Осколки войны

      Весёлый квартал был полон самоцветов. Расположившийся на восточной окраине небольшого городка, район стал за последние три года излюбленным местом для драгоценных камней, которых ветром войны занесло на приграничную планету Белсавис. И, если раньше посетителями подобных мест были преимущественно представителями бедноты и низшей прослойки среднего класса, то теперь в толпах самоцветов, ютившихся в бесчисленных жеодах и залах утешения, можно было заметить и профили благородных особ, уже отчаявшихся найти утешение в церкви.       Война принесла множество беженцев с дальних рубежей Кристальной провинции на эту карликовую планету, служившую перевалочным пунктом для имперских войск, направлявшихся на фронт. Неудивительно, что большая часть беженцев, лишённая средств к существованию, скиталась в городских трущобах, и, конечно же, весёлых кварталах, просаживая последние сестерции на дешёвый опиак.       Квартал в буквальном смысле гудел: толпы самоцветов, галдевших каждый о своём, запрудили узенькие улочки. Торговцы синтетиками, попрошайки, огранщики без лицензии, подсевшие на опиак драгоценные камни, пытавшиеся раздобыть средств на новую дозу, благородные беженцы, готовые расстаться с последними сбережениями за пропускной билет. И все они кричали. Яркие неоновые вывески, разрывающие сгущающиеся сумерки на лоскуты, добавляли пёстрых красок этому паноптикуму войны, конца и края которому не было видно. Одна из таких вывесок, изображавшая двухвостую комету, висела над входом в крупный хец, забитый под завязку.       Внутри царил полумрак, но даже он не мог скрыть всех прелестей падения. Публика, собравшаяся внутри, уже давно достигла дна. В этом полулегальном заведении, хозяин которого был на короткой ноге с одним капитаном военной полиции, собрались бежавшие от своих хозяев синтетики, дезертиры, спасавшиеся от ужасов войны, бывшие юстикарии, на которых была объявлена настоящая охота. Словом, в «Падающей звезде» собрались отверженные, искавшие утешения в дешёвом опиаке. Но иногда по ошибке или в поиске новых ощущений в это заведение забредали самоцветы не столь пропащие.       Корнерупин всегда гордилась своим синим мундиром, он был для неё больше, чем просто формой. Мундир — это честь офицера, его лицо, а лицо офицера — лицо всей армии. Впрочем, так она считала раньше. Она впервые очутилась в гуще сражения во время битвы на Хаумее, произошедшей через два цикла после триумфа на Макемаке. До того дня война грезилась ей героическим подвигом, благородной рыцарской битвой, победителем из которой выходят сильнейшие. Но реальность оказалась совсем иной.

***

      Эта бесконечная артиллерийская канонада, от которой сотрясалась, казалось, вся поверхность карликовой планеты, не стихала уже семидесятые сутки. Корнерупин вместе со своей седьмой ротой засела у подножия невысокой горы, которую солдаты уже успели прозвать «Злой». Лейтенант трижды поднимала своих людей в атаку, но попытки штурма каждый раз захлёбывались. Потери в личном составе уже достигли шестидесяти семи самоцветов, что превышало половину общей численности имперской роты. Но для Корнерупин, желавшей лишь выслужиться перед начальством, потери в живой силе не значили ничего. Она, как и многие другие представители старой аристократии, не жалела своих подчинённых, по телам которых она, как по лестнице, должна была взобраться к званию гауптаманна или, быть может, оберста.       Но, по мере того как к мятежникам прибывали подкрепления, а их инженеры заделывали бреши в обороне, повышение ускользало из её рук. Она начала нервничать. На запросы из штаба она всегда отвечала, что положение «стабильно». Корнерупин не желала делить свою славу ни с кем, особенно с этой выскочкой Варисцит, которая по чистой случайности умудрилась дослужиться до лейтенанта. Хотя в глубине души она, наверное, понимала, что молодая Варисцит, хоть и не могла похвастаться благородным происхождением, была превосходным командиром. На порядок лучше неё самой. Но её безмерная спесь и гордыня не позволяли ей принять помощь от этой «безродной плебейки». Так что она готовилась вновь предпринять штурм Злой горы. — Так точно, госпожа оберст, да. Да, госпожа оберст, нам нужно лишь прикрытие артиллерии, они… никак нет, госпожа оберст, ситуация под контролем, — Корнерупин пыталась убедить в возможности скорой победы не только оберст Гелиодор, чей искажённый голос с трудом пробивался через помехи портативного коммуникатора, но и саму себя, — помощь лейтенанта Варисцит наверняка пригодится на другом участке фронта. Я прошу лишь о поддержке… хорошо, я понимаю, так точно, госпожа оберст, да, мы справимся и без артобстрела. Слава Империи.       Корнерупин, деактивировав коммуникатор, надела свои латные рукавицы и, осенив себя символом Луны, вышла из шатра. Непроглядный мрак, который через два с лишним земных часа должен был сменить тусклый свет звезды этой системы, рассекали лучи прожекторов. Они выхватывали позиции мятежников на горе, но толку от этого было мало: весь огонь артиллерии был сконцентрирован на редутах к югу от горной цепи. Путь до вершины предстоял долгий: хотя два долговременных укрепления повстанцев были уничтожены, на пути к пику горы оставались ещё два редута, бреши в которых инженеры первого армейского корпуса уже успели заделать. В голове Корнерупин промелькнула мысль, что будь у неё в распоряжении хотя бы сотня световых големов, она бы уже давным-давно водрузила бы имперский флаг на вершине горы.       Но все големы находились сейчас в четырёх милях к северу отсюда - они были задействованы в обходном манёвре, предпринятом оберстлейтенант Спессарит. А в её распоряжении было всего пятьдесят восемь самоцветов. Они сидели, укрывшись за наспех возведёнными из местного камня баррикадами. Боевой их дух, насколько Корнерупин позволял судить её скудный опыт, был отнюдь не на должном уровне. Бойцы выглядели понуро: в их глазах читался даже не страх, но тоска и отчаяние. При приближении офицера все самоцветы встали по стойке смирно и отдали честь. Все, кроме сержанта Пурпурит. Она даже не подняла взгляда на приближавшегося лейтенанта. — Рота, смирно.       И, хотя голос Корнерупин, высокий и зычный, был хорошо слышен всем бойцам второй роты, Пурпурит продолжала сидеть, молчаливо созерцая далёкую темную пустоту, в глубине которой изредка загорались яркие вспышки, сопровождавшиеся приглушённым гулом снарядов. Корнерупин не собиралась терпеть подобного хамства от низшей её по званию. — Сержант Пурпурит, Вы находитесь в присутствии старшего по званию самоцвета. Встаньте и отдайте мне честь, как подобает солдату армии Империи.       Пурпурит перевела свой скучающий взгляд на золотистый самоцвет. Она с некоей долей удивления разглядывала лейтенанта, будто бы никогда до этого её не видела. Впрочем, она быстро потеряла интерес к её фигуре и стала вновь созерцать далёкое, невидимое глазу поле битвы. Корнерупин от гнева залилась краской. Её узкое жёлтое лицо приобрело ярко-рыжий оттенок, а пальцы, закованные в сталь, сжались в кулаки. В мгновение ока лейтенант оказалась перед облокотившейся на каменную баррикаду Пурпурит.       Звук удара, казалось, на секунду заглушил шум далёкой канонады. Рота замерла. Напряжение буквально повисло в воздухе. Однако, фиолетовый самоцвет, отличавшаяся боевым и упрямым нравом, никак не отреагировала на пощёчину лейтенанта. Корнерупин была просто вне себя от ярости. — Как ты, безмозглая детина, смеешь так вести себя? Я не просто твой командир, я баронесса Корнерупин, и я треб… — Ты поори ещё, — фиолетовый самоцвет даже не повысила голоса, но отчего-то слова сорвавшейся лейтенант застряли у неё в горле, — авось твоей светлости лучшее станет. Кабы я столько самоцветов отправила к праматери, я б тоже кричала бы. Но ты, поди, не за самоцветиков печёшься, а за свою больно драгоценную шкуру, а, твоя светлость? Ну пекись, пекись, Луна всё рассудит.       Пурпурит встала на ноги. Синтетик, она была намного выше Корнерупин, а в её громадной ладони с лёгкостью смогла бы поместиться голова лейтенанта. Корнерупин любила смотреть, как фиолетовый самоцвет отдаёт этой лапой честь — это казалось ей забавным, даже смешным. Но сейчас ей было вовсе не до смеха. Она хотела провалиться сквозь землю, исчезнуть с лица этой убогой планеты.       Корнерупин закрыла свои серые глаза, а когда открыла их, перед её взором предстала невообразимо высокая Злая гора, на вершине которой любой ценой должен взвиться флаг Империи.

***

      Опиак притягивал Цейлонит именно тем, что он давал ощущение лёгкости. Она не сразу смогла привыкнуть к горьковатому дыму, заполнявшему всё её естество. Сизые клубы мерно парили под потолком жеоды. Их скоротечная жизнь, которую мог прервать легчайший порыв ветра, разрывавший миниатюрные облака на серые лоскуты, была невыразимо горька и прекрасна. Иссиня-чёрные глаза Цейлонит уже давно привыкли к чуть едкому дымку, хотя они всё ещё порой слезились. Но это еле заметное раздражение органов физической проекции ничуть её не беспокоило, напротив, она прибывала в состоянии умиротворения и покоя лишь в такие моменты.       Без спасительного дыма боль была невыносима. После штурма редута номер три на Хаумее поисковая команда обнаружила её, всё ещё удерживавшую проекцию, под грудой обломков и осколков самоцветов. Геммологи в полевом доме милосердия сделали всё, что было в их силах. Теперь её чёрный самоцвет, расположенный на затылке, рассекала вдоль глубокая трещина. Вся правая половина её проекции была деформирована: культя чуть ниже локтя, пустое заплывшее бельмо вместо глаза, раскуроченная скула, вместо щеки лишь зияющая пустота, медленно атрофирующаяся искривлённая нога.       Чёрный самоцвет искала спасения в опиаке, на время дававшем забыться. Но боль всегда возвращалась, а сестерциев никогда не хватало. Сперва она просто побиралась на улицах, но тех грошей, которыми прохожие самоцветы одаривали ветерана войны, лишённой родной Империей пенсии, не хватало. И она пошла на панель.       Цейлонит мирилась со всеми унижениями, болью и стыдом. Она не могла просто закончить всё это. Быть может, она была слишком сильной,а может ей попросту не хватало духа. Впрочем, дурман, окутывавший её, когда Белсавис погружался в сумерки, стирал из памяти всё.       Цейлонит пускала кольца - ей всегда хотелось научиться делать кольца разных размеров, чтобы запустить одно в другое. Но они лишь сталкивались друг с другом, теряя прежнюю форму, переплетаясь, образуя причудливые, гротескные фигуры. Вот и сейчас её кольцо разбилось о невидимую воздушную преграду. Резкий порыв воздуха, ворвавшийся через распахнутую дверь, заставил мелкие облачка вскружиться в странном, безумном танце, а затем растаять, будто бы их никогда и не было.       В узкий дверной проём медленно и будто бы неуверенно вошла военная. Она была облачена в этот омерзительный синий мундир. Её форма, вычищенная до блеска, была увешена наградами, чуть поблёскивавшими в свете тусклых ламп. Медаль «За Хаумейскую кампанию», крест «За верную службу Империи» третьей степени с двумя жёлтыми алмазами, щит «Высота 311». Цейлонит с нескрываемой ненавистью уставила свой единственный зрячий глаз на вошедшего оберста.

***

      Корнерупин никогда доселе не посещала подобного рода заведения, поэтому она не знала, чего следует ожидать. Если бы не обстоятельства, её нога никогда бы не переступила порога этого хлева. Но она должна была прийти сюда, и теперь отступать было уже некуда.       На центральном постаменте сидели трое самоцветов: две жемчужины, облачённые в вычурные пёстрые платья, и коралл, чей высокий лоб венчала тонкая латунная диадема. Корнерупин, брезгливо озираясь по сторонам, подошла к возвышению, основа которой была выполнена из люминесцентных кристаллов тёмно-синего света, бросавших мрачные тени на лица собравшихся в «Падающей звезде» самоцветов. — Эй ты, Жемчуг, я ищу кое-кого, ты … — Я здесь не работаю, имперец. Так что свали, пока цела.       Корнерупин невольно отшатнулась. Три синтетика с красными от опиака глазами с презрением и злобой сверлили взглядом шокированного оберста. Корнерупин решила отступить. Она развернулась и зашагала прочь, к выходу, как вдруг голос, такой знакомый, родной, заставил её остановиться. — Корнерупин? — Жади?       Оберст увидела её: она была бледна, её волосы, всегда гладко уложенные, были растрёпаны, её зелёное платье в буквальном смысле выцвело, сильно пожелтев. Но больше всего изменились её глаза, некогда полные жизни и энергии. Они поблекли, опустели. Корнерупин всегда держала себя на людях холодно и высокомерно, но не сейчас. Она кинулась к зелёному самоцвету и хотела заключить её в свои объятия. Но Жадеит, как оказалось, была не столь рада их встрече. Она выставила руки вперёд, не желая подпускать к себе оберста. Корнерупин неуверенно сделала ещё один шаг вперёд, но Жадеит не только не убрала руки, но начала медленно отступать назад, увеличивая дистанцию между ними. Оберст застыла в нерешительности. — Жади, Жади, это я, ты ведь … — Не подходи, — зелёный самоцвет Жадеит, расположенный чуть выше солнечного сплетения, начал медлено разгораться, — не подходи, или, клянусь Луной, тебе не поздоровится. — Жади, я не … — Сгинь, — голос зелёного самоцвета дрожал, в нём было всё: злоба, страх, неуверенность, надежда. — Просто уйди, я не могу видеть тебя, мне тошно. Мне мерзко, разве я не дала тебе это ясно понять? — Я проделала весь этот путь не просто так, я хочу лишь, чтобы ты дала мне шанс … — У тебя было предостаточно! Ты такая же, как и они, как стражи, ты просто бездушный палач, ведомый этой грёбаной Имперской истиной! - Жадеит, казалось, готова была расплакаться. - Прошу, просто уйди.       Корнерупин хотела было возразить, но тяжёлая чёрная рука легла на её плечо. Цейлонит, с трудом выговаривая слова, часть из которых превращались в бессвязный свист, процедила: — Тщебе щдешь не рады, уйдши. — Не тебе мне указывать, — Корнерупин одёрнула плечо, стряхивая руку непрошенной гостьи. — Это не твоё дело. — Йща пофторщю, — чёрный самоцвет потянула Корнерупин за руку и, когда оберст пошатнулась, схватила за отворот мундира, — тщебе щдешь не рады, импереш.       Корнерупин не замедлила ответить. Последовавший удар сбил Цейлонит с ног. Небольшая потасовка, казалось, никого не смутила: самоцветы продолжали мерно покуривать опиак, играть в ароз и кости.       Цейлонит, несмотря на свой дефект, мгновенно вскочила на ноги. В следующее мгновение она извлекла из своего самоцвета короткий шестопёр, а в правой руке Корнерупин оказалась искусно выполненная рапира с гардой, украшенной витиеватым позолоченным орнаментом. В воздухе послышался звон стали.       Судьба порой бывает жестока в своих шутках. Эта драка, возникшая, конечно, не на пустом месте, но в силу обстоятельств, не зависящих, по большому счёту, от её участников, могла и не случиться. Но она, увы, произошла, и обошлась слишком дорогой ценой для самоцвета, по воле злого рока втянутой в эту никчёмную потасовку.       Корнерупин была неплохой фехтовальщицей, однако она с трудом могла отражать сильные и частые удары взбешённого чёрного самоцвета, опьянённого едким дурманом. Но её противница была невнимательна и неточна, так что Корнерупин, уйдя в сторону от фронтального выпада, смогла, наконец, нанести точный удар. Ликование, однако, быстро сменилось ужасом.       Жадеит имела эту отвратительную привычку ввязываться в конфликты, её не касающиеся. Ей, как она сама говорила, казалось, что она защищает какую-то неведомую никому, кроме неё самой, «правду». Так это бывало во время службы в магистрате, так это было, когда она попыталась заступиться за одного из протестовавших синтетиков в приграничной имперской системе. Её чин не помешал Корпусу стражей Совета избить её до полусмерти. Затем был быстрый процесс. Ей не дали реального срока, так что она смогла вновь отправиться бороздить просторы галактики, защищая эту свою «правду». В этот раз слишком дорогой ценой.       Цейлонит выронила шестопёр из рук. Она пошатнулась, но не упала. Вместо неё на руки ошарашенной Корнерупин упала зелёный самоцвет. Её драгоценный камень был разбит вдребезги. Она зачем-то полезла их разнимать. Как глупо.       Пока жизнь медленно ускользала из исчезающего тела Жадеит, покоившегося на трясущихся руках Корнерупин, собравшаяся в «Падающей звезде» публика начала расходиться. Их удручала не смерть молодого самоцвета, но необходимость преждевременно покинуть заведение.       Увы, таковы законы войны, циничной и алчной.

***

      С началом войны жизнь самоцветов Конфедерации кардинально изменилась. Новообразованное государство, противостоящее внешнему врагу, должно было сплотить свой народ для отпора Империи. И, хотя многие самоцветы по разным причинам ненавидели имперское правительство, для них Конфедерация всё ещё не стала родиной, за которую они готовы были бы отдать жизнь.       Большую часть населения Конфедерации составляли синтетики, среди которых давно уже назревало недовольство селекционной политикой Империи. В те годы стала особенно популярна повстанческая песня «Боевой клич свободы», в которой пелось о группе синтетиков, поплатившихся жизнью за желание «сбросить свои оковы».       Роза Кварц, хоть и была раньше плантатором, причём весьма и весьма крупным, решила заручиться поддержкой искусственно выращенных самоцветов. С началом войны она издала указ, отменявший закон «О сегрегации». Теперь все группы самоцветов были уравнены в своих правах и, конечно, своих обязанностях, основной из которых была верная служба отчизне.       Энтузиазму синтетиков не было предела: десятки тысяч добровольцев шли в ряды ополчения, чтобы отстаивать суверенитет Конфедерации, которую они теперь могли с полным правом назвать родиной. Чтобы не разозлить плантаторов, основным доходом которых была торговля синтетиками — рабами, Роза выплатила им компенсации в размере трёхсот сестерций за самоцвета. Эти деньги были изъяты из бывшей имперской казны и личных средств главы новообразованной Конфедерации.       Многие нации ковались в огне войны, и, быть может, Кристальные самоцветы, как окрестили себя жители трёх звёздных систем, выйдя из этой войны, стали бы единым целом. История, однако, как все мы прекрасно знаем, пошла по иному пути. И всё же, порой интересно представить, как развивались бы события, ели бы ныне свободные самоцветы, окрылённые духом свободы, начали бы создавать на пепелище войны новое государство.       Но этого нам, увы, узнать не суждено.

***

      Тёмный коридор петлял, образуя витиеватую нить, соединявшую нижние ярусы дворца Конфедерации, возведённого на месте бывшего имперского магистрата, и новый штаб Корпуса Юстикариев. Жемчуг потеряла многих великолепных агентов, не успевших бежать от карающей длани Имперской репрессивной машины, частью которой они ещё недавно являлись. Однако Корпус Юстикариев или Corps Nova, как любила называть его Жемчуг, всё ещё оставался грозной силой. В распоряжении у худощавого самоцвета находилось двенадцать с половиной тысяч агентов, прошедших полный курс обучения.       Главный инквизитор шла по узкому коридору, освещённому лишь тусклыми светодиодными кристаллами красного цвета. В её руках находился портативный планшет с отчётом о результатах работы центра «Э». И они её отнюдь не удовлетворяли. Роза сейчас с головой погрузилась в военное планирование, так что на хрупкие плечи Жемчуг легла забота о борьбе с внутренним врагом и элементами, ему способствовавшими. И сейчас главный инквизитор направлялась на «встречу» с одним из таких элементов.       Тяжёлые створки двери разъехались в стороны, открывая нестерпимо ярким лучам света доступ в полутёмный коридор. Жемчуг неспешно вошла в камеру. Два самоцвета, склонившиеся над пыточным креслом красного дерева, и четверо юстикариев почётного караула, стоявших подле двери, пали ниц.       Такое обращение льстило Жемчуг. Она требовала от своих юстикариев беспрекословного подчинения. «Если я прикажу вам умереть, — любила говаривать она, — вы это сделаете, и будете благодарны мне за эту возможность». Но ещё большее наслаждение она получала, когда добивалась того, чего хотела. Точнее того, что от неё требовала Роза. И, если Роза хотела, чтобы худощавый самоцвет любыми путями выбила из имперского агента всё, что та знает, Жемчуг заставит её говорить. Любыми путями.       Жемчуг подняла над головой руку и описала пальцем круг, давая своим подчинённым понять, что следует освободить помещение. Когда дверь камеры закрылась за спиной у последнего юстикария из почётного караула, инквизитор медленно обогнула кресло красного дерева, проведя тонкими длинными пальцами по его изголовью. Со временем она научилась получать удовольствие от таких моментов. Когда она только начинала служить Розе Кварц, её пугала одна лишь мысль об убийстве. Однако эта нерешительность давно канула в лету. Инквизитор забирала жизни с непринуждённой грацией и даже садистским наслаждением. И делала она это ради неё. — Лейтенант Пироксенит, позывной «Рен», я полагаю? — голос худощавого самоцвета звучал мягко и даже нежно, но отчего-то имперцу стало не по себе. — Я давно ждала нашей встречи. В конце концов, Вы доставили нам столько хлопот, мне стало интересно, как же выглядит наш таинственный недоброжелатель.       Выглядела разведчица прескверно: на щеке лейтенанта располагался овальной формы тёмно-зелёный с жёлтыми прожилками камень, а в самом его центре находилось маленькое отверстие, проделанное узким сверлом, от которого ровной сеткой паутины расходились трещины. Юстикарии медленно откалывали миниатюрные фрагменты драгоценного камня, не давая самому самоцвету расколоться, отчего антропоморфная проекция Пироксенит в прямом смысле распадалась на части, не исчезая. Жемчуг аккуратно взяла агента за её узкий подбородок и взглянула в её глаза: остекленевшие, они были абсолютно пусты, будто затянуты сизой дымкой. Инквизитор не могла сдержать улыбки при виде столь искусной работы своих протеже. — Как я вижу, мои самоцветы оказали Вам тёплый приём? Но, увы, агент, Вы оказались ужасно неучтивым гостем, не правда ли? Отказались назвать имена своих коллег, работающих по эту сторону третьего кольца. — Это ты сейчас такая смелая, — Пироксенит с трудом говорила, часть её нижней челюсти рассыпалась в пыль, аккуратно собранную юстикариями в специализированный контейнер, — вот погоди, пока вас выкурят из ваших нор. Вас забьют, как бешеных интанов. — Ох, любезная госпожа лейтенант, я боюсь, что если имперская армия исполняет свои обязанности так же плохо, как и Вы, то в войне против Розы Кварц у них нет шансов. — Ну, если судить о мощи Конфедерации по тебе и прочим прихвостням грёбаной Розы, то…       Пироксенит не успела договорить, по её телу прошёл чудовищной силы болевой спазм. Жемчуг с, казалось, неподдельным интересом вертела в тонких пальцах кусок её кристалла, игравшего причудливыми красками в свете прожекторов. — Знаете, госпожа лейтенант, я могла бы, быть может, продолжить нашу с Вами беседу, но, увы, я прекрасно представляю, что Вы можете мне сказать. Вы начнёте говорить о своих непогрешимых идеалах, об Идее, затем Вы с пеной у рта будете доказывать мне, что ничего не скажете, что не боитесь боли. Так что, — Жемчуг, отложив в контейнер извлечённый из самоцвета осколок, взяла в руки длинную иглу с раздвоенным концом, — давайте мы сразу перейдём к тому моменту, когда я докажу Вам обратное?       Пространство камеры наполнилось криками, стенаниями и мольбами. Но Жемчуг их не слышала. Она делала своё дело. Делала ради неё.