Слишком человеческое

      В квартирке над библиотекой никто не живёт уже очень давно: тут пыльно и грязно, в шкафу висят несколько блестящих платьев — их носила Лейси, а вот Белль вряд ли когда-нибудь решится надеть, из крана на кухне с фырканьем вытекает рыжая ржавая вода, а открывать маленький холодильник Белль откровенно страшно: кто знает каким запахом оттуда повеет? И всё же, в розовый особняк она больше не вернётся, значит, надо обживаться здесь. Она наматывает на ладонь несколько слоёв туалетной бумаги, протирает стол и только после этого решается посадить на него лягушонка. Уилла.       Слёзы всё текут и текут, и Белль машинально сморкается в ту самую бумагу, которой только что вытирала пыль. Она делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. На неё смотрит Уилл. Нельзя, чтобы он видел её — растрёпанной, заплаканной, некрасивой, с красным опухшим лицом. Эта мысль помогает. Белль достаёт из сумочки зеркальце, ватным диском счищает с подглазий потёки туши, говорит, подавляя рвущиеся из горла рыдания:       — Я потом раздобуду для тебя аквариум, а пока… — Белль гремит ящиками кухонного пенала. — А пока тебе придётся пожить в кастрюле. — Она смотрит на лягушонка так, словно ждёт, что он ответит. Ну, говорил же в Зачарованном Лесу Сверчок. Белль рассказывали. Но Уилл молчит, и она со стуком ставит кастрюлю на столешницу и преувеличенно бодро говорит: — Надо подождать, когда вода протечёт. Водопроводом давно никто не пользовался.       Когда вода становится прозрачной, Белль подставляет под струю кастрюльку, а лягушонок делает несколько робких шагов по направлению к краю стола.       — Хочешь поплавать? — оборачивается к лягушонку Белль. — По тебе не скажешь, что да. Хочешь?       Белль кладёт на стол руку ладонью вверх, и лягушонок — Уилл — нельзя забывать, что это Уилл, подходит к ней, смешно протаскивая за собой животик и взбирается к ней на пальцы. Белль складывает ладонь горстью и подносит к кастрюле с водой, но никакого желания спрыгнуть Уилл не показывает.       — Ты голодный! — догадывается Белль. — Я тоже. И что ты теперь ешь? — спрашивает она у Уилла, и он снова ничего не отвечает, даже не квакает. Белль — не удерживается, хлюпает носом, и слёзы, которые, кажется только ждали момента, чтобы пролиться, снова начинают течь по щекам. Белль стряхивает Уилла с ладони на стол — торопливо и не очень бережно, и бросается в комнату, на кровать, утыкается лицом в пыльную отсыревшую подушку и плачет, плачет, плачет, громко, в голос, пока слёзы не кончаются, в горле не начинает саднить, а голова не наливается свинцовой тяжестью. Когда Белль наконец встаёт, чтобы вернуться к Уиллу на кухню, она обнаруживает, что он уже здесь, в нескольких шагах от порога.       Белль садится рядом с ним на колени, протягивает ладошки:       — Прости меня… — всхлипывает она. — Я не собиралась тебя бросать. Я только не хотела, чтобы ты видел меня такой. — Белль с тревогой смотрит на лягушонка. — Ты ничего не повредил себе? — Уилл делает шаг к ней, препотешно выдвигая вперёд сначала задние лапки, потом передние. Белль невольно улыбается. — Ты теперь такой хрупкий, — говорит она с внезапной щемящей нежностью в голосе. — А я… Я читала такую книгу, про одного путешественника. Его звали Гулливер и сначала его выбросило на берег страны, где жили… Не важно, — перебивает она сама себя. — Главное, что после он попал к великанам. И знаешь, они все казались ему уродливыми. Даже самые красивые на самом деле. Потому что они были большие, и страшные, и он видел все их недостатки. Даже поры и маленькие волоски на коже. — Белль вздыхает и улыбается ещё раз. Вышло бы кокетливо, если бы не опухшие от слёз глаза. — Вот и я для тебя теперь — великанша. Да ещё заплаканная великанша.       Лягушонок карабкается ей на руку, и прикосновение влажного прохладного тельца вовсе не кажется Белль неприятным.       — Вот что, — сообщает она доверительно. — Сначала мы сходим «К бабушке» и что-нибудь перекусим, а потом подумаем, что делать дальше.

***

      Румпельштильцхен уговаривал её подождать до утра, но Рул Горм знает, что откладывать подобные решения не стоит, и хотя теперь, когда действие волшебной пыльцы ослабло, и усталость, и прошлая бессонная ночь дают о себе знать, она должна покончить со всем сегодня. Потому что завтра может не достать сил.       Но переодеться она всё-таки соглашается. Её привычный строгий наряд уже через несколько часов превратиться в лохмотья, и тогда у неё может не оказаться крупицы волшебства под рукой. Да и она сама, скорее всего будет лишена своей волшебной сути. От этих размышлений сон слетает с неё окончательно. Они общими усилиями прячут крылья Румпа.       — А я всё равно их чувствую, — вертит он головой растерянно, — не так, как вначале. Но чувствую.       — Конечно, — слегка улыбается его недоумению Рул. — Феи всегда чувствуют крылья. Если они феи. Пользоваться ими в Сторибруке не получалось, но крылья всё равно оставались нашей сутью.       — Значит, я фея, — наконец обозначает словами свершившееся с ним преображение мужчина.       — Феон, — поправляет его Рул Горм. И добавляет про себя, не вслух: «Это ненадолго».       Румпельштильцхен быстро облачается в один из тёмных голдовских костюмов, а для Рул они подбирают вполне приличное, пусть и немного пахнущее нафталином, полушерстяное платье. Хотя они с Румпом уже видели друг друга почти обнаженными, ей отчего-то неловко переодеваться при нем. Но и попросить уйти, не смотреть, она решается не сразу. Боится его обидеть. Но Румпельштильцхен, кажется, догадывается сам, и уходит в торговый зал.       Рул пуговица за пуговицей расстёгивает кофту, блузку, вешает их на спинку стула — по привычке аккуратно, хотя, может быть, стоило бы выбросить это тряпьё в мусорное ведро. Платье она надевает прямо поверх монашеской юбки, и с минуту раздумывает — может быть, оставить так, для тепла? Всё равно снаружи ничего не видно. Платье, так мило смотревшееся на вешалке, ей безнадёжно велико, Рул Горм просто тонет в нём. Впрочем, не важно. Главное, оно достаточно тёплое, закрытое и чистое — во всяком случае, при беглом осмотре пятен не обнаружилось. Поэтому Рул Горм даже удивляется негромкому:       — Тебе идёт лиловый, — Румпельштильцхен стоит у занавеси и смотрит на неё с одобрением. — Только очень свободно сидит и рукава сползают. Надо бы по фигуре подогнать.       Рул пожимает плечами: времени на это нет, а волшебством — нет смысла, на пару часов.       — Подожди, — Румпельштильцхен отворачивается к одному из своих ящиков, и возвращается к Рул с какой-то коробкой в руках. — Я быстро, — обещает он.       Протягивает ей обрывок нити и просит зажать зубами. Отмахивается от её удивлённо-возмущённого:       — Но…       — Так надо, — и Рул повинуется, больше от того, что в ней нет ни сил, ни желания спорить.       — Только не вырони нитку, пока я не закончу.       Рул знает, что в магазинчике Голда до сих пор хранится множество волшебных предметов, она чувствует их присутствие, но нитка — она готова поручиться в этом — самая обыкновенная. Рул хочет что-то спросить, но Румпельштильцхен уже берёт в плен её руку, и быстрыми, короткими стежками ушивает манжету. Закрепив нить, он целует Рул в голую жилку пульса, бьющуюся на внутренней стороне запястья.       — Ничего не говори, — поднимает он на неё глаза, и Рул молчит, покорно позволяя ему завладеть второй рукой. Он заканчивает быстро и снова поцелуем.       — Это на один раз, на живую, — поясняет он, и наматывает на палец обрывок нити, что был всё это время у Рул во рту.       — А зачем третья нитка, — интересуется Рул.       — Чтобы ты меня не забыла. Теперь точно не забудешь, — резюмирует Румпельштильцхен самодовольно и коротко целует её в губы. — Везём пыльцу в обитель? — спрашивает он, вглядываясь в её лицо. Наверное, она сейчас выглядит растерянной. Впервые за без малого тысячу лет своего существования.       Не дождавшись ответа, Румпельштильцхен добавляет:       — Или переместимся? Я почти привык.       Рул думает о том, как им придётся добираться обратно. Хорошо, если не пешком. Отвечает медленно:       — Лучше поедем. — Она должна сказать ему, пусть слова никак не хотят идти с языка. Он имеет право знать. Пусть ему терять предстоит не так много, он не успел ещё привыкнуть по-настоящему, но Рул не должна скрывать. — Румп, — произносит она тихо.       Он сразу вскидывается тревожно:       — Да?       — Мы доставим пыльцу в обитель, — он кивает, — но это ещё не всё. Там… нас лишат крыльев.       — Я же… — пытается вставить слово Румп, но Рул Горм прерывает его торопливо:       — Нет, они не будут спрятаны. Их не будет вообще. Не будет волшебной сути. И — для тебя будет лучше, если это произойдёт раньше. Пока ты не привык. Пока волшебная суть не стала для тебя необходимой.       — А ты? — спрашивает он, и его руки ложатся на её плечи.       — Мне будет тяжело, — признаётся Рул. — Во мне останется только человеческое. А его во мне… не так много. Это будет… как дыра в сердце. Большая дыра. — Она прижимается к его груди, шепчет доверчиво: — Но ты будешь со мной. Не оставишь меня. Вытерпишь, даже если я изменюсь и стану невыносима?       — Конечно, — выдыхает Румпельштильцхен ей в макушку, — я же обещал.        Рул в его объятиях хорошо и сонно, и пока она ищет в себе силы, для того, чтобы вырваться из них и отправиться навстречу неизбежному, Румпельштильцхен касается губами её волос, а ладонями плеч.       — И всё-таки почему? — спрашивает он негромко, и Рул Горм прикрывает глаза: разговора не избежать. — Я не понимаю, почему ты думаешь, что сёстры захотят лишить крыльев тебя. Насчёт себя я ещё… Но с тобой, Рул? Это вообще возможно?       Рул Горм хочется промолчать. Слова причиняют слишком большую боль. Которая — ничто, в сравнении с той, что ещё предстоит. Феи, лишённые крыльев, как-то жили среди людей. Как правило — бестолково и недолго. Тоска по крыльям делала несчастными и их самих, и их избранников. Любви всегда было недостаточно. На секунду Рул Горм малодушно думает, что, может быть, ещё не поздно — отказаться, сделать вид, что ничего не произошло.       — Рул, что с тобой? — Румпельштильцхен отстраняется, по-прежнему удерживая её за плечи, озабоченно, чуть ли не испуганно, заглядывает ей в глаза.       — Ничего, — выдавливает из себя Рул Горм и продолжает решительней: — Феям нельзя любить.       — Ты думаешь, — Румпельштильцхен говорит медленно и осторожно, но каждое слово всё равно вонзается в неё, словно лезвие, — что сёстры лишат тебя твоей сущности из-за меня? Мне кажется, они добрые…       Он не понимает.       — Я сама отдам этот приказ, прежде чем передать свою палочку Оливковой. Сестре Оливии. Матушке Оливии — с завтрашнего дня.       Рул Горм боится, что Румп спросит у неё что-то ещё. Выскажет очередное почему или начнёт спорить. Но он только кивает, и хмурится, трёт глаза, чтобы прогнать усталость. Они молча выходят из лавки, и она ждёт его у машины. Заняв водительское место, Румпельштильцхен сразу весь подбирается и становится ещё более хмурым и сосредоточенным.       — Я не очень хорошо правлю этой штукой, — признаётся он. — Будет здорово, если ты будешь подсказывать мне знаки.       Рул не возражает. Всё равно она вряд ли смогла бы сейчас сесть за руль сама. Она слишком устала. То, что пыльца осела невидимыми крупицами на её волосах и коже, помогает держаться, не свалиться без сил, но не больше.       Румпельштильцхен явно преуменьшает свои способности: автомобиль трогается с места плавно и едет — не быстро, но и не медленно, именно с той скоростью, что рекомендована для продвижения в центре.       Уже выехав из деловой части города, Румпельштильцхен внезапно тормозит на развилке.       — Монастырь — налево, — подсказывает Рул Горм.       — Я помню, Рул. — Румпельштильцхен кладёт руки на руль, сцепляет пальцы в замок, устало опускает плечи. — У нас, — говорит он после недолгого раздумья, — есть одно дело. Нужно закончить его, пока у тебя ещё есть волшебство.       Рул грустно улыбается. Ей остаётся только надеяться, что Оливия справится со всем, что она не успела довести до конца, не хуже её самой.       — Нужно, — настойчиво повторяет Румпельштильцхен, — вернуть Уиллу прежний облик. Мы же не можем оставить его таким, — добавляет он почти жалобно.       Рул кладёт ладонь к нему на предплечье, сжимает тихонько:       — Если Белль не справится с этим, никто не справится. Ни я, ни ты, ни все феи скопом. Понимаешь?       Румпельштильцхен мотает головой.       — Это трудно объяснить, — Рул вздыхает. — Ты поймёшь это сам. Потом. Поехали? — просит она тихонько.       Румпельштильцхен, ничего не отвечая, кладёт руку на рычаг коробки передач и медленно вдавливает педаль газа.