Полиглот

— Сегодня у нас последнее занятие в этом триместре. Ты ещё не исправил оценку, поэтому после каникул подойдёшь ко мне снова. Нат кивнул, но, кажется, толком ничего не услышал. Кас наконец-таки обратил внимание на странное поведение Натаниэля, но не придал этому особого значения — сегодняшний день, как по расписанию, входил в список дней, когда Натаниэль вёл себя до жути скованно и дёргано. Такое повторялось из месяца в месяц, и Кас даже в шутку заподозрил у своего ученика ПМС. Он стоял, оперевшись задницей о край стола. Руки были скрещены на груди, взгляд из-под полуприкрытых век казался более усталым, чем обычно. Натаниэль сидел, вытянувшись в струнку, и непрерывно теребил пальцы. С ним точно что-то не так. — Думаю, тебе нужно будет походить ещё один триместр, — между тем продолжал Кастиэль, ведь не он здесь психолог, и копаться в головах своих подопечных не было ни сил, ни желания. — Если так дальше пойдёт, то третий будешь... Когда Натаниэль повёл головой в сторону, на его лице что-то блеснуло. — ...вытягивать без меня. Кастиэль подумал было, что ему показалось, но нет, это точно было не видение. У Натаниэля на лице был тональный крем. Причём, не шибко дорогой, раз он так палится на солнце. У Каса перед глазами сразу пронеслись не слишком позитивные картинки. Если он действительно мог с кем-то подраться, то только лёжа на полу и закрывая жизненно важные органы руками — ну, как ни крути, не мог Кас поверить в этого сопляка. И тогда те синяки на руках два месяца назад, эта нервозность из месяца в месяц — всё складывалось в один огромный паззл, на котором было изображено избиение младенца. Кастиэль никогда не считал себя хорошим психологом, но и безразличным к чужим проблемам не был тоже. Он казался людям сухарём, отчасти так оно и было, но серьёзные проблемы требовали к себе серьёзного отношения. Кас подошёл вплотную к парте Натаниэля. Тот смотрел на него выпученными глазами, хмурился под натиском грозного взгляда и молчал. Кастиэль машинально облизал себе большой палец, после чего схватил Ната за лицо и начал медленно водить по скуле. Натаниэль тушевался, пытался отодвинуться, возмущался, но Кас схватил его за голову с такой силой, что даже страшно было подумать, что он может сделать. Прикосновения приносили достаточно странные ощущения, несколько непривычные, но неприятными их назвать было очень сложно. Кастиэль касался очень бережно, что создавало контраст с сильной хваткой остальных пальцев, и молчал. Тишина давила, а неожиданный вопрос казался громом среди ясного неба: — Что это такое? Натаниэль уже догадался, что там можно было увидеть. Эту ссадину, след от вчерашнего, Нат замазывал с особым упорством, но, видимо, не рассчитал силы и количества крема. — Я подрался, — если врать, то уж до конца. — С кем? — Нат удивился: раньше Кастиэль никогда не заходил с этой стороны, лишь уличал ученика во лжи и отказывался от любых других теорий. — Вы его не знаете, он мой сосед, — Натаниэль тщательно обдумывал эту возможность, и такая ложь казалась наиболее правдоподобной и безобидной, но волнение отчего-то лишь усиливалось. — Об этом знает кто-нибудь, кроме меня? — конечно же, Кастиэль не поверил ни единому его слову. Но он искренне надеялся, что дальше кошатник врать не будет. — Ну, конечно, мои родители в курсе. — А сестра? — Нет. Сами понимаете, она бы в следующую секунду разболтала об этом всей школе. — Драки всегда были показателем мужества. А ты предпочёл наносить женский крем, чем хвастаться своими синяками? Натаниэль молчал пару секунд, обдумывая свой ответ, а потом хотел было воспылать праведным гневом, как вдруг Кастиэль отпустил его лицо и выпрямился. — Я понимаю, что я — не тот человек, с которым ты хочешь это обсуждать. И я вижу, что ты мне врёшь. Если тебя избивают в школе, на улице... — Отец. Нат опустил голову, пряча глаза за чёлкой, а Кастиэль так и застыл с полураскрытым ртом. Сначала он удивился тому, что Натаниэль наконец-таки сказал ему правду. Подумать только, этот кошатник наконец-то понял, что врать бесполезно. А потом до Кастиэля медленно начал доходить смысл. — Тебя избивают дома? Натаниэль уже пожалел, что не смог сдержать язык за зубами. Всё это время, ровно с того момента, как у отца начались проблемы, он держал это в себе. И нужно было продержаться всего год, после чего отец послал бы дорогих детей на все четыре стороны, так нет же. Сейчас, когда Нат наконец-то набрался глупости кому-то рассказать о своей проблеме, он, к ужасу своему, чувствовал облегчение. Словно кто-то наконец помог тащить ему ту тяжёлую ношу, что он несколько лет держал на своих плечах. Хотя он должен был испытывать стыд из-за своей слабости! Кастиэль, видимо, вошёл в положение и больше вопросов задавать не стал, за что Натаниэль был ему безмерно благодарен. — Мне нужно поговорить с твоим отцом. Ната передёрнуло. — Зачем? — он попытался выдавить из себя улыбку, раньше это помогало, и как-то разрядить атмосферу. — Ничего же страшного не произошло, не стоит так... — В противном случае мне придётся обратиться в социальную службу. Нат замер на секунду, а потом начал лихорадочно думать, рассматривая оба варианта с разных сторон и пытаясь найти наиболее безопасный выход для себя. Социальная служба отпадала сразу: отца либо заберут в тюрьму, либо тот рассвирепеет ещё больше — оба варианта были не радужными. Но идея позволить Кастиэлю, человеку достаточно агрессивному и грубому, поговорить с отцом, человеком ещё более агрессивным и грубым, казалась сомнительной. — Он... — тяжёлый вздох, и Нат решился, — он приедет за мной после занятий. К главным воротам школы подъехала чёрная машина. Дорогая чёрная машина, из которой через секунду вышел солидный мужчина в не менее солидном костюме. Он махнул Натаниэлю рукой, заметив его, стоящего на пороге школы с каким-то панком. — Я не знаю, — прошипел Натаниэль, — о чём вы собрались разговаривать, но доходить до насилия я вам не позволю. — Ну-ну. И Кастиэль пошёл первым, оставляя Натаниэля на несколько шагов позади. Тот закатил глаза и уже пожалел, что вообще позволил Кастиэлю вмешиваться в его жизнь. Если сейчас всё плохо кончится, то, опасался Натаниэль, ему придётся провести все каникулы в больнице. Сегодня Френсис выглядел радостнее обычного, если это определение вообще применимо к такому человеку. Он словно изнутри сиял уверенностью и спокойствием — словом, именно так он себя вёл во время удачных сделок на работе. Если Кастиэль сейчас не будет говорить лишних слов, которые смогут вывести отца из себя, то, возможно, всё закончится более-менее благополучно. Но Кас вообще говорить не собирался. Стоило ему приблизиться к Френсису, как он смачно заехал тому по лицу — так, что Легранд даже покачнулся и с трудом устоял на ногах. Натаниэль так и замер на месте. Случилось то, чего он боялся больше всего. И где-то в глубине души Нат понимал, что сейчас ему надо остановить Каса, что нужно встать на защиту отца, но ноги словно приросли к земле. Нат дышал через раз, в горле встал ком. — Что ты себе позволяешь?! — Френсис начал задыхаться от злости, но кулаками махать не собирался, видимо, на людях он старался себя сдерживать. — У меня к вам встречный вопрос! — Кастиэль передразнил его, стараясь прибавить своему голосу как можно больше истеричности. Но, впрочем, через секунду же он посерьёзнел. — Что вы, чёрт возьми, позволяете себе? Кто позволил вам поднимать руку на собственного ребёнка? Френсис замолк. Секунду тупо пялился на Кастиэля, потом перевёл взгляд на Натаниэля, после снова на Каса. — Простите, что? Я? Бью детей? — он нервно дёрнул головой, отряхивая выбившийся локон волос со лба. Надо отдать ему должное, он быстро взял себя в руки и, заметив за собой ряд оплошностей, поспешил исправиться. — И кто это вам сказал? Этот умник? Ха, мне интересно, вы верите всему бреду, который доносят до вас дети? Да я ни в жизни себе не позволю даже замахнуться на ребёнка! Да, я строгий родитель, не спорю, но бить детей!.. Боже, Натаниэль, как ты мог?! Кого я из тебя вырастил?! Что ещё он вам наплёл? Может, я по ночам ещё и насилую свою дочь? Когда Нат встретился взглядом с отцом, он увидел, как где-то внутри его зрачка вспыхнуло пламя. — Я не знаю, чем и с кем вы занимаетесь по ночам, и знать не хочу, — между тем продолжал Кастиэль. — Но синяки, вот эти вот синяки, я видел собственными глазами. Или хотите сказать, что их он тоже выдумал? — Хах, похоже, вас уже ничто не переубедит. Мой сын навешал вам лапши на уши, а вы так слепо верите ему! Натаниэль, как ты мог позволить себе... — Говорите со мной, а не переводите стрелки на своего сыночка, — Кастиэль выглядел очень злым. Настолько, что вокруг него в радиусе нескольких метров скопилась чёрная аура. — Если это не прекратиться, я вынужден буду сообщить обо всём социальной службе. — Так, всё, я устал выслушивать эти унижения, — это было похоже на спор двух баранов: никто не хотел никого слушать, но у всех была какая-то своя единственно верная точка зрения. — И этого лицемера, — Френсис махнул рукой в сторону Ната, — в своем доме тоже терпеть не намерен. Если ему так плохо живётся, то пусть собирает свои манатки и выметается из моего дома! — Отлично, — Кастиэль слишком быстро свыкся с этой мыслью. Естественно, это же не его родной отец из дома вышвырнул. — Великолепно, мы согласны. Везите нас собирать манатки. И Кастиэль, раньше, чем кто-либо смог сообразить, что нужно делать, схватил Ната за руку и затолкнул его на заднее сидение машины, устраиваясь там же. Френсис свои слова забирать обратно не собирался, поэтому тут же сел за руль, не заставляя себя ждать. Натаниэль — единственный, кто всё это время молчал — не знал, что ему надо делать дальше. До него вообще медленно доходило происходящее. Нат был уверен, что отец всего лишь погорячился (в конце концов, в ярости он и не такое мог выдать, так что привыкать не приходилось), что сейчас они приедут домой, что Френсис просто-напросто выставит Кастиэля за дверь, а сам примется воспитывать сына. Но пугающая атмосфера вопила, что это были не слова на ветер, а серьёзные угрозы, которые прямо сейчас, в этот самый момент, начинали обретать реалистичную оболочку. Дорога сопровождалась гробовым молчанием. Кастиэль поглядывал в сторону Ната каждые несколько минут, и Натаниэль чувствовал его взгляды кожей, пару раз порывался сказать что-то ободряющее, но тут же замолкал. Наверное, нутром чуял уязвимое состояние Ната. Староста же сидел и сверлил немигающим взглядом точку где-то в тонированном стекле. Он выглядел каким-то потерянным и излишне задумчивым, сейчас он явно выпал из реальности. И в таком состоянии, словно в тумане, он провёл всю дорогу. Происходящее доходило до него рваными картинками — вот Кас вытаскивает его за локоть из машины, вот ошарашенная мать провожает его взглядом до комнаты, вот его вещи, самые необходимые, летят в сумку. И тогда, Нат не знал, чем это можно объяснить, в его мозгу что-то щёлкнуло. Осознание собственной беспомощности сдавило горло, а злость заставляла руки дрожать. Помнится, тогда он даже позволил себе поднять голос на Кастиэля — чёрт знает, чем Нат тогда думал. Он кричал, задыхался от собственной злости, и Кас подумал, что вряд ли хоть кто-то видел старосту таким — с бешено горящими глазами, красными ушами и взъерошенными волосами. Он всегда, даже в самых стрессовых ситуациях, старался держать себя в рамках (хоть и не всегда у него это получалось), а сейчас, кажется, даже позабыл, что в доме есть кто-то, кроме них. Ведь они наверняка слышат сейчас каждое слово. Натаниэль не мог заплакать — такая роскошь казалась ему непозволительной. Хоть и хотелось сейчас закутаться в одеяло и спрятаться в своей комнате, чтобы никто его не видел и не трогал. И Кастиэль, наверное, понимал его состояние сейчас, потому что молча терпел все нападки и даже слова себе вставить поперёк не позволял, хотя так хотелось заткнуть старосте рот. Но скоро тирада закончилась. Натаниэля всё ещё трясло, уголки его губ подрагивали, но в глазах уже не было того сумасшедшего огня. Кастиэль, грамотно выждав момент, заключил Ната в объятия. Он боялся и где-то в глубине души был готов к тому, что его сейчас оттолкнут, но Натаниэль, видимо, совсем обессиленный собственными мыслями, лишь уткнулся учителю носом плечо. Наверное, он хотел услышать слова поддержки в устной форме, чтобы кто-то наконец-таки поставил его на место, вернул в реальность, успокоил, но, это было ясно с самого начала, у Каса вообще всё было плохо с выражением собственных чувств. И эти объятия, как ни странно, и тепло, разливающееся по всему телу, успокаивали лучше всяких слов.