленно и искренне. - Не стоит заранее благодарить меня, - отвечает женщина. Помимо прочего, она вовсе не желает обмениваться любезностями с этим человеком, а потому просто вешает трубку. Вздохнув, она оборачивается к Эмме. - Обед готов, - произносит Реджина тем же тоном, каким отвечала, когда ее отрывали от чего-нибудь важного в мэрии. - В задницу обед, - рычит Эмма. – Что это было? - Ваш бывший. Этот… субъект позвонил и поинтересовался, сможет ли он забрать Генри на эти выходные, - ощетинилась в ответ Реджина, игнорируя ругательства, которые только что выплюнула с перекошенным лицом блондинка. Как правило, Свон не ругалась перед Генри, однако сейчас Реджина спускает это на тормозах, понимая ее состояние. - Мой… он… кто? - Весьма красноречиво, моя дорогая. - Мама, - повторяет Генри с нажимом уже в третий раз, и на этот раз его голос звучит не разочарованно, а действительно раздраженно. И, возможно, несколько смущенно. Потому как он уже догадывается о том, что его мать вновь натянула свою маску. И да, вероятно, она вновь немного играет перед Эммой в данный момент, потому как старые привычки – в том числе и желание подтрунивать над людьми ради собственного удовольствия – умирают с трудом. - Реджина, - голос Эммы звучит предупреждающе. – Почему ты взяла мой телефон? - Потому что в последний раз, когда это сделала ты, он полетел в стену, - Реджина говорит настолько спокойно, насколько может. Она пытается казаться уверенной в себе, однако в действительности немного нервничает, поскольку Эмма в самом деле выглядит достаточно злой. Реджина думает о том, что именно в данной ситуации болеевсего вызывало гнев Свон – такой сильный, что тот даже затмевал собой ее обычное удивление и разочарование. Блондинка переживает сильнее из-за того, что Нил вновь просит о встрече с Генри, или зла по повод того, что Реджина осмелилась ответить на звонок вместо нее? - Он мог бы подождать еще несколько дней, - заявляет Эмма. - Мог бы, - соглашается Реджина. – Но он бы точно звонил до тех пор, пока вы не подняли бы трубку и… - она замолкает, не желая продолжать этот разговор перед Генри. Женщина не хочет говорить не только на тему того, почему она ответила на звонок, но и о том, следует ли позволить Нилу увидеть мальчика. Этот разговор, само ожидание его, заставляет все внутри Реджины буквально сжиматься от страха, потому что она боится, что, дай они с Эммой согласие на общение Генри с Нилом, ребенок с легкостью ускользнет от нее. Тем не менее, Реджина также дала Нилу обещание, что ради Генри они обсудят это. Ради самого мальчика она согласна пройти через это. Впервые Реджина понимает, что, отпуская его, сможет стать ближе к сыну, позволить ему любить ее за что-то чуть больше. Осознания этого хватает для того, чтоб кислород вновь начал поступать в стиснутые от ужаса легкие. Этого достаточно для того, чтоб Реджина смогла решиться. По всей видимости, Эмма замечает и понимает ее колебания, потому как внезапно весь гнев и напряжение уходят из нее. - Окей, - говорит она. – Так что, обед готов? - Точно, - улыбается в ответ Реджина, не в силах до конца скрыть свою благодарность за перемену темы. Ее глаза встречаются с глазами Эммы на мгновение – только на мгновения – в понимании, а затем она бросает: - Как там ваш душ? - Холодный. - Холодный? Неужели вам по какой-то причине понадобился холодный душ? Реджина слегка дразнится и даже немного флиртует. Взгляд Генри, обращенный к ней, говорит о том, что мальчик не может взять в толк, что, черт возьми, только что произошло. И сама Реджина прекрасно может понять его. Весьма странно осознавать то, что происходит между ней и Эммой, все слишком внезапно. Они поговорят об этом позже. После обеда. Это касается их двоих, и они обе смогут решить возникшие проблемы вместе. Эмма усмехается в ответ: - Не-а. Я просто люблю холод… ну, вроде того, - она смешно морщит нос, понимая, что ее попытка выкрутиться провалилась. - О, я уверена, что так и есть, дорогая, - Реджина чувствует легкое злорадство от того, что Эмма все еще не способна острить с ней наравне. – Однако если холодного с вас уже хватит, предлагаю вам поесть горячего супа. Ну, по крайней мере, он был горячим минут двадцать назад, пока вы принимали свой душ. Сейчас он, скорее всего, уже просто теплый. - Можно снова его подогреть, - Генри вклинивается в их разговор, переводя взгляд с одной матери к другой, все еще пытаясь выяснить, что тут творится. Он понимает, что что-то изменилось. Что-то между ними. Просто ребенок не имеет ни малейшего представления, в чем же дело. Учитывая, что они и сами понятия не имеют, что же это такое, или, что вероятнее, наоборот чертовски хорошо понимают… Честно говоря, Реджина предпочла бы не знать. - Да, мы так и сделаем, милый, - кивает Реджина, соглашаясь с ним, и ее голос звучит нежно и почти успокаивающе. Она протягивает руку и гладит его по волосам, зарываясь пальцами в пряди. Когда мальчик не отшатывается, дистанцируясь от ее прикосновений, женщина позволяет себе задержать руку на мгновение дольше, чем это, вероятно, необходимо. Наконец, Реджина предлагает: - Почему бы вам двоим не приступить к бутербродам, пока я разогреваю суп? - Жареные тосты с сыром без супа? – морщится Эмма. Они переглядывается с Генри и вдвоем синхронно качают головами. - Так никто не ест, - объявляет он. На самом деле, это их довольно очевидный способ сказать, что они подождут, пока Реджина сможет присоединиться к ним. Они хотят, чтоб женщина была с ними за столом. В семье. Она медленно кивает, стараясь прогнать подступившие слезы. - Ладно. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- - Я пойду почитаю свои комиксы на веранде? – спрашивает Генри через три секунды после того, как засовывает последний кусочек жареного тоста с сыром в рот. Он смотрит в лицо Реджины, задавая этот вопрос. Потому как все знают, что именно она решает подобные вещи. - Хорошо, - откликается Реджина негромко. – Но ты должен будешь вымыть посуду сегодня вечером. - Ладно, - соглашается мальчик и, вытерев рот, встает. Обе женщины знают, что сын пытается дать им время на то, чтоб поговорить о Ниле. Ему не откажешь в деликатности, однако, тем не менее, мальчик не удерживается от широкой улыбки, которую он бросает в сторону своих матерей перед тем, как выйти из кухни на крыльцо, шумно закрывая за собой дверь. - Нил хочет взять к себе Генри на весь уик-энд, - говорит Реджина в то время, как собирает тарелки и по одной передает их Эмме. Она смотрит через окно на Генри: мальчик сидит в кресле, в котором она сама будет сидеть позже вечером, на его коленях лежит журнал с комиксами. - Весь уик-энд, - повторяет Эмма, поджимая губы и хмурясь. - Я так понимаю, ты не больше рада этой идее, чем я? - Весьма мягко сказано, - усмехается Эмма. Она выключает воду, а затем ставит последнюю тарелку в посудомоечную машину и закрывает ее. - Но?.. – подсказывает Реджина. - Но мне кажется… Мне кажется, мы должны подумать об этом. - Мы должны больше, чем подумать об этом, - откликается Реджина. – Ты уже думала последние несколько дней. Нам надо решить прямо сейчас, да или нет. - Я знаю. Так что ты думаешь по этому поводу? - Я могу говорить откровенно? – Реджина спрашивается, кажется, несколько неохотно и неуверенно, как будто для нее неприемлемо чувствоваться себя подобным образом и говорить такие вещи. - Да, разумеется, - отвечает Эмма. - Мне бы этого не хотелось. Я не хочу, чтоб он проводил время с Генри, не хочу, чтоб Генри был с ним. Я не хочу, чтоб этот человек был в нашей жизни. - Я тоже этого не хочу, однако я не уверена, что будет лучше для Генри. Реджина сглатывает. Она вновь переводит взгляд в окно, глаза останавливаются на мальчике, который сосредоточил все свое внимание на цветных картинках с текстом. Женщина задает тихий вопрос: - Так что? - Ты полагаешь, я знаю, как лучше поступить? - Лучше, чем я. - Нет, - Эмма говорит непреклонно. – Поверь мне, нет. Я понятия не имею обо всей этой материнской ответственности, да я уж точно не большая мать года, чем ты, черт побери. Если уж говорить начистоту, я куда меньшая мать, чем ты. Я просто… Я хочу сделать так, как будет лучше для сына, сейчас. - И ты веришь, что лучше – позволить ему проводить время с твоим бывшим? - Знаешь, мне кажется, ты сильно преувеличиваешь, давая Нилу подобное определение. Брови Реджины потрясенно поднимаются, когда она облокачивается о стойку и почти бездумно наклоняется через нее. Возможно, слова Эммы звучат немного жестко, пусть и правдиво, однако все равно являются шоком для женщины. - М-м… Все же ответьте на мой вопрос, дорогая. - Нил не представляет никакой угрозы для Генри. Или для нас. - Мистер Кэссиди пытался убедить меня в том же самом во время моего разговора с ним. - Да, кстати об этом, Реджина, что это было? На мгновение женщина отводит взгляд, прикусывая губу перед тем, как ответить: - Это была неудачная попытка помочь тебе справиться с тем, с чем ты сама не справлялась. - Я не понимаю. - Тебе, очевидно, вовсе не хотелось разговаривать с ним или самой принимать это решение, так что я… наверное, я пыталась… я просто… я пыталась помочь и… в общем, это было не то, что… - она окончательно сбивается и замолкает в замешательстве, такой Эмма никогда не видела ее. Эмма понимает, каким, должно быть, неудобным и странным все это было для Реджины – пытаться помочь кому-то еще, кроме самой себя, думать о ком-то еще. Ее тревожит сам факт подобных мыслей о другом человеке, она переживает насчет того, чтоб не перейти своего рода границу в отношениях, которую ранее никогда не замечала. Это несколько странно и для самой Эммы, она видит резкие изменения в происходящем между ними. От равнодушного и холодного мэра, не заботящегося об окружающий людях, и от Злой Королевы, попытавшейся бы проклясть любого, кто встал бы у нее на пути в отношениях с Генри, был проделан долгий путь. И, черт возьми, Реджина действительно старалась изо всех сил, чтоб стать правильной матерью, такой, как сейчас. Тот факт, что она подняла трубку и ответила Нилу, говорил не столько о желании запугать мужчину. Нет, она сделала это еще и потому, что пыталась таким образом защитить Эмму, как сама Эмма защищала ее. - Хэй, - шериф заверяет ее. – Я ценю твою попытку, но… к сожалению, Нил – часть моей жизни, и мне не кажется, что он собирается вновь исчезнуть. Мне нужно понять, как бороться с этим. Нам обеим нужно это понять. Реджина прочищает горло, ее плечи напряжены, пока она пытается вновь привести в порядок эмоции и почувствовать стабильность и спокойствие. - Действительно, - она соглашается, стоя прямо, напряженная, как струна, предстоящее решение дается ей нелегко, и в голосе вновь звучит сухость. – Итак, что же мы, в таком случае, будем делать? Разве мы можем позволить ему провести с Генри уик-энд? - Ты готова отпустить его на несколько дней? - Нет, никогда, - признается женщина. – Однако… однако я думаю, что ему это нужно, - хмурое выражение вновь появляется на ее лице, и Эмма отчетливо видит, как темные и светлые грани прямо сейчас сражаются внутри Реджины. Мэр, королева и мать. Девушка задается вопросом, кто же победит. - Не нужно делать ничего, к чему мы не готовы. В первую очередь, он наш сын, - настаивает Эмма. – И как я уже сказала, Нил никуда не денется, к сожалению. - Я больше не хочу быть эгоисткой, - настаивает на своем Реджина. - Любить Генри – не эгоистично. - Однако нельзя строить собственное счастье на его несчастье. Эмма думает о том, что еще несколько дней назад подобный разговор едва ли был бы возможным. Она размышляет о злой и холодной женщине, которая, скорее, сожгла бы дотла целый мир, чем позволила бы хоть кому-нибудь еще претендовать на ее ребенка. Она думает о том, что бы сделала такая женщина в гараже ночью, после первого кошмара Реджины. Разумеется, ничего не было закончено в ту ночь, но по-настоящему изменения начались именно в тот самый момент. Реджина заглянула в собственное прошлое и увидела тьму в нем. Она начала понимать, в какого человека превратилась. В того, кем она никогда не желала быть, но кем позволила себе стать в страхе перед признанием в собственной слабости. Эмма хмурится. Она считает, проблема в том, что Реджина, кажется, не понимает: падение на самое дно своей сущности – лишь первая часть всей истории. Вторая часть начинается с того, что человек должен вновь подняться из бездны, и бывшая королева, похоже, не собирается давать себе такую возможность. Похоже на то, что она не готова довериться себе в этом, она считает себя недостаточно хорошей для своего сына, именно так. - Чего тебе хочется? – подсказывает Эмма. - Я хочу, чтоб он был счастлив. - Это не всегда возможно, - напоминает девушка. – Ты знаешь, что ты в два раза большая мать, чем я когда-либо буду. Доверься своим инстинктам в этом вопросе, и я последую за тобой. Бывшая королева делает глубокий вдох, а затем говорит: - Нам следует разрешить эту встречу. Но только на выходные. И не давать никаких обещаний о том, что подобное повторится в будущем. - Хорошо, я согласна с этим. Что-нибудь еще? - Я бы предпочла, чтоб они провели уик-энд в Сторибруке. - В самом деле? - Я могу презирать твоих родителей, но я надеюсь, они смогут проследить за Генри, и… и я думаю, что ему бы хотелось увидеть их, - на мгновение она поджимает губы, и Эмма может с уверенностью поставить на то, что Реджина борется с негативными чувствами по этому поводу. Становится ясно, что общение Генри со Снежкой и Дэвидом желанно для нее не более, чем его общение с Нилом. И еще она борется с собой, потому как отчаянно старается быть лучшим человеком и лучшей матерью для Генри, потому как она явно сдерживает себя от высказывания тех мыслей, что могли бы быть неприятными Эмме. - Хорошо… Думаю, это звучит действительно хорошо в свете всего, что случилось. - Всего, что случилось, дорогая? - Ох, это был очень долгий день, - она пожимает плечами и улыбается. – Если вы помните, Ваше Величество, прошлой ночью мне так и не удалось нормально выспаться. - Мне очень жаль, - быстро говорит бывшая королева. Этого становится достаточно для того, чтоб Эмме захотелось как следует пнуть себя, потому как, на самом деле, она просто дразнила Реджину. Но ей бы следовало лучше знать, что прямо сейчас Реджина все еще слишком уязвима. Все плохое, что происходит вокруг, больно бьет по ней и падает на плечи горной грядой. - Все в порядке,- отвечает шериф, она надеется, что ее улыбка достаточно широкая и веселая, чтоб прогнать тьму, кружащую в сознании Реджины. – Даже если бы я не проснулась из-за твоего кошмара, я все равно просидела бы ночь в гостиной, смотря по ящику Люси и Дези. Так что я бы, так или иначе, проснулась с болью в шее. И точно так же, как теперь, я бы падала от усталости. - Тогда почему бы тебе не отдохнуть? Мы можем поговорить обо всем остальном позже, вечером, - когда Реджина предлагает это, на ее лице проскальзывает странная смесь эмоций. Она не произносит вслух то, что и без того понимает каждая из них: что разговор, висящий над ними подобно гильотине, очевидно, потребует массу моральной и физической энергии. - Отличный план, - отвечает Эмма, зевая. – Как насчет тебя? - Думаю, я просто почитаю какое-то время. Мне нужно принять что-нибудь от головной боли. - Хочешь, я принесу тебе аспирин? - Не стоит. Я возьму сама, - уверяет женщина. Она понимает руку, а затем, поколебавшись мгновение, дотрагивается до щеки Эммы. - Что? – шериф спрашивает, хмуря брови. - Мне бы хотелось знать, что с тобой все хорошо. Я не знаю, почему так происходит, но… - она сглатывает, не в силах подобрать слова. Ей кажется, что, если она выскажет то, что думает и чувствует, ее слова обязательно встретят негатив. - Знаешь, у меня точно такое же чувство, - говорит шериф и понимает собственную руку, накрывая ею ладонь Реджины. – И я точно так же понятия не имею, почему так происходит. - Я относилась к тебе столь ужасно, - упрямо говорит женщина. - Значит, я не одна такая. Реджина внезапно смеется коротким резким смешком. - Это должно заставить меня почувствовать себя лучше? – недоверчиво спрашивает она. - Нет, - Эмма отвечает, и ее зеленые глаза становятся как никогда глубоки. – Мне просто кажется, что ты должна перестать беспокоиться о том, какую роль ты сыграла в моей жизни. Ты уже извинялась за это. - Роль, которую я сыграла?.. - Я помню о том, что ты сделала, - продолжает Эмма. – Я знаю, что сейчас ничто не помешало бы тебе вновь причинить мне вред. Но я верю, что ты никогда не позволила бы ничему плохому случиться со мной по твоей вине. Никогда больше. - Я не причиню тебе вред, - соглашается бывшая королева. - Тогда это все, что нужно знать, Реджина. Мы можем разобраться с тем, что касается моего детства и детства вообще, потом. - Ты имеешь в виду, сегодня вечером. - Да, думаю, именно так, - она отводит ладонь Реджины от своего лица и подносит к губам. Это невероятно импульсивный и рискованный шаг, особенно если учесть тот факт, что Генри мог в любую секунду повернуть голову и посмотреть через окно, и тогда он увидит их. Увидит свою родную и приемную мать вместе. Но Эмма не может остановиться себя. Она оставляет на теплой коже легкий поцелуй. - Я прощаю тебя, - говорит шериф низким, приглушенным голосом. - Почему? - Потому что, - говорит она просто, с небрежным пожатием плеч. – Это мой выбор, - она отпускает руку Реджины, глядя в удивленное лицо бывшей королевы. – Почему бы тебе не пойти и не сообщить Генри «хорошие новости», а? – предлагает Эмма, едва удерживаясь от зевка. - Конечно, - Реджина шумно вздыхает. Она смотрит на то, как Эмма уходит, слышит звук закрывающейся двери, не в силах сойти с места, потому как какая-то часть ее сознания отказывается верить в то, что происходит. Она отказывается понимать, как рядом с ней может существовать кто-то столь невероятно противоречивый, сложный и непонятный, как Эмма Свон. Но она существует. Она просто… есть. Через некоторое время Реджина отворачивается и подходит к шкафчику, висящему над посудомоечной машиной. Она достает упаковку аспирина, кладет сразу три таблетки на ладонь, а затем бросает в рот. Женщина чувствует мигрень – на этот раз она вызвана страхом и смятением, и даже трепетом надежды и некоторыми другими пугающими эмоциями, что вихрями закручиваются у нее в голове. Потому что прощение – на самом деле реальное, осмысленное прощение – это одна из тех вещей, которые Реджине столь долго хотелось получить и которую она столь редко получала. Это звучит слишком хорошо, чтоб быть правдой. Она вовсе не заслуживает такого. Но она не может не чувствовать след от поцелуя Эммы на своей руке. И, заслуживает она этого или нет, Эмма действительно имела в виду то, что сказала. Осознание этого пугает. Но именно так всегда поступает шериф. Реджина делает глоток воды, проглатывая таблетки, а затем выходит на веранду с широкой улыбкой на лице. - Ну что? – спрашивает Генри, глядя на нее с надеждой. Надежда в его глазах настолько сильна, что, хоть она и не в восторге от идеи позволить Нилу пробыть вместе с мальчиков весь уик-энд, Реджина чувствует правильность подобного решения. Генри так счастлив. - Если я скажу тебе, что мы решили, ты почитаешь мне, как раньше? – спрашивает она. Это странный вопрос, на самом деле, но женщина надеется, что он поймет ее. Когда-то давно, еще до Книги сказок и всего остального, он читал вместе с ней свои комиксы. Разумеется, Реджина никогда не вслушивалась в текст и не пыталась вникнуть в историю, но его голоса и эмоций было достаточно. Она готова отпустить его от себя, и это правильный выбор. Но она также хочет, чтоб он вернулся. И теперь бывшая королева улыбается и надеется, что мальчик видит, насколько сильно она нуждается в нем. - Да, - говорит Генри. – Хорошо. Это «Человек-паук». - Мне нравится «Человек-паук», - он кивает, хотя мальчик с тем же успехом мог бы сказать «Даффи Дак». - И ты должна читать по ролям вместе со мной, - вдруг командует мальчик. Реджина пытается справиться с удивлением и думает, что ей неплохо это удалось. - Хорошо. - Круто. Ты хочешь быть Питером или Доктором Озборном? - Тем, кем бы ты хотел, чтоб я была, дорогой. - Тогда Питером. Ее брови удивленно поднимаются, потому что она предполагала, сын предложит ей роль злодея, но затем она замечает, что Генри смотрит на нее с улыбкой, и это напоминает женщине о том, что он был и сыном Эммы тоже. Мальчик прекрасно знает, о чем она думает. Как будто он задается вопросом, когда она же перестанет ожидать от него худшего. Реджина кивает, после чего удобнее садится в кресле – том самом, которое позднее, должно быть, займет Эмма. - Ты хочешь узнать о нашем решении прямо сейчас или позже? – спрашивает женщина. Какое-то мгновение Генри думает, а потом качает головой: - Позже. Это еще один удивительный для ребенка ответ, который, впрочем, снова ярко показывает его родство с биологической матерью: эти двое отличаются непредсказуемостью и неожиданностью своих действий и слов. На этот раз Реджина даже не пытается скрыть облегчение от его слов. Она слабо улыбается ему и говорит: - Ладно, тогда начнем, Доктор? Мальчик усмехается ей и переворачивает страницу комиксов. Он показывает ей яркие картинки, а затем издает громкий звук: - БАМ! --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Эмма едва успевает выйти из спальни, когда Генри пулей подлетает к ней и с силой стискивает руки вокруг ее живота. - Спасибо, - бормочет он. - За что? – спрашивает девушка, ее рука тянется, чтоб коснуться волос ребенка. - За разрешение провести время с отцом. - Ах, это, - Эмма пытается сгладить в своем сознании тот факт, что она относится к данному вопросу практически с тем же негативом и волнением, что и Реджина. Ее улыбка при этом слишком безжизненная, чтоб быть реальной, и мальчик прекрасно замечает это. - Я понимаю, - произносит Генри. – Мама сказала мне, что вы хотите, чтоб он отвез меня на несколько дней обратно в Сторибрук, так что я буду рад увидеть всех. - Охотно верю, - отвечает она. – И вот еще, ты можешь провести для меня небольшую разведку. - Разведку? - Ну, в конце концов, мы ведь захотим вернуться в Сторибрук. - А, понял. Ты хочешь, чтоб я узнал, будет ли все хорошо с мамой по возвращении. - Да. Сторибрук ведь и ее дом тоже, как и наш. - Значит, это операция… - он морщит лоб. - Я думаю, у этой операции не будет названия, малыш, - она говорит серьезно. – На самом деле, мне кажется, это не одна из наших операций, окей? Ты можешь просто… присмотреться к ситуации, если сможешь. Я хочу, чтоб ты здорово провел время, не беспокоясь о разных… вещах. - Да, ладно. В общем, мама сказала мне, что ты дала свое согласие на это, но она не сказала, когда. - Кажется, мы так и не решили, когда точно. Может, в следующие выходные? - Клево. Генри повернул голову, чтоб заглянуть в гостиную. Эмма может представить, как там на диване крепко спит Реджина, укрытая колючим коричневым одеялом, в котором вновь запуталась ногами. - С ней все в порядке? Мне показалось, она какая-то… расстроенная из-за всего этого? - Она рада всему, что может сделать тебя счастливым. Мы обе рады. На лице мальчика вновь возникает озабоченное выражение, потому как ответ Эммы звучит слишком неоднозначно. - Может, я причиняю ей боль тем, что хочу увидеть своего папу? Точно так же, как ей было больно, когда я хотел быть с тобой? Я не… Я не хочу, чтоб так было. Все моральные усилия Эммы в этот момент уходят на то, чтоб не уронить челюсть, потому как она уверена, что одиннадцатилетние дети не должны спрашивать о подобных вещах. Даже если это в самом деле являлось вопросом… Если учесть, сколько раз он игнорировал Реджину раньше, принося ей тем самым страдания, особенно с тех пор, как Эмма приехала в город, то теперь, скорее всего, бывшей королеве действительно снова было больно. Даже если учесть это, было слишком странно и тревожно слышать подобный вопрос от одиннадцатилетнего мальчика. Это также беспокоит ее совесть, поскольку Эмма задается вопросом, насколько сильно Генри был готов отрицать любовь своей приемной матери к себе, считая ее несущественной и нереальной. Было время, когда мальчик не желал воспринимать привязанность Реджины. Он ведь просто ребенок, а дети могут быть эгоистичными и жестокими, однако приятно осознавать, что в глубине души у ее сына всегда было доброе сердце. Тем не менее, она возвращает ему вопрос: - Почему ты так думаешь? Твоя мама сказала что-то, из-за чего ты теперь думаешь, что ей больно? - Нет, но… она попросила меня почитать ей, - сумрачно отвечает мальчик, его взгляд задумчив и обращен в себя. – Она никогда не просила меня об этом последние несколько лет. - Ты не читал ей несколько лет? - Нет, не читал, - он вновь хмурится, размышляя об этом. – Я так долго злился на нее, что не хотел делиться с ней ничем, не хотел проводить время вместе, - сглатывая подступающие слезы, мальчик вновь тихо спрашивает. – Я снова сделал ей больно, да? - Генри… - Погоди, я и тебе сделал больно тоже? – в его вопросе на этот раз звучит паника и такой испуг, что сердце Эммы готово выпрыгнуть из груди. – Потому что я не хочу ехать на встречу с Нилом, если это причинит вам страдания… - Нет, - перебивает Эмма, она тянется к сыну, желая быть ближе к нему. Ее руки обнимают мальчика, а затем она быстро говорит. – Нет. Посмотри на меня, Генри. Мы с твоей мамой в полном порядке и нам не больно. Мы обе все понимаем. - Тогда почему она хотела, чтоб я почитал ей? Почему она выглядела такой грустной? Она тщательно обдумывает свой ответ прежде, чем сказать: - Я не знаю… Черт. Я не так много понимаю в отношениях родителей и детей, Генри. Ты знаешь, что я не росла в семье. Но я уверена, что, когда любишь кого-то, ты ценишь все, что с ним связано, любые воспоминания. Эти воспоминания очень важны. Мне кажется, воспоминания о том, как ты читал ей, очень ценны для твоей мамы, особенно потому, что теперь ты вырос и… Она замолкает, потому как ее вдруг пронзает мысль о том, что у нее самой нет тех же воспоминаний о Генри, какие есть у Реджины. Генри растет, и она поражается тому, сколько всего в его жизни она успела пропустить. Скольких вех памяти не хватает у нее. - Эмма? – он отстраняется из ее объятий, желая видеть ее лицо и глядит вопросительно. - Я в порядке. Просто… мы просто хотим того, что будет лучше для тебя. Мы хотим, чтоб ты был счастлив. - И ты хочешь того, что будет лучше для моей мамы? – в словах Генри звучит не только вопрос, его голова слегка наклонена, пока он пронзает ее взглядом, и его интонации наполовину утвердительные. – Ты хочешь, чтоб моя мама тоже была счастлива, верно? Как если бы он догадывался о том, что между ними что-то происходит. - Верно, - признается Эмма, засовывая руки в карманы джинсов. - Потому что мы семья? - Да, малыш, потому что мы семья. Это звучит слишком прекрасно и не является достаточно точным ответом, но, кажется, эти слова вполне удовлетворяют Генри до поры до времени, и Эмма рада, что прямо сейчас у нее нет необходимости объяснять те колоссальные, прямо таки сейсмические сдвиги, что произошли между ней и Реджиной. Тем более, что она сама не до конца понимает, что они означают. Они приехали сюда, чтоб помочь Реджине победить призраков и демонов ее прошлого, и хотя первые несколько недель были особенно сложными из-за ее упорного нежелания идти навстречу, последние дни принесли им пару достаточно сильных эмоциональных моментов. Это причиняло боль, потому как стены, возведенные Реджиной вокруг себя, начали рушиться, отчего женщина стала чертовски открытой, почти обнаженной. Как бы там ни было, этот метод сработал. Кажется, раны в душе Реджины, наконец, начали затягиваться. Кроме того, происходило что-то еще. Возможно, думает Эмма, настала уже пора для того, чтоб изменить что-то в собственной жизни, излечившись окончательно от полученных боевых ранений и шрамов. Может быть, она даже начинает открываться для… Нет, лучше не думать об этом. Не сейчас, во всяком случае. Не в тот самый момент, когда она стоит перед своим сыном, который смотрит на нее столь пристально. Как будто он видит ее насквозь. - Давай дадим твоей маме поспать немного дольше и сами приготовим ужин, что скажешь? – говорит Эмма, подмигивая ему с широкой улыбкой. С одной стороны, она делает это для того, чтоб сменить тему, с другой же, потому что ребенок его возраста не должен погрязнуть во всех этих сложных и тяжелых эмоциях и размышлениях. - Тако? – предлагает Генри. - Да, думаю, у нас есть нужные ингредиенты. - Клво, - повторяет мальчик, а потом вновь обнимает ее, еще более крепко и эмоционально. - Окей, что это сейчас было? - Это за то, что ты не отказалась от нее. Я знал, что ты бы не сделала этого. Эмма думает о том, стоит ли сказать ему, насколько более сложно все было на самом деле, ведь весь тот прогресс, которого они с Реджиной достигли за последние шесть, почти семь недель был бы невозможен без усилий бывшей королевы, которая ступила, в конце концов, на путь исцеления своих многочисленных ран. Шериф знает, что даже всё терпение и понимание в мире были бы ничем без внутренних сил, которые Реджина сумела отыскать внутри себя для того, чтоб, наконец, выйти на свет из тени своего ужасного прошлого. Несмотря ни на что Реджина нашла в себе эти силы, и это, в действительность, все, что имеет значение. Эмма знает, что ей, наверное, следовало бы поправить Генри, но она не может найти слов для того, чтоб правильно сделать это, потому что он так крепко обнимает ее и так ею гордится, гордится Реджиной и их общим совместным прогрессом… Именно такой вид связи – такая любовь – это все, что Эмма хотела когда-либо в жизни. Ради того, чтоб ощутить подобное, она готова была сделать все, что угодно. Она сделает все. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Она звонит Нилу после того, как они вместе укладывают Генри спать. Даже если Генри и замечает, насколько эмоциональнее его матери стали взаимодействовать друг с другом, он ничего не говорит по этому поводу. Мальчик просто бормочет, что любит их и укрывается одеялом. И вот теперь, на кухне, зеленые глаза Эммы нашли фигуру Реджины: женщина стоит на веранде, обратив взор к океану, ее темные волосы треплет ночной ветерок, то отбрасывая пряди на плечи, то проводя ими по лбу. - Привет, - говорит Эмма, как только Нил снимает трубку. - Честно говоря, не ожидал услышать твой голос, - его собственный голос звучит таким образом, будто он только что проглотил мешок гвоздей, и теперь те царапают ему глотку. - Она же сказала тебе, что я перезвоню и отвечу на твой вопрос, - напоминает ему Эмма. - Да, но… Она Злая королева, - возражает Нил с тихим смешком в конце. - Бывшая, Нил. Она была ею. Теперь она мать Генри. Наступает столь тяжелая пауза, что Эмма буквально видит, как он хмурится. - Значит, все, приговор? - Это значит, что она… мы договорились о том, что ты сможешь взять его на выходные. На следующие выходные, если точнее, но… - Серьезно? Эм, что это…? - Но есть определенные условия. Волнения в его речи заметно поубавилось, когда он бурчит в раздражении: - Ну, разумеется, есть. - Нил. - Нет, я все понимаю. Я ведь никчемный алкаш и… я понимаю. Говори, Эмс. - Вы должны провести свой уик-энд в Сторибруке, а не в Нью-Йорке. - Почему? Неужели ты думаешь, что я бы сбежал с ним? - Ты сбежал от меня. - И я говорил тебе, что сожалею. Я не знаю, что еще сказать… - Тебе не нужно ничего говорить, Нил, ты просто должен доказать мне, что на этот раз будешь рядом, а не станешь заботиться только о себе, и это значит, что ты должен согласиться на наши с Реджиной условия. Вновь наступает пауза, а затем он произносит: - Хорошо. Отлично, значит, Сторибрук. Еще что-то? - Только одно. Ты должен заехать к моей матери. Папа говорит, что все уже в порядке, но он нянчится с ней. Я бы хотела, чтоб ты поговорил с ней – действительно поговорил… Я хотела бы вернуться домой в ближайшее время, и мне надо знать, безопасно ли это для нас всех. - Для всех или для Реджины? - Для каждого, включая Реджину, - комментарий Эммы звучит прохладно. - Окей, я сделаю это. Но я не знаю всех этих людей хорошо, Эм. Я вообще их не знаю, если уж на то пошло. - Тебе и не нужно. Они захотят увидеться с Генри и провести с ним как можно больше времени, а ты будешь рядом. Используй те навыки, которым когда-то учил меня, и просто слушай. - Сделаю. Это все? - Все. И проследи, чтоб Генри звонил каждый вечер, - произнося это, Эмма слегка улыбается про себя, потому как понимает, насколько нормально это звучит – нормально для каждой обычной матери. – Это нужно Реджине и мне. - Нет проблем. Так ты говоришь, в эти выходные? - Точно. Ты заедешь за ним в пятницу и привезешь назад вечером в воскресенье. - Звучит так, будто мы разведенные родители, и я под надзором. - Мы и есть кто-то вроде разведенных родителей, Нил, - сухо напоминает она. - Видимо, да, - тянет мужчина, однако он достаточно умен для того, чтоб не развивать мысль дальше и не сравнивать их собственные отношения с теми, что были у Эммы и Реджины. Очевидно, что во всей этой ситуации именно Реджина выступала в роли альфы всех трех родителей мальчика. – Спасибо, - добавляет Нил спустя мгновение. – Это на самом деле значит… очень много значит для меня, знаешь? - Я делаю это не для того, чтоб ты был мне благодарен, надеюсь, это понятно? Этого бы не произошло, если бы Реджина не хотела. Она тоже его мать, Нил, и нет ни одного события в жизни Генри, которое бы не касалось ее и не являлось частью и ее жизни тоже. Ты понимаешь то, о чем я говорю? - Думаю, да. Это странно. - Знаю. Но, возможно, так будет лучше и легче для всех нас, в конце концов. Очередная долгая пауза повисает на линии, и Эмма детально представляет себе, насколько быстро крутятся шестеренки в голове Нила. - Эм, мне кажется, что-то происходит между вами двумя… - Это тебя не касается, - она старается говорить это насколько спокойно, насколько может, не желая на сей раз грубить ему, однако тон ее голоса все равно выдает нежелание делиться с Нилом чем бы то ни было, касающимся ее и Реджины или того, что происходит между ними. По крайней мере, не сейчас. Не теперь, когда она все еще размышляет о том, что же это такое. - Понял, - ворчит он. – Так значит, в пятницу, в полдень? - Окей. - Еще раз спасибо. - Да, до встречи. Она нажимает на «сброс» и кладет трубку на столешницу. Ее взгляд перемещается к окну: Реджина все еще стоит у перил веранды, вдыхая ночной воздух. Самое время для того, чтоб начать их ежевечернее шоу «расскажи свою историю попутчику». Может, все пройдет не так уж плохо. Может, они просто слишком много думают обо всем этом, и теперь им кажется, что все должно быть ужасно, в то время как на самом деле все пройдет легко и спокойно. Ну да, разумеется. В их жизни никогда и ничего не было простым. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- - Привет, - говорит Эмма, выходя наружу с двумя стеклянными стаканами и бутылкой выпивки. - Еще один виски-разговор, дорогая? – спрашивает Реджина, поворачивая голову в сторону шерифа. Ее брови приподнимаются, когда она видит, как Эмма плюхается в одно из кресел со вздохом облегчения , привычно вытягивая ноги и раскидывая руки. Неожиданно для себя Реджина понимает, что с каждым днем ей все больше нравится непосредственность, сквозящая в каждом движении Эммы в последнее время. Все меняется так быстро, что буквально за несколько дней бывшая королева и сама становится словно другим человеком, она больше не знает, кто она и чего хочет. Последние несколько дней привели к тому, что она не имеет теперь ни малейшего представления, кем она стала или как должна относиться к окружающей обстановке, как ей полагается вести себя. - Мне кажется, это самое лучшее название для такого рода беседы, - Эмма смеется и ставит бутылку виски на доски веранды, а затем наполняет и передает Реджине стакан. На мгновение Реджина грядит в янтарную жидкость, словно стремясь оценить ее на просвет, после чего делает большой глоток. Она говорит: - Я знаю, что сегодня очередь говорить о… моих проблемах с матерью, но… но вначале я хотела бы просить об одолжении. Эмма почти отвечает «Конечно, что-угодно», однако более осторожная и настороженная ее часть, та, что гораздо старше и глубже укоренилось в ее теле и душе, чем часть, желающая верить без колебаний, подает голос и останавливает ее от того, чтоб сказать подобное. - О каком? – говорит она вместо этого. - Мне нужно что-нибудь, чтоб начать. - Например? Реджина сглатывает, и этот жест неуверенности выглядит непривычно. - Расскажи мне о… расскажи мне о своем детстве, - она подходит к креслу, в котором сидит Эмма, и присаживается на один из подлокотников. Ее рука тянется к кисти девушки и дотрагивается до небольшого шрама, который она заметила ранее днем. Сейчас он очень тонкий и едва различимый, но его рваный след напоминает Реджине собственные раны – те, что были исцелены когда-то при помощи магии. – Как это вышло? - О, - Эмма поднимает руку, поднося ее ближе к глазам, и рассматривает линии. И продолжает молча смотреть. Она ничего не отвечает почти две минуты. Настолько долго, что Реджина начинает неудобно ерзать, чувствуя неловкость. Не оттого, что ей неуютно сидеть на подлокотнике кресла (хотя и слишком приятной такую позу не назовешь), а потому как любое вольное движение тела когда-то вызывало моментальное нарекание со стороны ее матери. Леди всегда сидят ровно и прямо, Реджина. Леди всегда остаются спокойны и не делают лишних движения. Лишь дети постоянно дергаются, поскольку не в состоянии контролировать свое тело. Что с вами, моя дорогая девочка? Неужели моя замечательная дочь не более, чем беспокойный маленький ребенок? Она принимает эти мысли. Так или иначе, они пребудут с ней до тех пор, пока эта ночь не закончится. Она задала Эмме вопрос, желая обрести храбрость, и теперь в ее голове всплывает целый сонм мыслей. Вся правда о ее прошлом, все самое ужасное, чтоб было там, поднимается из бездны ночи, обретая лица тех, кто должен был любить ее больше, чем кто-либо еще в этом мире. Речь идет о ее матери и отце, о восемнадцати годах исковерканной любви. Все это будет озвучено очень скоро. Но сейчас она все еще ждет ответ Эммы. Она пока не готова быть сильной и смелой. Она не достаточно храбрая для того, чтоб заговорить об этих вещах, потому она надеется, что шериф будет вести в их разговоре, бросит тот самый пробный шар и заставит разговор покатиться дальше. Это несправедливо, это слишком эгоистично и ужасно, и ее грудную клетку стискивает острое сожаление, потому как ей невыносимо больно видеть в глазах Эммы ту же борьбу с призраками прошлого, что и у себя самой… Они обе станут говорить, чтоб понять: они не одни и могут разделить свою боль, ведь ни один ребенок никогда не должен справляться с этим в одиночку. Они разделят темное и страшное прошлое на двоих, даже если оно родом из двух разных миров. - Тебе не обязательно отвечать, - говорит Реджина, наконец, потому что ее сердце начинает громко стучать, когда Эмма пытается подобрать слова. Губы девушки шевелятся, она пытается сформулировать, облечь в слова и вытолкнуть из себя ответ на заданный ей вопрос. Ее взгляд обращен в колышущуюся жидкость в стакане, который она с силой сжимает пальцами. Лицо Эммы Свон выражает абсолютный ужас. - Эмма, - снова пытается позвать женщина. – Ты не должна делать это… не должна ничего говорить. Мне жаль, что я вообще спросила. Это не... это не твоя вина… - Это… - голос шерифа хриплый и неустойчивый, в нем чувствуется застарелая боль. После долгого и страшного перерыва ее слова звучат еще более глухо и надтреснуто, когда она решается заговорить опять. – Ты хотела, чтоб я помогла тебе быть храброй, но, наверное, мне самой тоже нужно что-то, что заставило бы меня быть такой. От этого выражения Реджина смеется, но это не смех жестокости. Скорее, она попросту не может представить себе реальность, в которой Эмма не является храброй. Эта женщина – самый смелый и отважный человек из всех, кого ей доводилось встречать. Иной раз, мужество Эммы глупо и безрассудно (например, как в том случае, когда она пытается спасти душу Злой Королевы), однако оно зиждется на желании сделать все правильно. На желании помочь, а не навредить. Удивленная взрывом смеха, Эмма поворачивает голову, чтоб посмотреть на нее. Она выглядит почти оскорбленной в этот момент, но прежде, чем успевает хотя бы открыть рот, чтоб озвучить свои мысли, Реджина удивляет ее второй раз за день: протянув руку к ее лицу, она нежно дотрагивается ладонью до щеки Эммы и ласково проводит по ней. Пальцы мягко поглаживают гладкую кожу, а затем женщина говорит: - Твоей смелости, моя дорогая, с лихвой хватит на нас обеих. Эмма вздыхает, чувствуя, как улыбка сама собой появляется на губах: - Ну, хорошо, хорошо. Реджина улыбается ей в ответ, а затем убирает руку и вновь кладет на колени. Она не комментирует то, что Эмма делает еще один большой глоток из своего стакана. Она просто ждет и старается не обращать внимания на тугой неприятный узел вины, скрутившийся в животе. В конце концов, Эмма продолжает: - Думаю, мне было восемь, может быть, девять лет, когда меня взяла к себе одна с виду неплохая семья. Они уже усыновили до этого троих детей, которых они не собирались отдавать, как обычно отдавали меня. Мне казалось, я смогу, наконец, стать частью постоянной семьи, где меня буду любить и все такое. Она опять смотрит вниз, на шрам на своих костяшках. - Они не были худшими приемными родителями из тех, что у меня когда-либо были, но я быстро поняла, что с ними что-то не так. У меня были проблемы, как у всех сирот, но они никак не реагировали на них или мои вопросы, связанные с этим, им было все равно. Им было плевать. Я просто должна была быть маленьким белокурым ангелочком с широкой улыбкой, но уже в восемь или девять лет я была хмурым ребенком, мне нужна была помощь. - Что они с тобой сделали? – Реджина спрашивает это очень тихо, потому как ей начинает казаться, будто Эмма сейчас пытается как-то оправдать или обосновать то, почему эти люди причиняли ей боль. Это было странно и совершенно не свойственно Эмме, которая ни в коем случае не стала бы выгораживать людей, которые причинили вред невинному ребенку, зависящему от них. Однако потом Реджина начала подозревать, что Эмма вообще редко рассматривала себя как ребенка. Она не считала себя невинной. - Они преподали мне урок, - монотонно говорит Эмма. – Когда я в очередной раз приставала со своими проблемами, меня запихнули в шкаф и сказали сидеть тихо до тех пор, пока я не усвою этот урок. Знаешь, хочу заметить, когда ты сидишь в маленьком тесном пространстве, перестаешь верить в то, что кто-то придет, вытащит тебя оттуда и скажет, что ты молодец, - она горько смеется. – В таких обстоятельствах в голову приходит лишь мысль о том, что ты, наверное, так и умрешь там за какие-то свои грехи. - Эмма… - Храбрость, - Эмма напоминает ей. – Позволь мне быть храброй. Реджина кивает. Ей странно слышать все это. В детстве она редко сталкивалась с кем-то, кому было бы столь же больно, как и ей, и она, конечно, не думала о том, что взрослые где-то еще столь сильно злоупотребляли своей властью над детьми. Став королевой, она не обращала внимание на крестьян и их семьи, а потому ей было невдомек, сколь ужасные вещи порой могли происходить там с детьми… Она приказывает себе остановиться и закрывает глаза. И слушается дальше. - Шрамы… эти шрамы, в общем, я получила их за то, что испортила вечеринку. Все дело в торте. И в том, что я хотела есть, хотя это не худшая часть рассказа. Я не хотела есть очень сильно, меня не морили голодом. Просто я увидела торт, и мне очень захотелось попробовать его, ведь он был шоколадным, а я была ребенком, - она качает головой, поджимая губы. – Эти шрамы от линейки. Острый край линейки порвал кожу. Моя приемная мать сделала это. Наверное, она собиралась остановиться, когда на моих руках появилась кровь, но… Я все время плакала. - Я так понимаю, это не было разрешено. - Нет, мы должны были принимать наши наказания молча. Это было самым первым правилом, о котором меня проинформировали мои приемные братья и сестры, как только я стала жить в доме. Наказания должны были пойти мне впрок, чтоб я научилась быть ценной частью семьи. Плач и крик считались оскорблением моих суровых родителей, а потому они были запрещены. - Это варварство. - Твоя мать что ли никогда не делала ничего подобного? – спросив, Эмма склоняет голову так, словно уже знает ответ на этот вопрос. Тише, моя дорогая. Я причиняю тебе боль, потому что я хочу, чтоб ты была сильной. Потому что я так сильно тебя люблю и хочу, чтоб ты добилась столь многого… Ты лучшее, что у меня есть. Ш-ш… - Делала, - тон Реджины звучит сухо. – Но это все еще остается варварством. - Ага. Наверное, был все-таки и плюс в том, что я не сумела подстроиться под эти крутые семейные правила. Моя истерика была достаточным поводом для того, чтоб они вернули меня назад. Им не хотелось, чтоб из-за меня у них были проблемы с социальным работником. Мне сказали, что я просто не подхожу для семьи. - Ты ничего не рассказала о них? - Нет, конечно. Дети, которые говорят о таких вещах, получают потом не самую лучшую репутацию. И кроме того, мои слова никто не поддержал бы. Дети, которые уже жили в том доме, были приняты на постоянной основе. И, черт возьми, я уверена, что они точно не собирались рисковать своими приемными родителями. - Такое могло случиться? Я имею в виду, их могли бы забрать? - Да. Если бы полиция арестовала моих приемных родителей из-за злоупотребления правами, и они были бы осуждены по статье, все эти дети делили бы комнату в приюте вместе со мной. Я была зла, и мне было больно, но я не могла с ними так поступить. - Ты могла бы спасти их от чего-то похуже, чем это. - В самом деле? Наказания для них мало значили, если взамен они могли спать на мягкой кровати, есть горячие блюда и жить в семье, это был их выбор. Им казалось, что это удачный компромисс, и я хорошо знала это, потому не пыталась отнять это у них, - мгновение она думает, а затем добавляет: - Мне кажется, моя проблема состоит в том, что я никогда не могу выучить урок и просто заткнуться вовремя. Я никогда не делаю то, что нужно, ради желаемого. Я всегда борюсь с этим. Никому не нужны такие разрушители, как я. Ни маленькие, ни какие-либо еще. - Я полагаю, твоя мать не согласилась бы с тобой. - Но я бы не стала законченным бойцом, если бы выросла у нее под крылышком. - Что правда, то правда, - соглашается Реджина с усмешкой. – Скорее, ты бы стала избалованной принцессой с тошнотворным пристрастием к розовому цвету и пугающим даром разговаривать с каждым пушным зверем в лесу. - Это действительно звучит очень тревожно. - Точно, - Реджина делает еще один глоток виски и вновь становится серьезной. – Было ли что-то хорошее… или все твое детство было плохим? - Нет, не все так ужасно, на самом деле. Я не сказала тебе о друзьях, которые у меня были, о наших проделках и приколах. Их было очень много, этих ребят. Некоторые были хорошими, некоторые не особо, но мы все равно дружили. Проблема в том, что все они, так или иначе, свалили из моей жизни, так что, в конце концов, я перестала верить, что завтра в ней останется хоть кто-нибудь. С другой стороны, я научилась различать людей и понимать, кто из них не имеет в жизни большого значения. Если бы сейчас я встретила кого-то подобного, я бы не стала тратить время на его шутки и прочую ерунду. Вроде того, как когда-то я попала с Нилом. Комментарий так и крутился на языке у Реджины, но она сдержалась от того, чтоб произнести слова, которые могли ранить Эмму. Потому что прямо сейчас они могли лишь причинить Эмме очередную боль. - Мне жаль, - говорит Реджина спустя некоторое время. – Я не могу сказать, что, если бы я знала, через что тебе придется пройти, я бы сделала все по-другому, в тот момент мне было просто все равно, кто пострадал бы от моих действий, но теперь… мне очень жаль. - Я знаю. И как я уже говорила, я тебя прощаю. - Потому что ты просто так решила? – пытается надавить Реджина, будто не в силах поверить. - Да, именно так. И потому, что теперь все в порядке. Все эти вещи, которые случились со мной, раны, шрамы и даже кошмары, все это – прошлое, - убеждает ее Эмма. – Они по-прежнему со мной. Они всегда будут со мной, но я в порядке. - Объясни мне, как ты это делаешь? - Что именно? - Не позволяешь своему гневу поработить тебя. Как ты удерживаешь себя от желания набрасываться на всех вокруг, оскорбляя их? За то, что они не защитили тебя? Эмма пожимает плечами. - Я поняла кое-что, что могло бы защитить меня… я просто решила, что нужно добраться до места, где люди позволят мне остаться с ними… Со временем я перестала злиться из-за всего этого, я уже говорила об этом. После того, как Нил поимел меня, знаешь, я далеко не сразу пришла к тому, чтоб стать такой… спокойной. Но я старалась. Я старалась быть… пустой. Пыталась ничего не чувствовать. И на какое-то время это сработало. - До того, как ты встретила Генри. - И до моей мамы. И до тебя. Все вы вновь заставили меня чувствовать. Правда, сейчас мои эмоции сильно отличаются от первоначальных. - Ты хотела меня убить, - делает предположение Реджина. - Ну, я бы, конечно, тебя не убила, но что-то такое определенно мелькало в моей голове. - В таком случае, твоя машина раньше тебя съехала в кювет. Эмма смеется. - Наверное, - она наполняет вначале свой стакан, а затем стакан Реджины, отметив мысленно, что за время разговора вся жидкость в них исчезла до капли. – Окей, твоя очередь. - Моя очередь, - эхом отзывается Реджина. – Верно, - несколько мгновений она думает прежде, чем начать с, как ей кажется, самого главного. – Моя мать была бессердечной. В буквальном смысле. - Она вытащила из себя сердце, да? - Я не знаю всей предыстории, но да. Думаю, это имеет какое-то отношение к Румпельштильцхену, однако я так до конца и не выяснила, как они связаны друг с другом. Кроме очевидного, я имею в виду. - Очевидного? - Моя мать была дочерью мельника. Уверена, ты знаешь эту историю. - Ты серьезно? - К сожалению. Я знаю то, что она рассказала мне за несколько дней до… до того, что произошло. Хотя я подозреваю, что ее версия была сильно урезанным вариантом реальной истории, в ней не хватало деталей, как будто она рассказывала одну из сказок этого мира. Впрочем, я и без ее рассказа всегда знала, что Румпель чертов сукин сын, что он больше, чем просто странное прозвище и неуравновешенные матеры. - Действительно. По-моему, характеристика «сукин сын» отлично подходит. - Я тоже так думаю, дорогая, - Реджина коротко смеется. Она резко обрывает свой смех, а затем глядит на Эмму в упор. – Моя мать лишила себя сердца, чтоб защититься от чувств, которые могли помешать ее планам. - От чувств вроде любви? – спрашивает Эмма, не в силах удержаться от этого вопроса. - Именно. Это сделало ее холодной и жестокой, просто одержимой. - Кого же она так сильно любила? - Того, кто был готов принять ее сердце, - отвечает Реджина, вдруг быстро моргая. – Того, кто точно так же выбрал власть вместо любви. - Но ты не знала об этом, когда была ребенком, правильно? - О том, что у нее не было сердца? Нет, и я не думаю, что поняла бы, даже если бы знала. Я действительно не понимала, что имеется в виду под термином «нет сердца», пока сама не начала обучаться магии. Я знала, что мать собирает сердца, однако я даже не представляла, что на самом деле это означает. Я понятия не имела, сколько жизней она разрушила. - Расскажи мне о кошмаре, который ты вчера видела. Реджина вновь с трудом сглатывает, чувствуя, как жжет в горле. Сейчас это ощущение уже гораздо слабее, чем было после первого стакана, но все еще есть. Так что, вероятно, она уже немного опьянела, хотя это не имеет особого значения; она еще никогда не чувствовала себя более трезвой, чем сейчас. - Моя мать едва не убила меня, когда мне было четырнадцать, - отвечает женщина равнодушно. – Я тайком встретилась с мальчиком, мы просто разговаривали по-дружески. Когда она увидела нас вместе, то заколдовала меня, она раздавила мои… Это просто смешно. Смешно, насколько трудно даются ей слова. Картинка перед глазами настолько ясная, что почти реальна. Втягивая воздух в себя, она может почувствовать сильнейшую боль в ребрах, которые буквально трещат. Она может почувствовать металлический привкус крови во рту и прогорклую струю воздуха, с трудом поступающую в ее стиснутые спазмом легкие. Она почти чувствует запах смерти, витающий неподалеку. И все же она пытается справиться с собой. Реджина отчаянно моргает, пытаясь не дать скатиться горячим слезам, но ее тело предает ее в этот момент, и лицо искажается в выражении чистого отчаяния. Она чувствует, как рука Эммы касается ее, обнимая. - Я здесь, - говорит она. – Ее тут нет. Наконец, Реджина может дышать, она глубоко втягивает в себя воздух. - Она раздавила мои ребра. Я бы, наверное, умерла в ту ночь, если бы не… Кажется, она перенесла меня на кровать, чтоб спасти меня. Я не знаю, правда ли это, конечно, но… сны… - Та песня, она из этого воспоминания? - Да. Я не могу поверить, что я пела… пела эту песню ему, - ее лицо вновь искажается, на этот раз в отвращении. - Это просто песня. - Это было ее извинением за причиненную мне боль. - Но Генри спал под нее, как младенец, разве нет? Реджина кивает. - В таком случае, это теперь ваша с ним песня, - утвердительно произносит Эмма. Женщина делает глоток алкоголя и говорит тихо: - Она убила Дэниэля. Раздавила его сердце у меня на глазах. - Да. - Она манипулировала мною всю мою жизнь вплоть до того, чтоб связать меня с отцом Снежки. Она заставила меня выйти за него замуж. - Да. - Она забрала все, что у меня было, так что у меня не осталось ничего, кроме нее. - Да. -Но я не позволю себе упасть. - Да, - Эмма соглашается еще раз. Затем, слегка нахмурившись, говорит. – Гм… Хорошо. Но я не совсем поняла: моя мать сказала, что твоя мать исчезла прямо перед свадьбой. Почему тогда ты просто не… не вышла замуж за короля? - Я хотела уйти, на самом деле, но Румпель уговорил меня вернуться. Он сказал, что сможет научить меня магии, и я думала, что смогу использовать ее, чтоб вернуть Дэниэля к жизни. Я убедила себя в том, что мне лишь нужно немного времени для того, чтоб стать достаточно сильной и сделать это, а затем, когда я верну Дэниэля, мы смогли бы сбежать и быть счастливыми. Я поступила так потому, что… ну, тебе ведь никогда не приходилось убегать от короля, знаешь ли. - А если бы ты все же попробовала? Если бы ты сбежала перед свадьбой? - Он бы выследил меня и, вероятнее всего, казнил. - Господи Иисусе! - Наш мир не был оплотом добра и справедливости. Твоей матери смехотворно повезло в отношениях, но даже она, в конце концов, была вынуждена сбежать, чтоб быть счастливой с твоим отцом. Это также было одной из причин, по которой я не вышла замуж вновь, даже со всей моей магией я не могла заставить себя пойти на это снова. - Черт возьми, и это еще один балл в пользу того, чтоб никогда больше не возвращаться туда снова, - тянет Эмма. – Я имею в виду, в эту страну огров и зомби. - Моя мать умела делать зомби, - кивает Реджина. – Существ, которых она могла с легкостью контролировать, они не сопротивлялись. - Но ты же иногда давала ей отпор? - Порой. Как и тебя, меня наказывали за это. Моя мать особенно любила применять для этого магию. Она могла держать меня висящей в воздухе по несколько часов кряду, пока я не просила у нее прощения и не клялась в том, что в будущем никогда ее не разочарую. Она знала, как сильно я ненавидела то, что не могла контролировать ситуацию, так что это был ее способ напомнить мне, что я не имела контроля с самого начала. - Именно поэтому ты не терпишь, когда тебя удерживают? Реджина мрачно моргает и молчит мгновение прежде, чем сказать: - Отчасти. - Есть и другая часть? - Она не имеет отношения к этому конкретному разговору. - Хорошо, - соглашается Эмма, но они обе знают, что это лишь вопрос, оставленный на потом. Шериф не упустит ничего. Гончая, взявшая след, или вроде того. Не то, чтоб это было особенно приятным сравнением. - Расскажи мне о Сторибруке. Почему ты пошла с ней? - Потому что она пришла за мной. Потому что даже одержимость может казаться любовью, когда ты одинок и всем, кто тебе дорог, на тебя плевать. - Ты знала, что она… - Использовала меня. Да. Я знала, что она делает это, но меня это не заботило. Она хотела, чтоб я была на ее стороне, и после стольких лет это было осознанным выбором нас обеих… - она пожимает плечами. – Моя мать хотела убить Румпельштильцхена и стать темной. Я знала, что, стоит ей сделать это, и я бы потеряла то немногое, что от нее еще осталось. - Моя мать… - Да. Она сыграла, как по нотам. Она знала, чего мне хотелось и что мне было нужно. И она точно знала, что я сделаю с сердцем. И это то, что я сделала. Я убила свою мать. Она запугивала меня и, может быть, никогда меня не любила, но она должна была знать, что я люблю ее, и ее кровь на моих руках. - Мне очень жаль, - когда Эмма произносит это, Реджина понимает, что именно это она сама говорила некоторое время назад. - Почему? Не ты сделала это. И не ты должна за это извиняться. - Я не… я… Но я могу извиниться. Я должна извиниться за то, что… за то, что я не верила в тебя, и я прошу прощения. Я приношу свои извинения перед тобой и хочу сказать, что больше такого не повторится. - Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. Может, я и изменилась в чем-то… стала другой, может быть, даже стала в чем-то лучше, чем была раньше, но, Эмма, ты не должна доверять мне, когда я не могу доверять сама себе, - в ее глазах блестят не только слезы, но и ненависть к себе – такая жгучая, что, кажется, женщина готова полностью отдаться этому чувству. - В таком случае, полагаю, мы должны поработать над этим, правда? – отвечает Эмма, наклоняясь к ней и дотрагиваясь до щеки, стирая слезы. Жест настолько нежный и столь искренний, столь приятный, что этого достаточно для того, чтоб заставить сердце Реджины биться, точно у молодой девушки. Точно у молодой девушки, какой она была когда-то. Юной, полной надежд и такой до смехотворного невинной. - Ты идиотка, моя дорогая. - Это фраза из твоих уст звучит как комплимент. - Я не сильна в ораторском искусстве. - Серьезно? Потому что у меня отчего-то другие воспоминания о сладкоречивом мэре, который мог заставить любого пасть пред ней на колени… я имею в виду, почти любого. - Политика и любовь – вовсе не одно и то же. - Ты утверждаешь, что королеве никогда не приходилось играть в политику? - О, мне приходилось делать это. Но, в конце концов, если что-то не удавалось решить этим путем, я вполне могла применить силу. Политика бывает разной, в особенности, когда видишь четкую цель. - Поверю на слово. Хочешь еще выпить? - Заодно мы могли бы закончить бутылку. - Ага, - Эмма отстраняет свою ладонь, и только сейчас Реджина вспоминает, что они так и сидят рядом, дотрагиваясь друг до друга. Ее несколько удивляет то, насколько легко она начала прикасаться к шерифу. Насколько она жаждет этих прикосновений. После того, как стаканы вновь наполнены, Реджина смотрит вниз, в лицо девушки, которое теперь видится словно в нечеткой дымке. - Что ты думаешь обо всем этом? – подсказывает Эмма. - Вся моя жизнь была… это было извращение. Извращение целей, любви, судьбы. Просто так, ни за что. И хуже всего, что я кругом виновата в этом. Я все это допустила. Я позволила себе стать той, кем являюсь. - Хорошо, - говорит Эмма. – Значит, встает вопрос, как быть дальше? - Я не знаю. Я так много времени провела… ненавидя всех. - И сейчас? - Я до сих пор ненавижу всех. Просто, немного меньше, я полагаю. - Ну, это уже начало, - Эмма смеется, не в силах скрыть свое веселье. - Да уж. А что насчет твоей матери? - А что с ней? – спрашивает шериф. - Что, на твой взгляд, должно произойти между мной и ею сейчас? Ты попросила прощения за всех и полагаешь, что сможешь получить его? Ты думаешь, наши с ней грехи равнозначны? - Нет, - отвечает Эмма. – Жизнь устроена по-другому. И это между вами двумя. Пока вы две не будете пытаться убить друг друга или причинить друг другу боль, это меня не касается, если вы не будете иметь ничего общего. - Чего бы тебе самой хотелось? - Это не имеет значения. - Но Генри хочет того же. - Это его не касается, - утверждает Эмма. – Ты не можешь жить так, как того ждут от тебя другие. Ни я, ни Генри не вправе диктовать тебе, что делать. Ты можешь постараться стать лучше для него, но у тебя есть право чувствовать то, что ты чувствуешь, и если ты не можешь простить мою мать, это нормально. - А что, если она не может простить меня? - Тебя это заботит? Тонкая улыбка появляется на губах Реджины. - А ведь точно, - удивленно произносит Эмма, ее брови взлетают вверх. - Бутылка пуста, - оповещает женщина, давая тем самым понять, что не желает дальше говорить об этом. Все свои эмоции она потратила на разговор о Коре, и каждая фраза была болезненной и полной непролитых слез. У нее не осталось энергии на что-либо еще сегодня ночью. Уж точно не на разговоры о Белоснежке. Эмма берет бутылку и колышет ее, видя, как плещутся о стенки последние капли, и бормочет: - Почти, - она разделяет оставшуюся жидкость поровну по двум стаканам, а потом подносит свой к губам и опрокидывает алкоголь внутрь. После того, как с этим покончено, она отставляет пустой стакан в сторону и поворачивается, чтоб посмотреть на Реджину. – Как думаешь, тебе приснится сон сегодня? - Уверена, что да. - Между прочим, сегодня намечается еще один марафон с Люси и Дези. На самом деле, он проходит почти каждую ночь, так что я только за, если ты решишь присоединиться ко мне. - Ты уверена, что твоя шея сможет с этим справиться? – ее рука скользит вверх, чтоб мягко коснуться шеи Эммы, после чего отступает. Шериф думает о том, что это весьма любопытно – то, насколько комфортно им от прикосновений друг к другу. - Ну, я надеюсь, что ты будешь готова поделиться со мной диваном, - Эмма подмигивает, не переставая глупо улыбаться. Рот Реджины открывается, и она чувствует от этого смущение, поскольку никогда раньше она не снимала маску так часто ни перед кем, как делает это с Эммой. Шериф заставляет ее раскрываться с самых различных сторон. Эмма заставляет ее думать о новой странице жизни и любви. Безумие. Полнейшее безумие. Или, возможно, всего лишь алкоголь. И это просто диван, а то были просто поцелуи. Но ничто никогда не бывает просто. Может, и не должно быть. К несчастью, в то время, пока Реджина была занята тем, чтоб прокрутить все это в голове, Эмма совершенно неправильно интерпретировала выражение лица бывшей королевы и приняла это как отказ. Ей захотелось взять свои слова обратно. Покраснев, она быстро произнесла: - Я не имела в виду, я бы не стала… Реджина тянется к ней, и ее рука мягко опускается на запястье Эммы, чуть сжимая его, в то время как большой палец поглаживает кожу – далеко не платонически. - Я готова поделиться диваном, но одеяло – мое. - Оно все равно колючее, - ворчит Эмма, ее взгляд опускается на палец Реджины, все еще поглаживающий ее. Это так замечательно, думает она, так прекрасно – просто чувствовать подобное касание иногда. И она ощущает это, как нечто большее. Это выглядит, как предложение близости, обещание соединения. Это выглядит как гарантия того, что виски, ночная попойка и боль вместе соединятся в то, что может спасти их, возможно, даже исцелить их. - В таком случае, очень хорошо, что оно тебе не нужно, - значительным тоном говорит Реджина и еще раз проводит па руке Эммы прежде, чем убрать ладонь. - Да, да. Пойду почищу зубы. И найду одеяло. - Хорошо. Я буду на диване. Эмма с улыбкой качает головой, и Реджина улыбается в ответ. Это ночь, несмотря на то, с какой боли она началась, заканчивается хорошо. ----------------------------------------------------------------------------------- * «Another Suitcase in Another Hall» - песня Барбары Диксон (прим.переводчика)